Хамелеон

Говорят, понять человека можно по его личным вещам. Я смотрел на коробки, оставшиеся в моем распоряжении после сноса магазина, заменявшего мне дом, и не хотел верить в то, что в них с такой легкостью влезла вся моя жизнь. Коробок было мало. Одежда, старый альбом с семейными фотографиями и несколько памятных безделушек. Две бесполезные книги, чудом избежавшие конфискации. Стол, на котором мы с Хёкдже занимались сексом, и который рабочие любезно выставили на улицу под мои коробки. Плакаты, очевидно не представлявшие ни для кого ни малейшей ценности. Все. Остальное стало пылью или обломками, возможно, горсткой золы. Мебель спустили с молотка, по вывеске прошлись бульдозером, но во всем этом был один плюс – я избавился от долгов и перестал быть кому-либо должным. В том числе самому себе. Я лишился магазина, а значит, лишился и возможности о нем заботиться, больше не мог продолжать дело отца. Странно, но больше всего в этой ситуации меня ранило то, что я абсолютно не знал, что теперь мне делать со своей жизнью. Хёкдже пустил ее под откос и свалил из города – об этом я узнал от его секретарши, когда приехал, чтобы поговорить. "Поговорить" – официальная версия, на самом деле мне, конечно, хотелось его избить. На тот момент я полагал, что Хёкдже все-таки разрушил мой магазин из-за злости, из-за желания отомстить, ведь я задел его за живое, а он этого не любил. Не любил, когда к нему подкрадывались тихо-тихо и пытались его изменить. Ему не понравилось, что я – человек без воли – указал на его двуличие, и он решил порисоваться своим влиянием, растоптать меня одним каблуком. Глупо и слепо. Я заблуждался, но тогда еще был наивным и был потерянным, и больше всего хотел выплеснуть на кого-нибудь свою боль, передать разрушительную эстафету крайнему. Я искал Хёкдже, как буддистский монах ищет для себя смысл. Его секретарь передала мне маленькую коробку и вызвала охрану, чтобы меня успокоили и вывели вон. В коробке оказались деньги. Сначала я не понял, что это могло бы значить, но затем прикинул, что это примерно столько, сколько я заплатил Ынхёку за время всех наших встреч, и рассмеялся прямо посреди улицы, как настоящий псих. В коробке лежали часы, которые я когда-то забыл в клубе, пара билетов на игру в футбол – мой подарок Ынхёку, а еще визитка: номер телефона и всего одна фраза: "Позвони, когда вернешься". Визитка удивила меня сильнее прочего. Я чувствовал себя сбитым с толку. Когда вернусь? Откуда вернусь? Мне ли это или бумажка с номером случайно попала к остальным вещам? Зная Хёкдже, фактор случайности можно было не принимать во внимание, но других объяснений у меня не нашлось. Очередная загадка сфинкса, насмешливый каменный взгляд. Я попробовал позвонить сразу, надеясь вычислить Хёкдже, но номер не отвечал, и я разозлился: подхватил коробку и поехал в клуб. Там об Ынхеке не слышали уже около месяца и почти успели о нем забыть. Нашли замену. Парень был молодым, симпатичным и гибким, но совершенно пустым. Похожим. Я заплатил ему деньгами Ынхёка и отволок в ВИП-комнату, швырнул на диван. Парень, кажется, слегка испугался, когда я закрыл дверь на замок. Он выставил перед собой руки, посмеиваясь, надеясь превратить мои действия в шутку, но я не слушал, только смотрел на его блядский рот и, думая об Ынхеке, безумно хотел раскроить костяшки пальцев об его зубы, разбить его губы в кровь. Не знаю, откуда я нашел в себе здравый смысл и почему не стал этого делать. Должно быть, вовремя понял, что проблема совсем не в нем. Просто логичным казалось вмазать кому-нибудь со всей злости, получить пару ударов в ответ, чтобы потом отшатнуться в сторону и, выпрямившись, полной грудью вдохнуть, закашляться от реальности. Слишком уж сильно все напоминало дурной душный сон. Я остановился, когда оторвал пуговицу от рубашки парня: всего лишь схватил наглеца за грудки, а он дернулся и, ударившись, опрокинул лампу. Свет мигнул, пуговица несколько раз подскочила в воздухе и закатилась под стол. Спряталась. Мне стало тошно от самого себя, я отпустил парня, отступил назад и, спотыкаясь, сбежал. Впервые. С того самого дня я только и делал, что убегал – от самого себя, от людей, от эмоций. Пока не устал. Оставив свои немногочисленные вещи у друга, я уехал в пригород. Сеул мне осточертел. Я надеялся, что в маленьком городе смогу уединиться, разобраться в своих мыслях, понять, чего же хочу. Искал легкий путь, может быть, но невольно пошел в обход. Хёкдже сказал, что человеку по-настоящему нужно лишь то, что умещается у него в карманах, и, кажется, я понял его слова. В моих карманах были деньги, удостоверение личности, пара кредиток и разрядившийся телефон. Бутылка воды в рюкзаке, немного еды и толстовка, а о большем мечтать не пришлось. Я остановился в дешевом придорожном мотеле и несколько дней провел взаперти. Пытался выспаться и перестать думать о Хёкдже, но вместо этого вертелся в постели или беспокойно смотрел странные сны. Обязательно с его участием. Когда-то я вычитал, что сны – не что иное, как проекция воспоминаний или визуализация ожидания, поэтому понимал, что корень всех проблем – у меня в голове. От этого понимания не становилось лучше, зато синяки у меня под глазами делались все темнее. Решение напиться пришло спонтанно и сразу исчезло, как только я заглянул в ближайший, потрепанный временем и разборками байкеров, бар. Мне надоели чудовищно розоватые стены номера, поэтому я все же присел за барную стойку и заказал воды. Бармен хохотнул, но быстро просканировал мое мрачное настроение и добавил льда в высокий бокал. Я водил по стеклу большим пальцем, соединяя капли конденсата в звездный узор, отстраненно слушал музыку, а мыслями пребывал далеко, в Сеуле, в баре, где все началось. Мой диафильм с Хёкдже плыл перед глазами размытыми кадрами, набирал скорость в такт музыке и мелькал, быстро, неистово, вызывая панику, дрожь, тревогу. Меня знобило, но я все равно сделал глоток воды. Ледяная – настолько, что зубы сводит. Я поморщился и встряхнул головой. То, что надо, в самый раз. В диафильме остался всего один кадр – Хёкдже, опрокинувший ведерко со льдом, и подтаявший кубик у него в пальцах. Я послушал еще две песни и решил, что пора уходить, когда рядом со мной присел незнакомый парень. Он смотрел на меня пристально, так, будто я должен был его знать и радоваться нашей встрече, но я отвернулся и снова отпил воды. Парень усмехнулся и тут же выхватил бокал у меня из рук, повертел его, рассматривая на свет, а затем поднес к лицу и принюхался. – Вода? Серьезно? Приятель, когда хотят забыться, заказывают что-то повеселее. Парень почти с презрением опустил мой бокал на столешницу, а затем поднялся, забрался на стул и, ловко перепрыгнув барную стойку, подвинул бармена. Тот только бросил недовольное: "Хичоль, ты задолбал" и продолжил полировать стекло. Хичоль широко улыбнулся, послал ему поцелуй, а затем вытащил две бутылки с ликерами и, открыв, сразу из двух рук щедро плеснул в мой бокал. – Ангельские сиськи, – с гордостью объявил он и, подтолкнув бокал, окунул в него красный зонтик. – Ну, вариация. Ошарашено уставившись на Хичоля, я пытался понять, могли ли мы быть знакомы. Он легким жестом откинул с лица прядь черных волос и, наклонившись вперед, уперся локтями в стойку. Металлические цепочки на его шее, качнувшись, звонко ударились о ликеры, футболка слегка задралась, и бармен, вздохнув, пробежался взглядом по его пояснице. – Пей, это за счет заведения, – Хичоль налил себе чистой самбуки и, стукнув дном бокала о бок моего, одним глотком опрокинул в себя спиртное. Хичоль привлек меня тем, что был свободным. Независимый музыкант, он писал странную, порой дикую музыку и временами с кем-нибудь спал – за деньги или дорогие подарки, ради связей и совсем изредка – по любви. Иногда он от скуки курил легкую травку, разбивал уличные фонари или спаивал случайных встречных, чтобы развести их на выпивку и кошелек. Каждый его поступок был вольной вариацией былых безумств, но ни один из них он не пытался замять или скрыть, и именно это делало его свободным – он не сдерживал себя, а поэтому получал, что хотел. Меня с ним связывало только то, что мы оба оказались в одной глуши. Он точно также приехал в пригород не думая, наугад, чтобы сменить обстановку и написать несколько новых песен. С Хичолем оказалось весело: мы катались по городу, танцевали в клубах, мне было некогда думать о Хёкдже. И только спустя пару недель я понял, что Хичоль во многом был его копией, а значит, я, скорее всего, просто пытался его кем-нибудь заменить. Мне стало страшно, когда я осознал, что наступаю на те же грабли, верчусь в чертовом колесе. Что я делал со своей жизнью? У Хичоля была музыка, а что было у меня? Я не знал, и это снова вселяло ужас. Решив, что нужно что-то менять, я нашел работу. Быстрее и проще, чем ожидал. От книжных я пока держался как можно дальше, но понимая, что умею только продавать и консультировать, устроился в мюзик-рум. Там меня и нашел Шивон. Не знаю, что он во мне увидел, но его открытые ухаживания тоже отвлекали меня от проблем. Признаю, это выглядело отчасти эгоистично, но общество Шивона мне действительно нравилось, он был прямой противоположностью Хёкдже – искренним, теплым, другим. Он ждал меня после работы, чтобы отвезти поужинать, звонил по утрам, а потом, когда закончилась его бизнес-командировка, предложил вместе с ним поехать в Сеул. Я обещал подумать и, наверное, согласился бы, если бы только не застукал его с Хичолем и в очередной раз не сбежал. Я не злился на Шивона, в конце концов, я его не любил. Хичоля винить тоже было бессмысленно – наверняка Шивон стал очередной вариацией, а может, тем редким случаем, когда "по любви" – Хичоль ведь не просто так задержался в пригороде. А где задержался я? На каком этапе? Разочарование и усталость навалились так резко, будто я шел по льду и вдруг оказался под его толщей. Я устал и слишком сильно хотел опустить руки. Я лежал в своем номере и хватал воздух ртом. Его почему-то казалось катастрофически мало, и я никак не мог надышаться, не мог успокоиться и перестать себя изводить. Собственное существование казалось мне каким-то бессмысленным, затуманенным, игра в таком глупом виде явно не стоила никаких свеч. Я пытался придумать, куда двигаться дальше и вдруг понял, что мне нужен шепот ветра. Хёкдже ведь говорил, что самые неожиданные мысли приходят над краем пропасти, и я резко захотел это проверить, испытать на себе. В мотеле было всего три этажа, поэтому высота от земли до крыши оказалась маленькой. Я не боялся, внутри меня ширилась пустота. Она раздражала, ее хотелось выковырять хоть ложкой, поэтому я, не колеблясь, забрался на парапет. Легкий ветер, ночной воздух, глубокий вдох. Я закрыл глаза и развел руки в стороны, прислушался к собственным мыслям. Ничего. Пустота. Я ждал. Долго и мучительно, но ничего не менялось, и мне надоело ждать. Я резко выдохнул и, открыв глаза, посмотрел вниз. К дороге подъезжал чей-то автомобиль, и меня вдруг ослепил яркий свет фар. Я сдавленно охнул, качнулся и, накренившись вперед, понял, что не хочу свалиться и встретить такую бестолковую смерть. Мое сердце колотилось как сумасшедшее, пустоту внутри заполнил животный страх. Я взмахнул руками, снова шатнулся, на этот раз в обратную сторону, и больно упал, ударившись локтями о жесткий бетон. Лежа на спине, я смотрел на синее небо в редких прогалинах звезд и вспоминал нашу первую с Хёкдже встречу. Забавно, что даже в момент на грани я думал о нем одном. Я снова попытался нарисовать свое будущее, но без Хёкдже оно было необозримым, и до меня, наконец, дошло – я без него не мог. Мне было смешно и одновременно хотелось плакать. Что стало с Хёкдже за время моего отсутствия? За эти месяцы он мог найти себе новое хобби, разрушить еще чью-нибудь жизнь или вдохновить на изменения. Я снова чувствовал ревность, слепое желание и азарт. Я больше не хотел убегать. Я хотел догнать. Поймать Хёкдже, оказаться с ним на одном уровне, если нужно, вытряхнуть из него дурь и заставить показать свои истинные эмоции, убедиться в том, что все уловил. Оглядываясь назад, я иначе оценивал его поступки, уже не мог ни в чем обвинять. Моя одержимость вернулась, но теперь я знал, как ее контролировать, знал, что всего добьюсь. Пришло время найти для себя настоящий дом, пришло время настоящего Хёкдже. Приехав в Сеул, я первым делом отправился к своему другу и перетряс все коробки личных вещей, чтобы найти одну единственную визитку. Она все еще была там. Замятый угол, номер телефона и две строки: "Позвони, когда вернешься". Я перечитал эту фразу четыре раза и, пригладив трещину у края визитки, глубоко вдохнул. Хёкдже знал. Раньше меня знал, что я сбегу, а потом захочу вернуться. Всему свое время? Пожалуй. В тот момент я был бесконечно рад тому, что Хёкдже оставил для меня ключ. Нить Ариадны, в которую я вцепился. Набирая номер дрожащими пальцами, я чувствовал волнение, смятение и легкий страх. Вдруг он меня не дождался? Вдруг уже потерял интерес? С Хёкдже такое вполне возможно, зачем ему я? У него есть золотая клетка, склеп со скелетами и дорогие часы. Я почти слышал, как острые стрелки отбивали время, напоминая о том, что у меня по-прежнему ничего нет. На что я потратил почти полгода? Куда они утекли? Осталась последняя цифра, но вместо вызова я нажал на отбой и, откинувшись на спину, растянулся на деревянном полу. Неопределенность обожгла раскаленными углями, на мгновение мне показалось, что я стал старым собой – человеком, готовым сдаться. Нет уж. Я резко сел. Последние события научили меня тому, что лучше пожалеть о том, что сделал, чем о том, что нет. Нервно постукивая углом визитки о половицу, я повторил набор. Хёкдже ответил с шестого гудка. Мой телефон коротко завибрировал, оповещая о соединении, но Хёкдже молчал. У меня пересохло во рту, и я судорожно облизнул губы. Все или ничего – что может быть проще. – Я вернулся. Собственный голос показался мне жутко скрипучим, и я сглотнул. Как будто бы случайно проглотил льдинку, царапнувшую изнутри. Пауза затянулась, но Хёкдже разбил ее, усмехнувшись: – Я ждал. Я вспомнил его хитрый взгляд, представил вызывающую улыбку, и в животе стало тепло, как будто внутри льдинки – мед. Я собирал пазл, в котором не хватало всего одного фрагмента, и этот фрагмент почти оказался у меня в руках. – Как твоя клетка? Уже доломал? Хёкдже засмеялся – легко и искренне, как будто знал все события заблаговременно, а я действительно их осуществил. Привел шестеренки в действие, запустил игру. Удивительно, но на этот раз игра была общая, мы работали на один фронт. – Ты читаешь газеты? Меня все считают конченым психом, так что – да, я ее почти доломал. Я ничего не знал про газеты, но мягкий тон Хёкдже обнадеживал, успокаивал – кофейная талая карамель. – Ну а ты? Понял, наконец, чего хочешь? – Почти, – эхом усмешки, уверенно, прямо. – Я понял, кого хочу. Хёкдже одобрительно хмыкнул и открыл окно. До меня донесся шорох, а за ним – уличный шум. – Встретимся? Я ждал, пока он спросит. Фрагменты встали по своим местам. Пазл сомкнулся. – Нужно было сделать это уже давно. Хёкдже прислал мне короткий адрес, и по дороге я купил пару газет. Мне было интересно, что он имел в виду, спрашивая, читаю ли я новости, и я уже приготовился к очередной шараде, но мне не пришлось долго искать. На первой же полосе пестрел странный, бросающийся в глаза заголовок: "Из крупного инвестора в меценаты – чистосердечный порыв или удобный способ замаливания грехов?" Я сбавил шаг, чтобы внимательно прочитать статью, а затем посмотрел на фото в углу и рассмеялся. Хёкдже перечислил все денежные средства в благотворительный фонд. Он все-таки сломал свою клетку и стал свободным. Район оказался неприлично простым, если не сказать бедным. Никакого пафоса, хромированных оконных рам и видеонаблюдения. Обычные кирпичные стены и решетчатый лифт. Гаражная металлическая дверь, слегка исцарапанная, и отсутствующий звонок. Я постучал и сразу же отодвинул незапертую дверь – не хотелось тратить ни минуты времени. Квартира-студия. Книги из моего букинистического магазина вдоль стен, музыкальные инструменты. Хёкдже с улыбкой вышел ко мне навстречу и остановился, сделав пару шагов. Слегка помятый – в пижамных штанах и белой футболке, растрепанный и, впервые на моей памяти, такой уютный. Впервые по-настоящему мой.