Беспочвенные опасения

Припарковавшись прямо на чужой подъездной дорожке, Пол Малкроун глушит мотор и какое-то время сидит, уткнувшись лбом в руль. В Ричмонд Гарденс тихо, и энергии на то, чтобы посмотреть, не колыхнётся ли занавеска в окне миссис Корри, у Пола просто нет. Как и желания заходить домой, видеть его полупустое стерильное нутро, в очередной раз напоминая себе, какое пустое и бесполезное существование он влачит. После двух недель, проведённых с Бриджит, это ощущается ещё острее. Размышлять об этом сейчас совсем не хочется, но чем себя занять, придумать не получается: все распродажи уже закрыты, а мысль о том, чтобы наведаться в ближайший паб, Пол почти без рассмотрения отметает – денег у него на этот месяц осталось впритык. Такова уж жизнь принципиального иждивенца. Мысли о пабе вовремя напоминают ему о пиве (6 штук за 4.95€), которое он с выработанной годами предусмотрительностью припас в холодильнике, пусть по вкусу оно больше напоминает пиво за 2.95€ (если бы таковое существовало), однако если выпить всю упаковку враз, то есть неэфемерный шанс хотя бы напиться. Сейчас бы было весьма кстати. Пол задвигает мысли о нерациональном использовании ресурсов подальше и, в последний раз любовно сжав руки на руле, выбирается из машины. Не дойдя нескольких метров до входной двери, в вечерних густых тенях он замечает фигуру, устроившуюся прямо на пороге его дома. Фигура кажется знакомой, и пульс у Пола учащается. Худшие его опасения тут же подтверждаются, когда, приподняв голову, фигура косит на Пола маленьким глазом и делает щедрый глоток из наполовину пустой бутылки вискаря. Пол гасит в себе порыв немедленно озвучить незацензуренную версию реакции, которую у него неизменно вызывает один только вид Банни Макгэрри. Ещё минуту назад он наивно полагал, что его день уже не может стать хуже, но встреча с вездесущим копом – это уже слишком. Даже по его меркам. – Полли, мальчик мой, – с энтузиазмом, отнюдь не приличествующим ситуации, говорит вышеупомянутый служитель Гарды, едва заметив Пола. – А я уж заждался, всю жопу себе отморозил. Чем ты там в машине занимался? Пол тяжело вздыхает, смиряясь с неизбежностью предстоящего диалога: если уж вам не посчастливилось оказаться в фокусе внимания Банни Макгэрри, избавиться от последнего не представлялось возможным. – И тебе привет, Банни. Так ты бы предупредил, что нагрянешь с визитом. Или как вариант вообще бы не приходил. – Полли-Полли, гостеприимен, как и всегда. Банни растягивает слова и выглядит так, будто с трудом удерживает себя в сидячем положении. О его долгосрочном романе с крепкой выпивкой знает каждая собака в Дублине, но в такой кондиции за долгие годы их знакомства Пол видит его впервые, даже с учётом времени, проведённого в команде по хёрлингу. Хотя, справедливости ради, тогда он и бухал чутка меньше. Не то, чтобы это имело какое-то отношение к спорту. Вспоминать о прошлом сейчас хочется ещё меньше, чем о том, как некрасиво закончился вечер с Бриджит. Он понятия не имеет, почему вусмерть бухой коп сейчас делает попытку сидеть прямо на пороге его дома, и знать не хочет. А хочет запереться в доме с той самой упаковкой дешёвого пива, на которую, судя по всему, уже настроился, разогреть позавчерашнюю пиццу (ещё вчера он был готов списать её со счетов, ведь они с Бриджит хотели поужинать у неё, а может, чем чёрт не шутит, и сходить на последние деньги в кафешку). Надо признать, сегодня приоритеты у него меняются с удивительной быстротой. Он говорит: – И чем я заслужил такую честь? – Что, я просто не могу зайти на чай к старому доброму приятелю? – наигранно возмущается Банни. Пол не удерживается от ехидного смешка, руки у него сами собой складываются в кулаки. – А мы с тобой теперь значит кореша, да? Я ни во что не ввязывался, если что. Если у тебя имеется другая инфа на этот счёт, то можешь быть уверен, что тебя просто нагло наебали. Банни укоризненно прицокивает языком. – Ну-ну. Не стоит так напрягаться, Полли, ты же знаешь, я всегда за тобой присматриваю, – отставив бутылку на ступеньку рядом с собой, Банни ковыряется в карманах своей дублёнки, и после непродолжительных мучений извлекает на свет божий пачку сигарет и зажигалку. Ему удаётся поджечь сигарету лишь с четвёртой попытки, и это притом, что зажигалка кнопочная, – и не только за тобой, прошу заметить, мне важны все мои ребята! Как там, кстати, поживает твой приятель Фил Неллис? – говорит Банни как бы между прочим, делая глубокую затяжку. Пол с нескрываемым вожделением смотрит на то, как он медленно выпускает дым в морозный ноябрьский воздух – свой лимит по сигаретам он на сегодня уже исчерпал (три подряд были выкурены непосредственно после ссоры с Бриджит). Банни ловит его взгляд, и Пол краснеет, смотрит в просвет домов на бликующий вечерними огнями канал. А в следующее мгновение прямо в него прилетает пачка. Ловко поймав её на лету, он вытряхивает сигарету и бормочет невнятное «спасибо». – Хорошая реакция, – комментирует Банни, внимательно глядя на зажатую в его правой руке пачку, – с рефлексами у тебя всегда всё было в порядке. – А что, у Фила какие-то проблемы? – спрашивает Пол. Банни выдаёт усмешку из серии «А когда у кого-то из семейки Неллис их не было» и отвечает: – Не такие, чтобы ты забивал ими свою прелестную голову… – Я уже не помню, когда в последний раз виделся с Филом, – прерывает его Пол, – я бы сказал, что тебе лучше знать, коль скоро в число твоих хобби входит донимать своих бывших игроков. Я не контактировал ни с Филом, ни с Неллисами уже очень давно. У меня нет с ними никаких дел, ты же знаешь. – Ну охренеть теперь, прямо вспоминаю Мэдиган. То, о чём я осведомлён, и твоя версия событий всегда немного отличаются. Ты же знаешь, – отвечает Банни, буровя его взглядом. Пол пытается буравить его взглядом в ответ: он не может уже столько лет забыть, что этот человек одним своим вмешательством в одночасье лишил его шанса на лучшую жизнь, на возможность узнать, каково это – иметь настоящую семью. Тот самый человек, которым он когда-то восхищался. – То, что ты нас когда-то тренировал, ещё не даёт тебе права заявляться сюда, как к себе домой, и допекать меня расспросами о людях, которых я уже сто лет не видел! Только закончив свою гневную тираду, Пол понимает, насколько наивно она звучит. Банни – сам себе закон, и только он решает, когда у него на что-то есть право. Пол ожидает чего угодно: вспышки агрессии, ехидной отповеди. Чего он не ожидает, так это того, что Банни внезапно становится серьёзным. – Ты всё ещё на меня злишься? Злишься? Злишься?! Это, мать вашу, преуменьшение века. Внутри у Пола застарелая, не до конца притупившаяся с годами обида поднимает голову. – Ты не поверишь, аж руки чешутся, – выплёвывает он. Говорит он это, конечно, сгоряча. Перспектива ввязаться в рукопашную с наголову отбитым копом, дурная слава которого бежит впереди него (вероятно, спасаясь бегством), Пола нисколько не прельщает. Статья за нападение на сотрудника полиции, которая мгновенно аннулирует касающиеся его пункты завещания, представляется ему в таком случае ещё самым предпочтительным вариантом развития событий. Щелчком запустив докуренную сигарету куда-то в ночь, Банни поднимается на ноги. Пол напрягается, когда в пару шагов преодолев расстояние между ними, тот оказывается к нему лицом к лицу, храня верность своей раздражающей привычке стоять слишком близко к собеседнику во время разговора. В границы личного пространства Пола вторгается поистине сногсшибательная смесь запахов виски и ещё чего-то неуловимо отвратительного. – Так давай, не стесняйся, Полли, глядишь, полегчает, – говорит он, постукивая кончиками пальцев по левой стороне своего лица, тем самым как бы намечая место предполагаемого удара. Пол недоверчиво фыркает, усилием воли пытаясь не отстраниться. – Серьёзно, сержант-детектив? Это что, какая-то подстава? Где камера, где твои напарники? Банни разводит руками. – Никаких камер, – он издаёт презрительный смешок, – и тем более, млять, никаких напарников. Только ты и я, – но, посерьёзнев, добавляет, – я это заслужил. Пол смотрит Банни в глаза в поисках подвоха и заявляет: – Не собираюсь я тебя бить, иди проспись, Банни. – Я как долбанное стекло, – возражает Макгэрри, и в этот раз его язык даже не заплетается. – Знаешь, с тобой у нас был самый сильный состав за всю историю команды. Ты был лучшим, мог бы играть в первенстве. Если бы ты только захотел, – почему-то сейчас из его уст это раздражающе звучит не как сожаление о не случившихся возможностях, а как некая запоздалая мольба, адресованная непосредственно Полу. – Я пекусь о тебе ради твоего же блага. – И единственный шанс на нормальную жизнь ты мне тоже похерил ради моего блага? От резкого прилива адреналина горчит во рту и глухо стучит в висках. Он бьёт, в последний момент сдерживая удар, но рука, влекомая инерцией, продолжает заданную Полом траекторию, впечатываясь в лицо Банни. Банни остаётся на ногах. И задыхаясь от бессильной злобы, Пол утыкается кулаками ему в грудь. Так близко у Пола глаза начинают слезиться от резкого перегара, не иначе, потому что, задрав голову, Пол сквозь нечёткую пелену и полумрак глядит на усыпанное красными пятнами одутловатое лицо и, наверное, впервые замечает, как изменился за эти годы Банни Макгэрри. Не стал мягче по краям – на этот счёт Пол и не думает обольщаться. И всё же… На разбитой губе набухает капля крови, и ноги у Пола слабеют, весь адреналин покидает его тело вместе с подступившей к горлу дурнотой. Банни хватает его за плечо со словами: «Эй, Полли, не уходи тут у меня отключку». Неуловимым движением он прислоняет Пола к себе, удерживая в вертикальном положении, и Пол далёк от мысли сопротивляться. Тыльной стороной свободной руки Банни утирает рот, и затем с виноватым видом машет рукой в воздухе: «Извини». Пол понимает, что он имеет в виду. И всё же промелькнувшая в голове мысль о том, что кто-то будет извиняться за то, что ему разукрасили морду, кажется нелепой в своей абсурдности. И тут Банни говорит: – Мне очень жаль, Полли. Правда. Если бы можно было всё переиграть… – он горько хмыкает, – прости меня за всё. Мне жаль, что сломал тебе жизнь? Как вам такое в качестве извинений? Мысль о том, что он лишил его шанса на лучшее будущее, эгоистично стремясь удержать в команде, вызывает унизительное бессилие и, парадоксально, ощущение собственной нужности. – Ты можешь извинения свои засунуть себе очень глубоко, – говорит Пол, и, больше затем, чтобы сохранить себя в вертикальном положении, нежели по какой-то другой причине вцепившись в отвороты чужой дублёнки, наклоняется вперёд, в самый эпицентр ауры виски – и в попытке избавить себя от тревожащего зрелища, слизывает кровь. Банни резко выдыхает, и Пол прижимается к его рту вплотную, цепляет пересохшими губами («магия поцелуя» Бриджит уже давно как перестала действовать) нижнюю губу, отчего Банни тихо шипит. Это не похоже на поцелуй. Да и справедливости ради, Пол бы не позволил себе хоть на мгновение задуматься, что целует Банни-мать его-Макгэрри. Вкус непоцелуя оседает на языке металлом чужой крови, и Пол чувствует, как обмякает его тело, его начинает колотить от пост-адреналинового отходняка. Злости больше не осталось, она уступает место какой-то горькой обречённой усталости. Он утыкается носом в душный овечий воротник и говорит (больше себе, чем вездесущему копу): – Не могу я тебя простить. Но я тебя не ненавижу. Банни хмыкает и, взъерошив ему волосы на затылке, пьяно шепчет куда-то в висок: – Это радует, мальчик мой. Это радует. После чего начинает неспешно оседать на асфальт. В итоге Полу приходится уложить его у себя в гостиной. Портрет Фидельмы глядит на него с высокомерным презрением, пока он скидывает бесчувственную тушу на неудобный диван, который урвал на очередной распродаже. Его собственная ранняя версия, в окружении таких же ребят в униформе команды по хёрлингу, смотрит на всё это с печальным осуждением. Едва коснувшись головой ровной поверхности, туша принимается храпеть с громкостью и энтузиазмом реактивной турбины. Пол ворочается в своей постели, пока первые рассветные лучи не начинают пробиваться сквозь неплотную ткань штор. Он больше, чем уверен, что утром ненормальный ублюдок вряд ли вспомнит подробности их маленького злосчастного рандеву, но вот проснувшись у Пола дома с расквашенной губой, он может прийти к совершенно ненужным Полу выводам. А посему Пол решает свалить из дома до того, как Банни проснется. В машине он включает радио, и пока диктор новостей вещает о том, что в Темпл-Бар очередной отморозок был ранен в руку при попытке ограбления, но успел скрыться, он ловит себя на том, что не прочь бы снова услышать, как Банни Макгэрри извиняется. Он снова чувствует на языке вкус виски вперемешку с кровью, трёт глаза кулаками и решает, что должен хотя бы попытаться помириться с Бриджит. Он поворачивает машину в сторону хосписа Св. Кильды.