божества из таблетниц.

шань вертит в порыжевших от крови руках молитвенник: оливковая обложка, желтоватые листы, закладка – плетиво красных нитей. плечи болят будто начиненные талым льдом и колючками можжевельника. будто из них вместо крыльев растут цветущие ветви яблонь. мо и в самом деле чувствует запах, сладковатый дурман белесых лепестков и глаза у него стекленеют от ужаса. месяц был тихий, поразительно тихий прям до выжигающей пустоты, даже призрачный запах васильков перестал так сильно горчить на подкорке. утром асфальтированные кладбища застилал туман, стараясь скрыть откровенно обнаженное уродство, как когда мы покрываем локоть изувеченной матери черной клеенкой. мо готовил суп из чужих продуктов, продолжал пялиться в цифры, цифры продолжали расплываться, как капли от соевого соуса на одежде. старался не напиваться. от послевкусия снования чужих пальцев по ключицам и коленям все еще передергивало каким-то солнечным ударом и черными пульсарами в глубине мозговых полушарий. хотелось выломать чужие пальцы. хотелось их поцеловать. мо стряхивает с себя мурашки разъедающей плесенью, разворачивает молитвенник посередине, кровь оставляет следы на страницах, выделяет красным строфы молитв. бормочет что-то под нос сам не понимая какие слова произносит, просто хочется отогнать ужас, отогнать трех черных жеребцов, стоящих по углам комнаты. кровь – его. большинство по крайней мере, это подтверждает жгучая, жрущая боль алеющей расщелины над третьим ребром, там белая ткань кофты стала клубничной. мамы нету дом и это хорошо. нехорошо то – что через спину две глубоких царапины и некому их обработать. только слова тальком дрожат на губах в тщетных попытках исцелить искалеченное тело. иногда, когда шафран забивает дыхательные пути под завязку, девятым кадром проскакивают порывы насилия. такие неконтролируемые, что от них стены трещат и откалываются льдистыми осколками. так же откалываются кости и куски одеревенелой кожи. а его личный ночной кошмар плавит ребра серебром в манере владельца породистых псов найденных в самых злачных местах этого захолустья. ясный день среди грома. шаню всегда снится этот взгляд, эти каменистые руки сжимающие цепь, ноготь надавливающий на язык, заставляя вывернуть наружу желудочную пустоту и заполнить ее кислым газом цвета индиго. становится так хорошо, что мо почти близко к смерти, а после сам ею становится прирезая костяшками ключицу стоящей рядом мишени. стоящей там будто специально, уже держа нож наготове, чтоб вспороть защитную ауру и ржавую кольчугу. смех тоже серебряный, как набитые внутрь ушных раковин колокольцы. сорванный желудок можно было бы спутать с любовью, но слишком ясно ощущаются тиски ломающие лодыжки. боль отрезвляет от оставшийся кусок сознания, обгрызенный собаками со всех сторон. еще чуть-чуть и ничего не останется. в особо тяжелые времена сны мешаются с явью, как грязное болото с еще более грязным болотом, тогда мо переставал вообще что-либо понимать, что-либо различать, только старался не думать и не проникать глубже дозволенного, что значило – топтаться по мелководью. а в мелководье: мокрицы с зеленоватыми спинками, крабы с озверелым оскалом, донные рыбешки, мальки окуней и ступни в крови, и вода красится в розовый, такой нежно-нежно розовый, как вино, как рассвет. шань начинает выгрызать щеку кружевом. спина болит адски, пальцы – паршивцы, - в бинтах и пластырях, выпачканные травой, залепленные галаграфическими стикерами, – пробрались через трухлеющую столешницу, через две белесых стены, чьи шрамы заклеены плакатами с кейт буш и зе дорз, пробрались, отделившись от тела и набрали, как выбирают камушки из воды, чтоб выложить среди мха и магнолий, набрали номер, который почему-то выжегся на подкорке с первого 'звони если что случится, малыш мо', со второго 'или если хочешь позвать меня на свидание'. дальше: гудки маракасным щелканьем каблуков прокладывают дорожки синего порошка внутрь ушных раковин. – что ? малыш мо, все же решил позвать меня на свидание ? – голос тоже черно-белый, но таких насыщенных оттенков даже лучший из фотографов не выжмет из своего объектива. пальцы еле могли удержать телефон, резались дрожью об микросхемы. – нет, – голос скрипел так глухо, так рвано, что хотелось взвыть. – мне... он не успел договорить. – не слова больше я сейчас приеду, сиди не двигайся, выпей воды, если можешь. медикаменты есть ? стало гадко, что все настолько очевидно. – вроде да, – где-то трескались сосновые стволы, по ту сторону провода слышалось шебуршание одежды. так громко словно это происходило у мо в голове. – ничего, все равно возьму, – сердце почему-то взвыло от нежности и захотелось плакать, – ты главное дождись меня ? ты дома ? как слышишь ? – я дома, все хорошо, не беспокойся – ага, ебать, хорошо у него. сиди жди, отбой. дальше гудки упираются пулеметными дулами в прорехи между рыжих кирпичей. они рассыпаются, как размокшее печенье. разговор кажется наваждением, тем что застряло под мозговой коркой и зудит там неприкаянной пчелой с крестовидным жалом. мо кладет телефон на столешницу и вновь вертит в руках молитвенник. тот хрустит как осенняя листва и ощущается тяжелым бременем. пальцы почти трескаются, выдаваясь из-под кожи сосновыми щепками. шань скрипит зубами, стараясь не выпустить изо рта бледно-розовый дым вместе с жизнью. хотя какая разница куда его жизнь выскользнет. не все ли равно. она и так сквозится сквозь чужие пальцы. глаза начинают закрываться. медленно, как падает лезвие палача на шею осужденного, как звучит детским голосом отсчет до того, как мостовая взорвется пестрой хлопушкой. мо схватили за загривок и встряхнули так, что он харкнул кровью прям на святые тексты в стихах. стены стали ярче и ближе, хотя пузырьки кислорода все еще очерчивались кругами в воздухе, как в воде. шань взялся рассматривать стены своей комнаты, как впервые. болезненно яркие плакаты, треснувшие пластинки, окровавленный пластырь на спинке кресла, трещину в потолке, высохшую герань в горшке. все казалось столь пестрым, что аж неправильным. он поморщился. веки снова начали закрываться, теперь, чтоб не видеть этого, но резко подскочили вверх, как у игрушечной куклы, когда узловатые пальцы, корни бромелии, тряхнули за плечи. – не спи, – знакомы черно-белый голос. уже кажется посмертие. комната стала привычным полумраком, пустыми углами, кофтой наброшенной на спинку кровати, эластичными бинтами для лодыжек, комьями земли и мха на кедах. – говори со мной и не вздумай отключаться, – хэ звучал сломанным телевизором, словно из-под земли. мо грыз губы, чувствовал, как окровавленную ткань снимают вместе с кожей. – говори, давай, о чем угодной. перед глазами всплыла небесная гладь цвета плавленого ириса и быстро начала валиться на голову, как близится к мертвой мыше табун диких пони. губы – склеенные жвачкой и запекшейся кровью, точнее они сами уже жвачка и спекшаяся кровь. бело-красный ансамбль розового танцует фламенко. но мо как-то сумел привести из в движение, слабо осознавая, что происходит с его телом и сознанием, а они парили в крепких руках древесной стали, которые бережно старались не задеть раскроенные тряпки кожи. слова выкатились, выплеснулись на язык клубком пламени или наоборот чем-то ледяным. – в детстве, мы с матерью ходили в зоопарк. я не помню ничего, кроме дороги домой. мне на нос приземлился цветок сакуры, потом оказалось, что у меня на них аллергия. я помню, только чувство полного счастья, неразделимости меня и кустов, которые окружали аллею, которой мы шли. мне хотелось, что бы они росли сквозь меня. что бы я рос сквозь них. но я ничего не сделал. только стоял, сливался с асфальтом, пока мама не оторвала меня. кажется я пустил туда корни. пальцы дрожали интуитивно цепляясь за чужое плечо. дорога от комнаты к ванной рассыпалась следом из красных фантиков, которые иногда путались под ногами, а когда черный кросовок отталкивал их – проливались на стены клубничным соком. – я все думаю. если б я тогда не стоял, а сделал что-то, может тогда это было бы не бессмысленно. – ничего не бессмысленно, малыш мо, – голос хэ казался жутко далеким, и тающим, как желе, – просто смыслы меняются неумолимо быстро, потому что слишком много жизней мы проживаем в один день. он держал шаня чрезвычайно нежно, как ангел смерти несущий мертвого щенка к воскрешению. опустил на покрытый звездной пленкой пол ванной, бережно придерживая за плечи. прилипшую к спине кофту пришлось рвать на куски материи, разноцветные и как один гадко-грязные от запекшейся крови, и отмачивать от кожи спиртом. мо не кричал, хоть на задворках сознания боль была чистая и белая, всепоглощающая. глаза были распахнуты и перед зрачками танцевали искры лесными духами и выкорчеванными стволами ясеней. – я вижу, что все скоро кончится, – шаню неумолимо хотелось уснуть, улегшись не на побитый кафель, а на застывшую столетнюю смолу, ставшую раскаленным янтарем. – нет, ты бредишь, – тянь оторвался от спины, худо-бедно обработав и перемотав раны, взял лицо мо в большие крылатые ладони, заглядывая в глаза, – ничего не кончится, дурак. тише, тише, ты просто потерял много крови. он прижимался губами к рыжим бровям, впиваясь в них, как в спасение. – мне страшно, – мо бормочет неразборчивым ржавым скрипом, духи лесов протянули к нему узловатые пальцы, склонив на бок сияющие глазницы, – мне никогда не было так страшно. – ничего, рождение всегда больно. так сходят снега с горных наверший и так, наверное, сходят с ума. или влюбляются, что тоже – одна из многочисленных категорий безумия, самая сладостная из возможных. кровь на полу булькает, как лава, выбрасывая в причудливые очертания можжевельной кустистости. это не кровь мо и уж тем более не кровь хэ, просто кровь, вытекшая из-под слоев бетона на поверхность, залежалый след неудачливых самоубийц и любовников с пристрастием к бладплею. когда губы касаются других губ, робко, жадно, желая рассыпаться внутрь чужого организма, время тянется, как жевательная резинка, кровь бурлит не в жилах, а на полу рассыпанным кардамоном с границы 'там' и 'тут'. расстояние между губами тоже граница, сметенная в мгновение неутолимым порывом, рывком и раскатом грома. мо вжимается в холодный речной омут чужого рта, сжимая пальцами чужие виски, режа язык об резцы, на выдохе, что может стать последним. тянь даже пугается, обжигаясь как о свечой огарок, а пальцы у мо пахнут горелой листвой и землей перемолотой в уголь. он сглатывает, перекатывая кадыком горечь и нервность. в глазницах копятся слезинки, приправленные чужой кровью. яркой, киноварной. хэ отстраняет шаня, мягко давя на плечи, улыбается. – не усердствуй так, малыш мо, успеется, – сжимает чужое плечо, смахивая рукавом слезинку, – все успеется, а теперь тебе стоит отдохнуть, я тебя отнесу. мо даже не краснеет, только кивает с грустной улыбкой. вопрос не срывается с губ а вдруг не успеется ..? **** цзянь лежит на полу, на котором рассыпаны большие бусины жемчуга. некоторые закатились под спины, выгрызая в хребте полусферы обгорелых планет. луна поглощает белым светом половину пространства комнаты, увешенной картами звездного неба, ловцами снов и пучками по большей части бесполезных трав. пахнет приятно. цзянь старается лежать как можно ближе к лунной границе, но не пересекать ее, гиблое дело, откусит и выплюнет. в глазах кружится крохотный размером со зрачек космос, слишком пестрый, чтоб можно было его осознать. кончиками пальцев цзянь рисует хвосты галактик на потолке, пестрые, как косички с вплетенными в них нитями. одна такая у него рассаталась, рассыпалась на пол цветочной пыльцой. пальцы танцуют, как по нотам, на ногтях – облупленный лак, зеленый и розовый. цзянь пытается отправить космос из глазниц на потолок, чтоб можно было его как следует разглядеть, но не выходит, как ни старайся. – зря ты это затеял, от тебя же несет помешательством, – чжань бурчит с далекой кровати, на краю пышно обросшей плющами скалы. – я понимаю, что жизнь не сахар, но я ведь тоже этим дышу. цзянь виновато улыбается, отворачиваясь от потолка, голый матрас на котором лежит чжань оказывается совсем рядом. потому цзянь подползает к нему на локтях и целует чжаня в нос. – не я это выбирал, знаешь ведь. – знаю, – чжань гаснет, как вспышка на севшем телефоне, – прости, я просто волнуюсь. цзяню все равно, у него в голове звенят белоперые стеклянные птицы, перескакивают с ветки на ветку, но он все равно прижимается щекой к трухлым ребрам чжаня и ерзает ладонью в его волосах, перемешивая крупу и мысли. – это я должен извинятся, потому что ты дышишь моими выдохами, а следовательно – травишься. так что у тебя еще меньше выбора чем у меня. у меня хоть судьба, а у тебя только твое глупое сердце, – в звенящем ручье голоса ни капли сожалений, лишь нежность. – тоже судьба в каком-то смысле, не хуже и не лучше других. цзянь становится почти прозрачным и чжань сгребает в охапку зеленоватый туман, чтоб снова втолкнуть его в долговязое ангельское тело. робко касается пальцами чужой шеи, нащупывая на позвонках зарубцевавшиеся красновато-бронзовые руны. отметины. – пойдем на озеро, там лучше. – пойдем, – шепчет цзянь, отрываясь от чужих пальцев, часть тумана все-таки вылетает в приоткрытую форточку, а указательный палец на левой руке лишается трети ногтя. – мне все равно где быть уже. – знаю, – чжань скрипит печалью и шуршит, как старая книга, у него в карманах соцветия мать-и-мачехи, а курит он только ладан и застывший у колес ветер, носит в волосах шмелиные гнезда и нашивает на одежду с тыльной стороны косточки абрикосов. цзянь наклоняется, целуя золотистую складку на лбу чжаня. – не грусти, это хорошо хоть у тебя и другое мнение, – тянет холодную кисть, царапая тыльную сторону чужой ладони ногтями, – пойдем, не закручивай себя. чжань уже скрученный и сложенный в бумажного журавля по технике оригами, надрезами от листов на подушечках пальцев. он ловит чужой взгляд закутываясь в священный ужас, как в шаль из чистых серебристых нитей. ловить пальцами лунную пустоту вместо зрачков, когда убираешь со лба белесую прядь, ловить губами белесый туман вместо тела, касаться воды и ветра вместо бледных губ. но встает, цепляясь за ладонь, растворяющуюся жемчугом в океанской пучине, а после отпускает, потому что невыносимо больно и сладко. дым лавандовый, как от горных купален, где выжигается клеймо холодным эфиром. они выбираются через окно, второй этаж говорить не о чем. в карманах у цзяня – сигареты и ракушки, в карманах чжаня – бумажные журавли. когда тонкие подошвы кед трещат соприкасаясь с пыльной землей бусы цзяня звенят, как колокольчики, а тот смеется. так смеются прежде чем раствориться. ночь густая и безлунная, но видно в ней хорошо, как во сне. это и есть сон, въявь такого не увидишь. чжань так считает, потому что так проще. у любого кошмара один конец – пробуждение. ему это очень нужно. цзянь вытаскивает из широкого кармана зеленовато-синих штанов тонкую сломанную сигарету. у озера всегда много свечек впаянных в расщелины в камнях. цзянь поджигает сигарету на огоньке одной из них, та плачет сиреневым и дым тут же приобретает сиреневый оттенок. цзянь зажимает слом сигареты подушечками пальцев, чтоб хотя бы часть дыма попадала в легкие. он всегда ломает свои сигареты, всегда в одном месте, всегда в одно время. это такой же ритуал, как утаскивать шишки из всех лесов в которых побывал, или надрезать щиколотки, каждый раз, когда внутренний голос начинает шептать слишком громко. дым вытекает в раскол, как кровь вытекает из надреза. на ближайшем дереве с золотой вне зависимости от времени года листвой надпись, высеченная складным ножом: 'не теряйся в лиловых полях, выхода нет.' поздно. к сожалению поздно. чжань дышит чужим воздухом, звенящим и сиреневым, наполненным сладостным ядом, и опять плачет, очень тихо, просто глаза полнятся слезами и вытекают на бледно-синюю траву. он никогда раньше не плакал, завидовал, скрыто от себя самого, всем кто это умеет, а теперь вот, плачет, допрыгался. только голова болит, зудящее, оранжево. цзянь расшнуровывает кеды, ногти на ногах тоже выкрашены дешевым облупившимся лаком, когда лазурная вода озера без дна касается ступней лак начинает светится. цзянь оборачивается к чжаню, тянет ладонь. – пошли, а то ты совсем раскис. чжань вытирает слезы, тоже стягивает с ног кеды и опускает ступни в воду. его тут же тащат вниз, под слои лазури, к отсутствующему дну. задерживать дыхание нету надобности, под водой дышится так же свободно как и над ней, хоть и больно, жутко больно. слезы растворяются в воде красными ожогами из которых ткутся цветы, а длинные кружевные водоросли лилового цвета ласково оплетают за талию. плыть легко, словно летать среди небо похожего на желе. лазурное и местами красно-оранжевое. под водой есть дом, сотканный из света и тени и водорослей, заполнявших промежутки, они светятся бледно-зеленым, заменяя луну. там нету воды, хоть и воздуха в привычном понимании тоже, только клейкий сироп, которым очень легко дышать, залепляющий слезящиеся глаза и размягчающий напряженные судорогами мышцы. озеро – пристанище промежуточных, тех кто начал дорогу во тьму, но еще не прибыл по назначению, отравляющих свою кровь сиреневым сиропом или поцелуями с другими промежуточными. тут нет ни воли, ни осознанности, захочешь не отвертишься. так никто и не хочет, как не хочет договариваться со своей судьбой или со смертью на худой конец. никто не писал об этом ни книг, ни стихов, ни захудалой статьи в интернете на худшем из форумов. просто те кто знают – знают, остальные мимо. те кто знают расходятся во мнениях, призвание это или просто крайняя стадия употребления психоделиков, но вслух это никто не обсуждает, только бывает перебрасываются мыслями похожими на крик, когда терпеть уже нету сил, когда кожа срезается пластами или под сердцем расцветает такой особый цветок с шипами. только тогда, кричат, как орлы разбивая свои клювы в надежде на вечную жизнь. а бессмертны только поэты, тут уж ничего не попишешь. они, – один почти дошедший, второй просто невольный спутник, – опускаются на мягкий матрас застеленный лоскутными пледами и левкоем, пахнет тут индийскими благовониями и цветочными духами, приторный запах вечности. у цзяня на щиколотке золотой браслет, четыре длинных глубоких шрама и одна свежая багровая ссадина, или порез, если можно считать последствия намеренных плясок в можжевельнике пречинением себе вреда. чжань кладет голову ему на колени. у чжаня мигрень уже пятый день и никакие таблетки не помогают, только делают хуже, потому перед его зрачками пляшут толпы бликов-фей и хохочут, почти злобно. – тот рыжий мальчик, он ведь в тебя влюблен, не ошибаюсь ? – чжань сам не знает почему спрашивает, просто слова стучаться в сомкнутые губы, а это больно. – нет, – цзянь смеется и чжань все бы отдал, чтоб он смеялся постоянно, – ему казалось, чтр он был, но кому из нас так не кажется. чжань молчит, находит под одеялами медовый леденец и отправляет в рот, зная, что привкус у него как у сирени. – просто мы тянемся друг к другу, такая вот особенность, – цзянь достает из кармана еще одну сигарету не отсыревшую в воде и закуривает, зажимая пальцем трещину, – всегда находим в толпе и нам кажется, что влюбились, хотя на самом деле просто нашли утешение. – ты полчается меня тоже не любишь, просто находишь утешение ? – зубы от такого крошатся. цзянь склоняется к чужому лицу, улыбаясь, как самый нежный из убийц, и склоняет голову на бок. – дурак, – сердце щемит, – конечно люблю, как и всех остальных, даже немного больше, так что не волнуйся, я пройду это все с тобой, я так решил. и целует в усыпанный веснушками нос, словно прикладываясь к открытой ране. у чжаня копятся янтарные слезы в уголке глаза. пол устлан вязанными ковриками, орнаментами фиолетового и небесно-зеленого, рыжеватого и ярко-ярко-желтого. на ковриках, продавливая на них огрызок луны, стоят деревянные кружки со сливовым компотом на озерной воде. цзянь тянется к ним, одну беря себе, а другую протягивая чжаню, который берет ее дрожащими пальцами. компот, как компот, только немного печет под ребрами, саднит на щеках, а после все замораживает и греет, растапливает обратно. и становится все равно, правда все равно. цзянь улыбается и только качает головой, прижимаясь виском к чужому плечу. – ничего не бойся, – говорит, – это все к лучшему. кажется, он сейчас растает, становится таким прозрачным, что больно смотреть. но не исчезает, пока рано.