Край нерассказанных историй

Грант никогда не был жадным. Еще ребенком, он знал, что нужно делиться. Если просят вежливо, то с улыбкой. Если силой, то молча глотая слезы обиды в спальне, пока никто не видит. Это было до появления Ремуса. — Ты с ума сошел? Они же в конец обнаглеют. Сейчас ты отдаешь им свои яблоки — украденные, между прочим, честным трудом, — а потом что? Отдашь им свою последнюю рубашку, потому что они попросили?! И Грант решил, что Ремус прав. Он вовсе не обязан делиться. Тем более если ему совсем не хочется. Только ему почему-то не казалось, что совет Ремуса можно было применить на практике во всех аспектах его жизни. Так, например, был Сириус, походивший на зуд между лопаток, который не замечаешь, пока не подумаешь о нем, а потом бесишься из-за того, что не можешь дотянуться. С Сириусом Гранту делиться не хотелось. Но приходилось, потому что «он очень крутой, вы бы точно поладили». Или это Сириус с ним делился, и Грант абсолютно точно не мог ни на что претендовать и был вынужден довольствоваться небрежно оброненными крошками. В любом случае, Гранту не нравилось. Ремус приезжал на каникулы — крошки рассыпались по столу, — и Грант просил его рассказать, как прошел год. И Ремус рассказывал. Мы с Сириусом, Сириус, Сириус, Сириус-сириус-сириус— кто-то упорно собирал лишнее влажным пальцем. Маленький Грант-муравей лишь успевал утащить в свою норку одну крошку, как стол снова становился чистым на долгое время, пока зловредный мальчишка опять не доставал свою булочку, чтобы съесть целиком и полностью, не оставив после себя ничего. Но Грант не был жадным. Ему хватало и этого. Пока однажды Сириус не исчез, оставив Гранту целого Ремуса, которого он мог съесть со всеми крошками. Грант ел всухомятку, давясь им. Грант наконец сумел дотянуться до зудящего места и чесал его, сдирая слой кожи и не замечая, как удовольствие сменяется болью. Он чувствовал себя ребенком, нашедшим припрятанную коробку конфет. Надо успеть съесть ее, пока остальные не заметили. Грант не станет делиться, это только его. Сириус вернулся так же неожиданно, как и пропал. А может, он все это время и не уходил никуда. Стоял в дверях, как уставшая мать, с укором наблюдающая за тем, как непослушный малыш запихивает конфеты себе в рот, размазывая шоколад по щекам. Не стыдно? Совсем ничего мне не оставил. И вот Грант смущенно протягивает Сириусу последнюю конфету — вот, это тебе, я все равно наелся, — или отдает последнюю рубашку — мне не холодно, и она идет тебе гораздо больше, — или сметает крошки со стола в ладонь — муравью никогда не удастся съесть целую булочку, это удел мальчиков, — и уходит, тихо закрыв за собой дверь. Грант никогда не был жадным. Но как же ему хотелось. Хотя бы раз.