Хамелеон

Когда человек, замерев на бордюре крыши, говорит, что больше не хочет жить, не верьте. Не сочувствуйте ему и не говорите, что понимаете. Просто подтолкните его ближе к краю, и вы увидите в его глазах страх, поймете, о чем он думает на самом деле. Конечно же, существует малая вероятность того, что он действительно готов к смерти, но, скорее всего, он просто хочет, чтобы его спасли. Все мы нуждаемся в спасении. Каждый по-своему. Кто-то больше, а кто-то – меньше. Кому-то достаточно бросить спасительный круг и, дружелюбно отсалютовав, уйти по своим делам, а за кем-то приходится нырять на самое дно, торговаться с Хароном и выменивать чужую жизнь в обмен на свою. Я с самого начала был готов отдать за жизнь своего Хамелеона все, с первого дня упрямо пытался его спасти, только вот одна неувязка – из нас двоих в спасении нуждался не он, а скорее я сам, именно меня нужно было поднимать из безвоздушных глубин. Осознал я это, конечно, не сразу. Как и большинство заурядных людей, я до последнего не хотел признаваться в том, что у меня проблемы. Они были, они всегда есть, и понять это мне помог только Хамелеон. Он уничтожил меня и заново собрал по кускам, чтобы я тоже научился менять расцветку, стал таким же, как он – свободным. На мое перевоплощение ушло много времени, и сейчас мне даже странно вспоминать того, кем я был, странно анализировать произошедшие во мне изменения. А с чего вообще все началось? Точно. С плаката. Сколько себя помню, в моем букинистическом магазине на облезлой стене висел абсолютно бесполезный плакат с цветовой палитрой: по центру – круги, красный, зеленый, синий, внизу – градуировка и спектр. Весьма чудная для непросвещенного человека штука. На самом деле у меня было много плакатов – какие-то из них, чтобы скрыть трещины в стенах, вешал еще мой отец, но конкретно этот постер с палитрой крепили не мы, не знаю, откуда он вообще взялся, но я использовал его как часы – они измеряли не время, естественно, а мое настроение. Когда в жизни все было плохо, я смотрел на серый квадрат и убеждал себя в том, что все прояснится, что жизнь – градиент, и нужно лишь подождать, пока в приоритете окажется другой тон. В тот день, когда я впервые встретил Ынхёка, мое настроение было черным, и я настолько устал, что хотел смять плакат – он меня раздражал. Я уже не ждал перемен к лучшему и только надеялся, что не станет хуже. Банально. Полный раздрай. Мне нужно было отвлечься, развеяться, и заботливый друг повел меня в бар. Хотя заботливый ли? Почему люди вообще считают, что подобные места – идеальная альтернатива крематорию, где одиночество можно сжечь дотла? Там слишком шумно, слишком пошло. В моем магазине среди тишины и книг комфортнее в миллион раз. А бар, к слову, оказался второсортным гей-клубом. Мне не следовало там оставаться, но, кажется, я всегда поступал от обратного, даже если сам того не хотел. Ынхёк был самородком среди стекляруса. На первый взгляд он производил впечатление обычного танцора, одного из, но стоило мне посмотреть на него еще раз, как я уже не смог отвести глаз. Ынхёк выделялся. Не столько изящной фигурой и тонкой талией, сколько сформировавшимся характером и уверенностью в себе. Он был личностью. Не фальшивкой, в отличие от остальных парней, полирующих коленки толстосумов своими ягодицами. Другие раздевались, он танцевал. Другие флиртовали, он играл. Я видел насмешливый блеск в его глазах, видел улыбку. Видел и пропадал, понимая, что за него заплатил бы любые деньги, отдал бы все, лишь бы спасти. Не знаю, почему я решил, что его нужно спасать. Мне просто казалось, что ему там не место, что он должен жить нормальной жизнью – для себя, жить и ублажать себя. Или меня, но уж никак не этих отвратительных извращенцев, которые смотрели на него, как на мясо, с ленцой отсчитывали, сколько купюр заткнуть ему в задний карман. Я наблюдал за Ынхёком весь вечер, а он порхал – от клиента к клиенту, от сцены к шесту, от танцпола в бар. С каким-то отстраненным видом, с равнодушием, свойственным человеку, потерявшему все, в том числе и последний интерес к жизни. И в то же время он улыбался. Дразнил. Как будто ему не нравилось внимание, но нравилась власть, возможность вертеть не только бедрами, но и людьми, их слабостями, их желаниями. Он не был книгой, но мне хотелось его прочитать. Хотелось понять, что привело его в подобное место. Зачем он был здесь? И будет ли он здесь завтра? Я не успел. Не успел даже подойти к нему – меня опередили, я слишком долго стоял в углу, проклиная себя за нерешительность, опасаясь, что обожгусь. Все равно обжегся, только вот в ВИП-комнату Ынхёка повел другой человек. Он был там долго. Я все это время стоял у барной стойки, теребил в пальцах салфетку и не сводил глаз с двери. Ынхёк вышел, вытирая тыльной стороной ладони губы, и мне захотелось убить того, с кем он был. Наверное, я слишком давно нормально не спал или много выпил, иначе не знаю, откуда во мне взялось столько злобы, откуда появился такой навязчивый интерес. Нездоровый. Ынхёк был моим наваждением. Мне хотелось поговорить с ним, хотелось угостить его выпивкой, а лучше чаем – в другой обстановке и не один раз, и я даже попытался к нему подойти, но между нами мгновенно втиснулся какой-то верзила. – Деньги вперед. Ынхёк обернулся, услышав то ли сутенера, то ли охранника, и с интересом на меня взглянул. – Семьдесят тысяч вон за приватный танец, сто пятьдесят за отсос. Верзила говорил таким тоном, словно перечислял цены на выпечку. Вот это лимонный пирог, а это – трюфельный, здесь сверху вишенка, берете, нет? Я растерялся, машинально похлопал себя по карманам и замер – к Ынхёку приблизился незнакомый мне парень и сразу же провел пачкой денег по его груди, ухватился пальцами за шлевку на его джинсах, а затем медленно наклонился к его уху и что-то шепнул. Ынхёк, казалось, потерял ко мне всяческий интерес. Он улыбнулся, кивнул и, ловким жестом забрав деньги, пошел на сцену. – Дрочила, – бросил в мой адрес верзила и удалился в тень. Ынхёк прислонился к шесту и начал двигаться. Господь всевышний, как он танцевал. Мне стало жарко на первых нотах. Мягкая музыка обволакивала, увлекала, как звуки флейты, будоражила кровь. Мне было не по себе. Волнение, возбуждение, чувство тревоги – все это нанизывалось бусинами на леску, леска завязывалась петлей. Я жадно наблюдал за движениями Ынхёка, и в то же время мне хотелось закрыть глаза. Слишком откровенно, соблазнительно. Просто слишком. Его пластика сводила меня с ума. В памяти то и дело мелькали переплеты книг об искусстве – идеальные, точеные тела и формы на обложках, фотографии изящных скульптур. Ынхёк мог дать фору многим. Красивые ключицы, развитые плечи, подтянутый плоский живот и безупречная спина – мечта любого художника. Легкие, непринужденные движения – струящийся щелк. Я смотрел на Ынхёка и хотел видеть не целомудрие, нет, хотя бы расплывчатую тень непорочности. Минимализм. Самоуважение и толику ненависти к миру, который его довел. Но вместо этого я видел дерзость и равнодушие, видел, как он вертелся у шеста, как терся об него пахом, извивался, расстегивая на себе джинсы. Мне не казалось, что он получал удовольствие, ему было все равно. Автоматические, сотню раз повторенные действия. Он медленно прошел вперед, спрыгнул со сцены и на мгновение присел на колени того парня, который ему заплатил. Наклонился, прогнулся в спине, выпрямился и провел по своему телу ладонью, проскользнул рукой под резинку белья. Клиент, улыбаясь, облизнул губы, Ынхёк улыбнулся ему в ответ. А я сорвался и понял, что больше не могу на это смотреть. Во мне плескалось отвращение, шипела злость. Хотелось схватить Ынхёка в охапку и вытащить из этой клоаки, заколотить закрытую дверь, чтобы забыть и не иметь обратной дороги. У меня не было такого права. Он взял у того парня деньги, как будто так и должно быть, как будто это – норма. Я ненавидел мир. Ненавидел общество, которое сделало его таким. Мне срочно нужен был свежий воздух. На крыше оказалось прохладно. Я сделал глубокий вдох и закашлялся, в груди пекло, как будто я махом опрокинул в себя стакан виски и вдобавок закусил льдом. У меня за спиной, скрипнув петлями, громко хлопнула дверь. Музыка наконец-то стихла. Я подождал, пока успокоилось сердцебиение, и подошел к парапету крыши. Пара подростков, тискавшихся в сторонке, тут же бросилась наутек. Тишина. Одиночество. Я устал от всего этого, но еще сильнее я устал от людей. От их притворства и пошлой игры в хорошую жизнь. От наигранности и слепоты, появляющейся в моменты, когда нужно думать о проблемах, а не о том, что съесть или кого бы трахнуть. Ынхёк был жертвой механического общества потребителей, я – таким же. Должно быть, поэтому я и чувствовал между нами связь. Несуществующая леска – петля на моей шее начинала затягиваться. Я вздохнул, встал на низкий бордюр и, приподнявшись на мысках, перегнулся через парапет, посмотрел вниз. Ничего. Ни одного огня. Хотя не удивительно, в таком-то дрянном районе. – Здесь около десяти метров. Внизу – старая магистраль, давно заброшенная. Я не думал, что на крыше есть кто-то еще и резко дернулся, услышав чужой голос. Совсем рядом со мной стоял парень – соблазнительный и красивый. Недоверие полоснуло бичом, раздражение прижгло порохом. – Ты... – я обернулся и замер. – Ынхёк, – безразлично представилось мое наваждение. – Но разве ты не… Ынхёк вопросительно изогнул бровь, а я проглотил фразу. Незачем было говорить о том, что он обслуживал только что клиента. Не вслух. Иначе не получилось бы притвориться, представить его простым парнем, а не востребованным танцором гей-клуба. Слова всегда обретают особый вес, разрушают шанс на иллюзию. – У меня кофе-брейк, – сказал Ынхёк совершенно будничным тоном, и это сработало. Я мог вообразить его обычным клерком, мог представить на нем строгий костюм вместо изорванных джинсов и облегающей майки. Я сглотнул и вдруг понял, что стал изваянием. Это было непонятно и дико – я так сильно хотел остаться с Ынхёком наедине, так жаждал заполучить его в свои руки, а теперь абсолютно не знал, что делать. – Кофеин убивает, – сказал я первое, что пришло на ум, взглянув на бумажный стаканчик кофе. Ынхёк сделал мелкий глоток и, быстро пробежавшись кончиком языка по губам, наклонил голову, внимательно меня рассматривая. – То есть в прямом смысле. Он воздействует на те же участки мозга, что и амфетамины, и можно даже рассчитать смертельную дозу. Это примерно двести миллиграмм на каждый килограмм веса. – Мило, – Ынхёк хмыкнул и, отпив еще кофе, уселся на парапет, закинул на него согнутую в колене ногу. – Ты замечал, что самые интересные мысли приходят в голову, когда сидишь на краю крыши и прислушиваешься к ночному городу? Я проследил за направлением взгляда Ынхёка, и мне стало любопытно, что же он видел в кромешной тьме, что наталкивало его на размышления? Впереди ничего не было, а он прикрыл глаза и подставил лицо легкому ветру. Его губы тут же тронула слабая вымученная улыбка, а я мог думать только о высоте в десять метров и о том, что Ынхёк действительно сидел на краю крыши. Мне хотелось подойти ближе и подцепить пальцами один из торчащих лоскутов на его джинсах – подержаться, не дать упасть. – Слышишь? – понизив голос, спросил Ынхёк. – Он шепчет. – Что именно? У меня перехватило дыхание. Ветер ударил сильнее, а Ынхёк отставил стаканчик с кофе в сторону и встал обеими ногами на парапет. Я представил, как ветер ласкает его обнаженную кожу и мне резко стало не по себе. Ынхёк развернулся спиной к черной пропасти, и я машинально шагнул вперед – попытка поймать воздух, ухватить несуществующую слоеную нить. Ынхёк развел руки в стороны. Он, кажется, заметил, как дрогнули кончики моих пальцев. – "Стань свободным. Спрыгни". Мне было интересно, чей голос слышал Ынхёк. Действительно ветра или собственного безумия? Он казался мне странным, но почему-то именно это меня влекло, притягивало, как огонь, который разгорается от мелкой искры, а затем ширится и пожирает вселенную. Я напоминал себе песочные часы, в которых остановилось время, а Ынхёк с ловкостью дикой кошки прошелся по парапету, а затем спрыгнул. Назад на крышу. Только в какой-то момент он опасно качнулся, вскинул руки, и я рванул вперед, готовый в случае чего упасть вместе с ним в пропасть. Стать свободным? Ынхёк рассмеялся, увидев блеснувший в моих глазах страх. Его настроение мгновенно сменилось. – Ты здесь впервые? Я кивнул. Ынхёк снова развернулся, сделал шаг, и я оказался притиснутым к парапету. Не то чтобы я возражал – от Ынхёка веяло теплом и запредельным кайфом. Каким-то запретным, из числа тех, о которых я не читал в книгах. Уникальность. Ощущение надвигающейся катастрофы – вот что меня манило. – Нравится? – Нет, – немного хлестко, зато откровенно. Я облизнул губы, повторив жест Ынхёка. Случайно, необдуманно. Он улыбнулся и наклонил голову, рассматривая меня точно существо, сошедшее с красных страниц всеми забытого фолианта, а затем вдруг приблизился и замер всего в паре миллиметров от моего лица. – Весь секрет этого заведения в том, что нужно лишь уметь наслаждаться. Я почувствовал его дыхание, а затем кончик языка на своих губах. Мельком. Так пробуют незнакомую еду – острая или не острая? Ынхёку, кажется, нравилось поострее. Он опустил ладони на мою талию, чуть сдвинул футболку вверх и погладил подушечками пальцев обнажившуюся полоску кожи. У меня на зубах скрипнул песок, я затаил дыхание, но Ынхёк мгновенно заставил меня хватать воздух ртом – царапнул живот и резко расстегнул ширинку на моих джинсах. – Дышать и наслаждаться, – шепнул он мне на ухо, а затем встал на колени. Я зажмурился, представив, как он ударился голыми коленками о шершавый бетонный пол, дернулся, когда он стянул с меня джинсы, и даже попытался его остановить, но Ынхёк только перехватил меня за запястья и тут же коснулся языком моего члена. Я горел. Мне казалось, что меня запихнули в жаровню. Пошевелиться не было сил. Хотя были, конечно, это скорее лишь отговорка, попытка себя оправдать. На самом деле я не хотел шевелиться – Ынхёк слишком умело двигал языком, слишком приятным было тепло, разливавшееся по моему позвоночнику. Ынхёк отпустил меня, как только почувствовал, что я расслабился, и сразу сжал мой член у основания, начал помогать себе еще и рукой. Пришлось упереться локтями в парапет и прикусить нижнюю губу, чтобы сдержать стон и не вцепиться пальцами в его волосы. Меня пожирало пламя, я не понимал, что творил. Я ведь собирался спасать Ынхёка, но при этом позволял ему мне отсасывать. Искушение оказалось сильнее меня. Ынхёк оказался сильнее. Я старался не думать о том, сколько до меня у него было клиентов, и был ли клиентом я. Дышать и наслаждаться. Я задыхался, но это не мешало мне получать кайф, прикрывать глаза от удовольствия, глотать стоны. Ынхёк был хорош. Пара четких движений, и мое тело скрутило судорогой. Я кончил в его ладонь, захлебнувшись стоном, дернулся и столкнул локтем бумажный стаканчик с кофе. Тот сорвался с парапета вниз, и через пару секунд раздался глухой стук. Я поморгал, пытаясь прогнать потемнение в глазах от только что испытанного оргазма. Осознание ситуации и момента медленно окутывало меня пленкой страха. Ынхёк хмыкнул. Он легко поднялся и, выпрямившись, облизнул пальцы. – Добро пожаловать в клуб, – сказал он и быстро застегнул на мне джинсы. – Мое имя – Донхэ. Ынхёк никак не отреагировал. Не взял с меня денег, не выставил счет, ничего не сказал насчет моего имени. Только улыбнулся и, отряхнув изорванные джинсы, ушел. Как будто ничего не было. Только я знал, что было, знал, что после такого уже не смогу уснуть, не смогу забыться. Ынхёк сказал: "Дыши и наслаждайся". Легко и просто. Вдох. Выдох. Я попытался, но без Ынхёка эта система, кажется, не работала. Я мог выдохнуть, но не мог вдохнуть. Воздуха катастрофически не хватало, меня колотила мелкая дрожь. Это было странно, но всем нам время от времени нужна встряска, маленькая катастрофа, а за ней – катарсис. Моей катастрофой стал Ынхёк, и я был не против.