Осень горьких воспоминаний

      «Мы потеряли родителей, когда мне было четырнадцать, а моей сестре только исполнилось двадцать. Я помню, что сестра не плакала, она была эмоционально сильным человеком нежели я. Я плакал, очень громко, горько, и долго, так долго пока не пропал голос и не закончились слезы. Мы жили в нашем старом доме в городе Флагстафф, штат Аризона, моя сестра после окончания местного колледжа устроилась ассистентом в Обсерваторию Лоуэлла, мы жили обычной жизнью. Я всегда рисовал, всегда и везде. Мне не обязательно были нужны бумага и краски для рисования, я мог творить, чем и на чем угодно. Все стены в моем доме были изрисованы, родители не ругали меня за это и никогда не наказывали, они говорили, что это мой особый талант».       -Что это чёрт возьми такое? – Воскликнул Аарон, сжав в руке несколько листов бумаги. Все в баре оглянулись на них.       -Ты мне так всех клиентов распугаешь. Это именно то, что ты думаешь, - ответил Сэм, смотря на разорённого Аарона.       -Этот сукин сын решил рассказать свою душещипательную историю?       -Помнишь того журналиста, который хотел написать книгу?       -Да, больше года надоедал, Николс отказался с ним говорить, поэтому он хотел рассказать эту историю только с наших слов, но после того, как мы его посылали в течение года, он успокоился.       -Видимо не успокоился. Виктор Найманн, так зовут журналиста, он сказал, что после обнаружения тринадцатой жертвы Калигулы он решил еще раз попробовать связаться с Николсом, и к его удивлению, он согласился с ним встретиться. Они подписали контракт на написание книги, чуть ли не сразу. Но как он уговорил Николса на эту книгу, он не похож на того, кто любит рассказывать о себе?!       -Не знаю, он либо хочет подразнить нас, либо ему скучно, а может не может смириться с тем, что его начали забывать. Все тайны раскрыты, тринадцатая картина найдена, загадок связанных с его именем больше нет, так что решил увековечить своё имя в истории. В любом случае я в этом принимать участие не собираюсь.       -Я сказал тоже самое Найманну, когда он связался со мной пару недель назад. Я сказал ему тебя не трогать сейчас, пока ты занимаешься делом «Франкинштейна», не хотел, чтобы ты еще и об этом думал, дело и так не из лёгких было.       -Да, спасибо, мне точно не до мемуаров Николса было, еще бы взбесился и совсем концентрацию потерял.       - Этот Найманн упертый малый, думаю, он уже донимает парней в отделении и Пирса.       -Пирс только вернулся из командировки, настроение так себе, надеюсь до него он еще не добрался, надо предупредить, чтобы это не было сюрпризом, - с беспокойством произнес Аарон.       -Ладно, хватит об этом. Как твои дела? Выглядишь не очень.       -Нормально, не подстрелен, кости целы, рукоятка ножа ниоткуда не торчит.       -Твой безвкусный юмор говорит о том, что с тобой и вправду все хорошо, - усмехнулся Сэм.       - Безвкусный? Это обидно, знаешь ли.       -А если серьезно? Ты кажешься подавленным. Пора уже забыть о том что случилось. Ты поступил ужасно с тем человеком, но постарался все исправить, это конечно не может загладить твою вину, но все же… Это все цепочка горьких воспоминаний начиная со смерти твоих родителей и заканчивая ошибочной местью. Пора уже отпустить всё это. Сэм говорил так по-отцовски успокаивающе, что Аарону захотелось поверить в то, что обо всем, можно забыть и просто жить дальше, но это чувство длилось лишь мгновение. Стоило ему вспомнить о Леоне, о том дне, когда он сказал ему «Прощай», как от подступившего кома в горле начали слезиться глаза. Аарон схватил кружку пива и осушил ее.       -Я так понимаю, ты останешься сегодня на ночь?! – сказал Сэм, смотря на пустую кружку, которая еще меньше минуты назад была полной, - Майк, принеси еще пива.       -Несу босс, - ответил мужчина за барной стойкой. После еще трех кружек пива Аарон поднялся на второй этаж, обычно он ждал, пока Сэм закроет бар, за тем они вместе поднимались наверх, но он хотел побыть в тишине, а в баре забитым пьяным шумными полицейскими в отставке это бы не удалось. Размышления о Леоне, как и всегда занимали все его мысли, тоска, печаль, жалось, сожаление, злость, все это душило его. В попытках отвлечься Аарон достал из кармана смятые страницы, он не особо хотел читать это, но другого способа отвлечься от его главной одержимости у него не было. Он расправил листы и с неохотой принялся читать.       «Мы потеряли родителей, когда мне было четырнадцать, а моей сестре только исполнилось двадцать. Я помню, что сестра не плакала, она была эмоционально сильным человеком нежели я. Я плакал, очень громко, горько, и долго, так долго пока не пропал голос и не закончились слезы. Мы жили в нашем старом доме в городе Флагстафф, штат Аризона, моя сестра после окончания местного колледжа устроилась ассистентом в Обсерваторию Лоуэлла, мы жили обычной жизнью. Я всегда рисовал, всегда и везде. Мне не обязательно были нужны бумага и краски для рисования, я мог творить, чем и на чем угодно. Все стены в моем доме были изрисованы, родители не ругали меня за это и никогда не наказывали, они говорили, что это мой особый талант. После их смерти я начал рисовать еще больше, почти на всех домах в Флагстаффе были мои рисунки. Я был не общительным, у меня было пара друзей, но мы были не близки, так скорее собеседники в школе, поэтому это было единственным способом выразить свои эмоции, единственным способом показать свою боль остальным. Эти люди плевать на нас с сестрой хотели, но я все равно хотел показать им свою боль, но для большинства, я был лишь неизвестным художником-вандалом, на которого даже завели дело. Другие же и вовсе не замечали ничего, были и те, кто восхищался моими работами и в каждой искали скрытый смысл. Я всегда подписывался под работами алхимическим знаком воздуха, поэтому они прозвали меняя «AIR».       Время шло, пора было выбирать университет, меня приняли во все университеты, в которые я подавал заявку, но я ждал результатов гранта на изучение экономики в Калифорнийском университете. Мы с сестрой жили не бедно, но счета за обучение в дорогом учебном заведении сильно ударили бы по бюджету, а в посредственный университет она меня отправлять не хотела, моя сестра всегда говорила, что я слишком умный для этой школы.       Я все-таки выиграл грант, мы были счастливы, хоть я и не горел желанием изучать экономику, но к тому времени уже был реалистом, который понимал, что чтобы зарабатывать в качестве художника, нужна вселенская удача.       В девятнадцать лет я переехал в общежитие при университете. В моей жизни особо ничего не изменилось, кроме того, что теперь мне нужно было заботиться о себе самому, поэтому мне пришлось стать более собранным и аккуратным. У меня появилось несколько друзей подобных школьным, я улыбался им так же, был вежлив и показывал, что проявляю интерес к их разговорам. Лекции были познавательными, но интересными их трудно было назвать, нужно было просто слушать и запоминать, за тем применять знания, это я и делал. Как-то сосед по комнате с исторического факультета уговорил меня сходить на семинар по истории Древнего Рима и Греции, не знаю, что тогда со мной случилось, но я был поражен искусством греков и римлян, я и раньше все это видел, но почему-то именно сейчас это произвело на меня впечатление. После этого, все мои картины были лишь о Риме и Греции. Их одежда, украшения, архитектура, искусство, мифы, все это вдохновляло меня, и это помогло насладждаться каждым днем, в этом муравейнике.       Дорога домой самолетом занимала больше трех часов, да и занятий было много, поэтому я не так часто мог навещать сестру, а она приезжала ко мне всего раз. Правда поддавшись своей новой страсти, я не сильно рвался в Флагстафф. Я решил закончить учебу раньше и на время оставшееся до стажировки отправиться посмотреть Рим. ***       День, который положил начало моим кошмарам, я помню его в деталях, помню все о нем, погоду, людей с которыми разговаривал, лекции на которых был, вкус еды, все вплоть до того момента, когда секретарь с каменным выражением лица зашла в аудиторию, и сказала, «Уильям Николс, вам звонят, поспешите в секретариат». Тогда я понял, что что-то случилось с сестрой, с единственным человеком, который любил меня, и которого любил я. Звонили из полицейского участка Флагстаффа, они сказали, что нашли ее на обочине, «похоже что ее избили, а потом сбили на машине», когда я это услышал, то просто не поверил, голова начала кружиться, голоса окружающих отдавались эхом в ушах. ***       Когда я зашел в палату, я просто, я…       - Я говорил о том, как была прекрасна моя сестра?! Она была очень красива, у нее была лучезарная улыбка и синие как море глаза, она часто смотрелась в зеркало, каждый вечер подолгу расчесывала волосы. Она любила наряжаться, ее одежда и аксессуары, всегда были аккуратно разложены. Но человек лежащий на больничной койке… Это была моя сестра, точно она, и в тоже время нет. Ее лицо было изуродовано, половина тела была в гипсе, на правой руке, был огромный шов. Через неделю она пришла в себя, я знал, что она пока слишком слаба чтобы взглянуть на свое отражение, поэтому убрал из палаты все зеркала. Думал, когда она окрепнет, может, если пройдет немного времени, затянутся раны и спадет отек, может тогда, ее лицо…       -Я взял академ, чтобы ухаживать за сестрой. После того как она увидела свое отражение, ко всем внешним повреждениям добавилась еще и глубокая депрессия. Она не могла принять себя такой какой стала. Она отказывалась говорить, кто с ней это сделал, как бы я ее не уговаривал, она говорила, что это уже ничего не изменит и месть ей не поможет. Тогда я не понимал, что ей было важнее забыть обо всем нежели, добиться того чтобы преступники получили свое наказание.       Через пару месяцев гипс и бинты сняли, когда мы приехали домой, я хотел помочь ей подняться в ее комнату, но она отбросила мою руку и поднялась сама, медленно, хромая, она прикладывала столько усилий, чтобы преодолеть одну ступеньку, а их было намного больше. Мое сердце обливалось кровью, оно так болело, я задыхался от горечи смотря на нее, мою единственную любовь.       За запертой дверью она всегда плакала, не переставая рыдала, я слышал как по комнате летали ее вещи, звук ломающегося зеркала напугал меня, но я не двинулся с места, просто не смог, я сидел, мне было двадцать один, но я был таким же беспомощным, как и в четырнадцать.       С того дня она больше не выходила из комнаты. Я приносил ей еду, иногда она ее даже ела. Я сидел с ней, рассказывал истории про университет, в основном брал те, что случайно услышал, сам я в них никогда не участвовал. Я рассказывал ей мифы которые уже выучил наизусть, несколько раз предлагал ей посмотреть на звезды, когда у нее было настроение, то она подходила к окну и мы смотрели на них оттуда. Я знал, что она обожала звезды, поэтому и работала столько лет помощницей в обсерватории, хотя могла добиться большего в любом другом месте.       Я убрал из дома все зеркала, все что она еще не успела разбить, но я знал, что она прячет в ящике стола маленькое зеркальце, иногда она доставала его, а за тем несколько часов тихо плакала, но в один день она просто перестала плакать, я думал, что она справилась с болью так же как и я когда погибли родители, но ей стало еще хуже, жаль, что я тогда этого не понял.       На ней теперь всегда была белая длинная ночная рубашка с кружевами, она закрывала всё ее тело. Моя сестра просто лежала и смотрела в одну точку. Иногда она улыбалась, но это была уже не та улыбка, и дело не в том, что ее лицо было изуродовано, просто в ней больше не было жизни. Это длилось семь месяцев, все это время, я заботился о ней, со временем я перестал обращать на нее внимание, я больше не пытался поговорить с ней, не звал ее смотреть на звезды, я больше не смотрел на нее, я смотрел сквозь нее. Я так долго был лицемером, говорил себе, что для меня не имеет значение, как она выглядит, главное, что это моя сестра, но на самом деле для меня вместе с ее красотой умерла и она, моя любимая старшая сестра.       Еще один день, который нужно было пережить, рутинный долгий день, поначалу холст и краски спасали меня, но эта гнетущая атмосфера лишила меня и этой радости. Приближалось время окончания академического отпуска, и я не знал, что делать дальше. Сбережения заканчивались, мне нужно было искать сиделку и найти работу. Все планы, что были построены на десять лет вперед, рушились у меня на глазах. Но одним утром, проснувшись, я обнаружил, что мой дом вернулся в прежнее состояние, везде было чисто и убрано, так как убирала моя сестра, все было разложено на свои места. На мгновение я даже решил, что проснулся от долгого кошмара, затаив дыхание, я ждал, когда сестра выйдет из кухни и позовет меня завтракать, но этого не случилось. Я поднялся к сестре, она все так же лежала в своей кровати, но вся ее комната так же была убрана, все ее вещи разложены по своим местам. Каждый шаг ей удавался с большим трудом и через невыносимую боль, а она сделала все это…       Когда я посмотрел на нее, ее глаза так нежно улыбались, я подумал, что моя сестра наконец вернулась, и это было так, весь день она была прежней. Мы много разговаривали и смеялись, я забыл об этих муках, и думал, что она тоже забыла. Уже был поздний вечер, она выглядела уставшей, но все еще улыбалась, я хотел приготовить ей ромашковый чай, который она любила, но она отказалась, сказала, что хочет спать. Я собирался уйти, и чтобы убедиться, что завтра она останется такой же, сказал ей, «я рад, что ты стала прежней», после этих слов ее газа как будто потухли, потом она улыбнулась и сказала, «нет нечего хуже, чем существовать в увядающем теле, я была бы так счастлива если бы смогла покинуть этот мир молодой и красивой». Это были последние слова моей сестры. Она выпила всю упаковку снотворного, это изуродованное тело, которое погубило душу моей сестры лежало на кровати, а моя прекрасная Офелия давно уже ушла». «Аарон читал не прерываясь, по тому как текст был написан, он понял, что это слова Николса, а не пересказ журналиста». - Он бы не позволил чтобы кто-то исказил хоть слово, сказанное им.