Алгебра

Ободранный подоконник ледяной, до дрожи в коленях и стиснутой потрескавшейся ручки. Чернила на корпусе густые, противные, намертво впечатываются в пергаментную кожу. И плевать, что сразит цистит или похуже чего, что в бежевый капрон вцепится грубый невежественный гвоздь, что мать голос сорвет. Только бы в омуте оказаться, только бы в уши забилась густая тишина и ничего-ничего не слышать, чтобы мозгу ни единого звука обрабатывать не приходилось. Скрестить дрожащие ноги, уронить дешевую балетку на разбитый кафель и зажмуриться до пестрых клякс перед глазами — в ее стиле. Снова в опале. В опале Дане быть не нравится. Ребра себе выломать хочется, перемолоть и вытащить то, что так жить мешает спокойно. Чтобы не зудело, чтобы в складку не сгибаться каждый раз или в калачик не сворачиваться, сжимаясь до хруста костей. Потому что виновна, потому что та немилость, в которую она попала — результат ее собственного выбора. Даня быть достойной лишь гороха под изможденными коленками не хочет, отмаливания собственных проступков до помутнения рассудка в том числе. Вдруг хочется стать сильной. Стать святой супер-девочкой, обходиться без пресловутого сна, отдыха и еды, идеально выполнять каждое материнское поручение и собственную обязанность. Стать лучшей, впитывать в себя такую сладкую похвалу, хранить каждое сахарное слово в дальнем уголке сознания и места себе не находить из-за нежного защемления в области грудины. Пока только горечь на щеках и плотная муть перед глазами, дрожь в коленках и обжигающее гортань желание себе хорошенько прописать. — Ну подумаешь, а, одна лилипутская троечка,— показалось, что отлетела штукатурка. Даня отличилась мгновенной реакцией, в ту же секунду вскинув светлую голову и взглядом размазав испуг по чужому лицу. Вторая балетка присоединяется к первой. — Ну ты и шуганная, конечно. Постояла, почесала подбородок, слегка запрокинув голову. Взгляда не отвела. — У меня вообще огроменная выебистая двойка, я вот ей горжусь. Она обожает выебистые двойки рисовать, ты знала? Фаланга витиеватого пальца, унизанного сотнями разношерстных колец, касается отвратительно засаленной плитки на стене. Отводит взгляд, в отличие от Дани. Даня зрительного контакта не разрывает. Даня слизывает пузатую соленую каплю, незаметно подкравшуюся к потрескавшимся губам. — Ну, молчишь-то чего, детка? — уверенные шаги навстречу к заниженному подоконнику, свято верившему в то, что еще сможет простоять ближайшие пять лет. Асины яркие железки на подошве слепят намного приятнее наляпистых пятен при зажмуривании. — Ты хочешь сказать, что тебя мать даже за это в могилу свести готова? — Не в могилу, на заслуженный горох,— Когда Ася плюхнулась рядом, слова слишком сильно захотели сбежать из-под грудного заточения. Перечить им, конечно, бессмысленно, пустая трата времени. — Ты издеваешься, заслуженный? — Ну а какой еще? Асин взгляд источает вибрации возмущения, выбритая изогнувшаяся бровь — ярчайшего недоумения. Забавно (даже миловидно) подрагивает колечко возле выбритой полоски. В нос забивается по природе своей не сладкий, однако дичайше желанный аромат парфюма. — Девочка моя, ты и представить себе не можешь, насколько ты ментал иллнес. От «моей девочки» загораются слезы на щеках ярким пламенем, а в грудине на пару с завыванием едких слов самобичевания тянул свою песню Робби Скиннер. — Ты и представить себе не можешь, где бы я сейчас была без своей матери. — Ну явно же не в такой заднице, как сейчас. Ася достает вишневый «Чапман» из воздушного кармана брюк, витиеватые пальцы ловко выуживают сигарету. Дане нравится наблюдать за ней даже тогда, когда Асины губы с жадностью хватают эту самую паршивку. Даня знает почему, знает, что без Асиных захватов сигареты губами (или руками) кишки не свернутся тем самым образом, с той самой дрожью, которую она так желает. Нижняя Данина губа прячется за верхней. — Да я бы и не была так уверена, что ты бы в жопе вообще оказалась. Задымила ведь, пепельница, пассивную курильщицу из подруги делает. Завораживающий срам, позор и мерзость, которого Даня специально или не совсем полные легкие набирает. — Ой да кому оно нужно, не смотри на меня так, не спалят,— смотрит бессовестно, бессовестно отводит сигарету от бессовестных губ. — Или мы просто повесим все это безобразие на то мудачье. Бессовестно плывет улыбка по ее щекам, ведь Асины губы не могут не вторить дыму. Даня не может не вторить ей. — Вот это по-нашему. А то я уже испугалась, понимаешь, я без понятия где искать твою вечную улыбку. — Так ведь раз она вечная, значит и искать ее не нужно. — Ну,— острые плечи весело подскакивают, алюминиевая цепочка ключицы сладко обрамляет. Сигарета, испепеленная бесстыжей алой зажигалкой из пятерочки, измятая Асиными губами, улетела за кривую дверь одной из кабинки. — Все, ангел, я обезоружена и больше не пепельница. Иди давай сюда, а, хватит так страшно дрожать. И ангел идет, ангел чернилами кожу под цепочкой пачкает, пока дешевая пластиковая ручка все дальше от балеток катится. Ангел ноги поджимает, чудом избегает ржавого гвоздя и влажный нос прячет в Асину косуху. Становится откровенно, уже точно все равно (возможно, даже поебать) на крики мамины, на тройку эту поганую и кривую по алгебре, на затвердевший тошнотворный горох. Вину разъели, вину сожгли, разжевали и выплюнули, вина здесь больше не в удел. — У тебя такая довольная сейчас была улыбка, чесслово, как у Мурзика.