der Hoffnungslosigkeit

      Чайлд оглядывался, нервно улыбаясь, и не зная в какой угол ему забиться.       Выпускной в музыкальном училище был ожидаемо переполнен странной серой массой, которую он не то что на занятиях редко видел, а вовсе в лицо не знал. Директриса сияла жёлтыми зубами, фальшиво улыбаясь каждому студенту, которому вручала диплом. От деланно приторной атмосферы подташнивало, и он искал самый логичный способ покинуть это ужасное мероприятие, не наживая себе дальнейших проблем.       Но, как он и предугадал заранее, уйти незамеченным навряд ли получится, поэтому скрасить ужасный вечер можно бутылкой дешёвого портвейна, которую тот и потягивал, пытаясь слиться с тёмным углом, и глупо хихикая, ловя на себе осуждающие взгляды младшего брата и неодобрительные покачивания головой.       Он произносил одними губами, после этого уже демонстративно прикладываясь к бутылке: «отвали, молокосос».       Малышу Тевкру было не понять его отчаяния, которое он с успехом скрывал, запираясь в своей комнате и ссылаясь на репетиции экзаменационной программы, на самом деле, просто рыдая и сжимая нотные листы в своих руках, не зная, что ему делать со своей жизнью дальше. Вспоминая усталые глаза и сморщенный нос бедной библиотекарши, которая тупо смотрела на переклеенный скотчем сборник сонат, не находя в себе силы дать ему хорошую затрещину, за порчу государственного имущества, ему захотелось искренне улыбнуться. Хоть что-то он смог сделать в отместку за восемь лет испорченной жизни.       Кутаясь сильнее в пиджак, Чайлд удивлённо пробежался по этикетке портвейна глазами ещё раз, удостоверяясь в его отвратительности, и понимая, почему разбавленный спирт не греет.       Он вздрогнул от ощущения холода чьих-то пальцев у себя на спине, понимая что его очень больно ущипнули за поясницу, из-за чего он чудом не подскочил, чуть ли не роняя бутылку и делая себя центром внимания:       — Хватит напиваться, пожалуйста, — Тевкр попытался отнять из его рук бутылку, однако лишь раздражённо выдохнул, наблюдая за тем, как Чайлд поднял руку в верх, пользуясь преимуществом своего роста, — ты выглядишь просто ужасно жалко со стороны. У меня слёзы на глаза наворачиваются, я умоляю тебя, прекрати.       — Да ладно тебе, братишка, ты чего? — он снова отхлебнул, косясь в сторону брата, — Наслаждайся вечером и не отнимай эту возможность у других.       — Что бы сказала мать? — прошептал тихо он, вставая рядом с Чайлдом.       — Не переживай, скоро у тебя появится возможность спросить у неё об этом лично, — пьяно хихикнул Чайлд, — Будущего у нас с тобой нет, братишка. Нам осталось то, от силы годика два-три. — он похлопал Тевкра по макушке, ловя обречённый отблеск понимания в его глазах, — Такого идиота как я, никуда не возьмут. А уж учитывая особенности моего идиотизма, в его высшей степени процветания, то ничем кроме этой проклятой музыки я не интересовался. Я не знаю ни-чер-та. А сил и денег, чтобы узнавать что-то, у меня ровно столько же, сколько у тебя желания просыпаться по утрам. Думаю, первое время я буду работать в каких-то забегаловках, может даже и возьмут куда в приличное место, но ты же знаешь, чем это закончится. Я сойду с ума, или вскроюсь, или сопьюсь, не знаю, посмотрим по настроению.       Тевкр кивнул, смотря себе под ноги, скорее всего, пряча отблеск слёз.       Не то чтобы обучение в училище его как-то сломало, нет. Просто последние два выпускных класса на душе было так пусто, что не оставалось ничего, кроме как свыкнуться и отбивать грёбаные партии левой руки до синяков на подушечках пальцев. Чтобы расчленить долбаного Рахманинова своей пятернёй, чуть не сломавший фаланги, перелетая позицией для аккордов с одной октавы на другую, за ноты, написанные человеком с аномальной длиной пальцев.       Хотя Рахманинов, наверное, виноват и не был.       Он же не знал, что эти ноты будет учить невыносимо заносчивый мальчишка, пытающийся кому-то доказать, что он всесильный. Что он всё может. Что он на всё способен. Что он ебаный вундеркинд во всех областях, даже в не менее ебаной музыке. Эпизоды из детства, где он рыдал за роялем, когда не мог взять нужную высоту до мажора в первой октаве, ловя удивлённо-надменные взгляды одноклассников, заставляли обречённо поджимать губы.       Как оказалось, может он не всё, да и способен тоже не на многое. А до звания вундеркинда ему и вовсе далеко. Он просто оказался самым худшим в том, что получалось у него лучше всего. Поэтому его удел: слушать вызывающие тошноту и раздражение клише: «Очень умный и способный ребёнок, да только ленивый до невозможности», потягивать грёбаное вино в тени и смотреть на великих, унижаясь лишь от одного их давящего присутствия в помещении.       Кстати, о великих.       Чайлд удивлённо огляделся, понимая, что местного гения нигде не видно. Интересно, куда запропастились полтора метра высшей гениальности и музыкальной одарённости?       Куникудзуши был, на удивление, вовсе не студентом по обмену. Его мать владела какой-то очень крупной фирмой, филиалы которой были разбросаны как по всей России, так и по миру, в целом. Теоретически они были эмигрантами из Японии, видимо, влекомые суровыми российскими зимами, несчастными людьми и самым востребованным, но дешёвым депрессантом, нашедшим своё название в мелодично сливающихся пяти буквах: «водка».       В училище его прозвали сказителем, за потрясающие знание музыкальной теории, биографии и курса высшего сольфеджио. Сам же он, улыбаясь, называл себя Скарамуччей, ловя восторженные писки женской половины учащихся, когда на его щеке появлялась ямочка. А еще у него была поразительно контрастирующая с его внешним видом, но делающая его невероятно сексуальным, серьга в одном ухе.       Чайлд сам не знал, что возбуждало его в полторашке больше: то-ли его острый язык, то-ли эта грёбаная серёжка, а может и вовсе его мамашка, с таким нелепым именем Эи, и так не менее сексуально посмотревшая на него с отвращением и назвав его: «отребьем». Чайлд снова хихикнул, думая о том, что степень краха его психики можно было измерять по тому, насколько сексуальной ему казалась мать его сокурсника, щедро унижавшая Чайлда при каждой встрече по поводу и без.       Хотя поводом было одно его существование, отравлявшее помещение, в котором учился её драгоценный ребёнок.       Что же, с самобичеванием на сегодня точно стоит закончить, у него впереди ещё целая неделя, чтобы благополучно уйти в запой, ибо на накопленных три пособия, выплачиваемые, как единственному кормильцу, для Тевкра всё-таки удалось купить двухнедельную путёвку в какой-то детский лагерь у берегов моря. Этих двух недель должно хватить, чтобы поплакать в подушку, громко поорать на кухне, сильно матерясь, и найти хоть какое-то подобие постоянного заработка.       Чайлд всучил бутылку брату, резко отстав от стены и приложив руки к глазам, в которых всё начало переворачиваться на триста шестьдесят градусов, указал кивком в сторону выхода, бросая что-то о том, что скоро вернётся.       Удача не ждала его даже здесь, ибо, как оказалось, какая-то пара девиц решила, что решение поэкспериментировать с сексуальной жизнью в кабинке грязного и холодного казённого помещения — прекрасная идея. Поэтому шаркающими шагами, рассматривая по пути свои стёртые туфли, он медленно пошёл на третий этаж, слушая как за окном льёт, как из ведра, ужасный ливень, видимо своим присутствием, решив намекнуть, что день, как и вся жизнь, выпускающихся сегодня — откровенное дерьмо.       Он уже почти завернул в сторону заветных кабинок, когда услышал всхлип со стороны приоткрытой дверцы актового зала.       Удивлённо приподняв брови, Чайлд двинулся в сторону тёмного помещения, чувствуя, как желудок и горло горят от объёмов желчи, просящейся наружу. Прежде чем его глаза зажмурились от резкой смены освещения, ибо в помещении было так темно, что не спасало даже огромное окно в половину стены, открывающее вид на, вроде как, освещённую сторону города, откуда-то со стороны дальнего угла послышался ещё один всхлип, только куда более громкий. Наверное, рыдающий не видел, что теперь он не один, поэтому решил дать истерике полную волю, выпуская её наружу с достаточно громкими то-ли хрипами, то-ли стонами.       Когда он аккуратно подошёл ближе к человеку, на лице Чайлда впервые за сегодня отразилась настоящая эмоция. Шок коснулся даже его глаз, которые теперь широко смотрели на то, как Скарамучча, забившийся в угол, рыдал в одиночестве, вцепляясь в свои трясущиеся колени, и чем-то тёмным пачкая белые гольфы.       — Мышка, ты что-ли? Что это с тобой? — прошептал он, присаживаясь на колени, наблюдая за тем, как сокурсник в ужасе отскакивает и с треском ударяется о стену головой, с шипением хватаясь за затылок и отворачиваясь от Чайлда.       — Отвали, рыжий. — Чайлду вполне хватило пары секунд, пока тот ударялся головой, чтобы рассмотреть его лицо, которое было в, мягко говоря, не совсем презентабельном виде. Он смог разглядеть, по меньшей мере, один огромный синяк на левой щеке, и пару на другой, а так же размазанную кровь у носа, которой тот видимо и запачкал свои гольфы.       — Твоё лицо… Кто это тебя так? — спросил он тихо, аккуратно тыча в его плечо.       — Я не ясно, блять, выразился, чертила?! — зарычал Скарамучча, отодвигаясь дальше от Чайлда и обратно утыкаясь в колени, — Отъебись.       — Слушай, я понимаю что не моё дело и всё такое, но из-за крови и слёз, которые попали на твои синяки, твоё лицо вполне может распухнуть. Нужно приложить что-то холодное.       — Иди нахуй отсюда, я в последний раз повторяю.       И Чайлд действительно встал, только пошёл он к раковине, намочив несколько сложенных вместе бумажных полотенец, как и свои руки, в ледяной воде, и после небольшой борьбы с чужой стороны, которая не была особо яростной, приложил полотенца к его щекам, удерживая их своими ладонями и заставляя смотреть на себя. Глаза Куникудзуши, как и вся область вокруг них, были красными и мокрыми, что свидетельствовало о его недавней истерике. Из его горла всё ещё вырывались сдавленные звуки, а плечи, как и колени тряслись.       — Бедняга, сильно же тебе досталось. — прошептал Чайлд, с жалостью рассматривая его лицо ближе.       И тут Скарамучча будто взорвался. Его плечи затряслись ещё сильнее, а из глаз хлынули новые потоки слёз, которые тот попытался стремительно убрать кулаками, однако лишь вжал их в лицо, с хрипом опять впадая в истерику.       Чайлд не знал, почему на его глаза навернулись слёзы от представшей перед ним картины, не знал почему в каком-то странном порыве утешить, аккуратно притянул к себе трясущееся тело, и не понимал, почему Скарамучча сжал его руку, утыкаясь ему лицом в плечо, и зарыдал, как меленький ребёнок, с жалобно-протяжным «а». Гладя его по спине, Тарталья шептал какие-то банальные слова для успокоения, чувствуя как один рукав его пиджака промокал с каждым мгновением всё сильнее и сильнее, а предплечье немело от чужой сильной хватки цепких ладоней.       Это нехорошо. Наверняка Тевкр уже искал его, как и Скарамуччу искала его мать, или директриса, или кто еще его мог там искать. Его размышления прервал охрипший голос Скарамуччи, который с прерываниями в частые всхлипы, начал говорить:       — Это всё моя мать. Ей не понравилось, что я сдал экзамен по музыкальной теории на нетвёрдую пять, которую мне поставили лишь из-за неё. Она… Сказала, что ей стыдно называть меня своим сыном, что ей противно моё лицо, поэтому она, видимо, решила, немного разукрасить его, чтобы оно не было таким однообразным.       — Она ударила тебя сегодня первый раз? — спросил мягко Чайлд, не переставая гладить второго по спине.       — Нет, она била меня постоянно. Всё моё детство. Сколько я себя помню. — прозвучало тихое со стороны Скарамуччи, теперь просто плачущего.       — Вот оно что? И из-за чего она это делала?       — Каждый раз, когда её что-то не устраивало. Будь то неудачная попытка сыграть гаммы, или просто хамство, за которое она определяла даже неверный взгляд в её сторону. Ей всегда что-то не нравилось. Она всегда била меня. Обычно она не бьёт по лицу, потому что синяки на нём нельзя скрыть одеждой, но сегодня она разозлилась на публике.       — Мне так жаль, ты не заслуживаешь такого отношения.       — Я плачу не из-за боли. Я привык, что она бьёт меня и унижает. Для меня это уже ничего не значит. Мне просто обидно, что ей даже плевать на мои достижения, и всё, что она видит — это лишь мой недочёт. Что я опять не идеален.       Чайлд крепче сжал его в своих объятиях, невесомо касаясь его макушки своими губами.              — Тебе не обязательно нужны её слова одобрения. Такие люди никогда не меняются, им невозможно угодить, им всегда будет мало, как бы ты не старался, понимаешь? Её слова настолько необъективны, что ты уж прости, но твоя маман — ебаное чмо без вкуса. Ты гений, Скарамучча, — Чайлд завороженно смотрел на блеск чего-то непонятного в его взгляде, когда тот поднял глаза, — ты просто невероятно одарённый человек. То, как ты говоришь, как ты играешь на рояле, как ты рассказываешь музыкальную теорию, как ты строишь аккорды на сольфеджио, как ты поёшь на хоре и как ты аккомпанируешь скрипке — всё это доказательства твоей уникальности. Ты потрясающий музыкант, мышка, слышишь? Ты самый талантливый, одарённый, упорный и гениальный из всех, кого я когда-либо видел. Твоя мамаша может пойти нахуй, если она не ценит такой природный самородок. Тебя ждёт великое будущее, я не просто верю в это. — он наклонился ближе к нему, касаясь его носа своим и прошептал, — Я знаю об этом.       — Спасибо, ты… Я правда в трансе от твоих слов, это самое лучшее из всего, что я когда-либо слышал от кого-либо. Спасибо. — Скарамучча опять уткнулся ему в грудь, не замечая, что фактически полулежал на Чайлде, сидя у того на коленях.       Минуту тишины прервал голос Скарамуччи, по позвоночнику которого пробежалась волна тепла, когда Чайлд опёрся подбородком на его затылок и начал мягко гладить его по спине:       — Знаешь, ты… Ты первый, кому я рассказал о своей матери, я даже не знаю, что это на меня нашло. Просто…       — Тебе просто надо было выговориться и услышать правду, — подсказал ему Чайлд, улыбаясь, когда Скарамучча еле заметно кивнул его реплике, — я рад, что оказался человеком, который смог дать тебе это.       И внезапно Чайлд почувствовал на своих губах мягкое прикосновение губ Скарамуччи, с таким воодушевлением целующего его. Чайлд даже не закрыл глаз, ловя как ресницы Скарамуччи подрагивали, поэтому аккуратно взял его за щеки двумя руками, притягивая ближе к себе. То, насколько правильным ощущалось тепло от дыхания сокурсника в его рту заставило Чайлда почти задохнуться от чувства облегчения. Губы Скарамуччи были такими мягкими, что из его глаз скатилась одинокая слеза, из-за которой второй резко отпрянул, шокировано смотря на сокурсника, и медленно вытирая губы:       — Боже, п-прости. Я…Я не знаю, что сегодня со мной, я…       — Всё в порядке, ты можешь воспользоваться мной, — Чайлд прервал почти слетевшее с губ Скарамуччи тихое «что», кладя голову тому на плечо, и трясь лбом о ткань его рубашки, — в этом нет ничего плохого. Тебе не нужно извиняться или оправдываться, я понимаю, почему тебе нужно это. Поэтому просто воспользуйся мной, я не против. Я знаю как сильно ты жаждешь чьего-то тепла, — он приложил его руку к своей щеке, на которых начинали появляться все боле частые дорожки от слёз, — поэтому возьми всё моё. Я умоляю тебя, забери его, иначе я сгорю дотла.       И его губы снова коснулись лица Чайлда, собирая каждую каплю соли с его щёк, пока тот медленно расстёгивал его рубашку, нежно водя руками от его шеи вниз по позвоночнику.       И больше не имело значение ничего.       Ни всё понимающий Тевкр, с глухим звуком закрывший кабинет, слушая отчаянные реплики своего брата. Ни Эи, рьяно ищущая своего ребёнка этажом ниже. Ни то, что через пару десятков минут всё закончится, не успев начаться. И они вновь будут незнакомы, делая вид, что даже не замечают друг друга. Они снова будут вертеться в разных кругах, Скарамучча исполняя лунную сонату на каком-то пафосном мероприятии, а Чайлд обслуживая какого-то толстосума, с безэмоциональным лицом, из которого выжали все эмоции.       Значение имели только нежность, с которой они мягко раздевали друг друга и обжигающая щеки соль слёз, помогающая им согреваться в этот дождливый и невыносимо пустой майский вечер.