Книжки без картинок
24 марта 2024 г., 18:56
Лето 1530-го, ночь. Женя сидит рядом с недавно уснувшим Сулейманом и легонько приглаживает ему волосы. Глаза у неё мокрые от слёз, но плакать она себе не разрешает — нет весомого повода. Сулейман ещё жив, а Юсуф спит у себя в комнате.
Выяснить что-то конкретное относительно смерти Бейхан у Жени не вышло, поэтому все её догадки так и остались догадками.
А тем временем начался октябрь, на улице похолодало и дети стали куда чаще торчать во дворце, поэтому Женя занялась созданием театра.
Первым делом она попросила разрешения у валиде, а потом уже начала готовить сцену с занавесом, скамейки, костюмы и деревянно-тряпичный реквизит. А на роль актёров она взяла около десятка улыбчивых евнухов и «своих» рукастых девчонок, которые занимались производством игрушек для бедноты и приюта.
Валиде нисколько не возражала против такого использования наложниц, а наоборот была только за. Видимо, понимая, что так у них не будет времени, чтобы сходить с ума от безделья. Хотя, в гареме почти всем было чем заняться, потому что огромный дворец требовал огромное количество обслуги. Да и, в любом случае, железную дисциплину в нём поддерживало не это, а валиде. Она, в каком-то смысле, никого из своих рабов не держала насильно — все, кому хоть что-то не нравилось, могли проваливать.
Валиде не видела никакого смысла накапливать в гареме хоть сколько-то проблемных людей, поэтому они все исчезали на невольничьем рынке или становились подарками для мелких чиновников. И когда из гарема в очередной раз пропадал кто-то несогласный играть по правилам, Женя реагировала на это с улыбкой, понимая, что многие сериальные персонажи, включая Хюррем, не протянули бы в этом дворце и пары дней.
В конце октября, двадцать второго сафара 936-го, Касыму исполнилось три мусульманских года.
Что он к тому времени умел, оценить было сложно, потому что ему никто не давал самостоятельно держать ложку и одеваться. Но вот рисовать и лепить из солёного теста ему не запрещали и у него, с трудом, но получалось это делать. Он, как и все дети Сулеймана, родился правшой, но больше пользовался левой рукой, которая слушалась его ощутимо лучше правой. А вот ходить он не умел, как и стоять ни на что не опираясь. Лучше других детей своего возраста он умел только разговаривать — очень много и необычайно чётко. Жене даже казалось, что он таким образом выплёскивает нерастраченную энергию.
К первому свиданию с Касымом Сулейман тратил на детей около четырёх часов. По часу на Мустафу, Лейлу и Ахмеда, когда тот был в настроении, и ещё час на Юсуфа, близнецов и Джихангира. Но бывали дни, когда он сидел с кем-то из детей больше часа, чтобы не оставлять игру незаконченной. А иногда Мустафа, Лейла и Женя собирались в одну команду и вместе пытались обыграть его в шахматы.
Валиде сама принесла Касыма к Сулейману и осталась наблюдать за их свиданием. Шехзаде, как и ожидалось, очень много болтал, показывал, как он умеет считать пальцы, задавал десятки самых разных вопросов и рассказывал всё, что знает о шахматах, объясняя Сулейману как называются фигуры и каким образом ходят.
В конце ноября, вечером в четверг, театр давал своё первое представление.
Дети сами выбрали этот день для премьеры. Изначально они выбирали между маминой субботой, бабушкиной пятницей и папиным четвергом, и в итоге сошлись на последнем.
В зале, как Женя и предполагала, собрались не только дети, но и валиде, Махидевран, Хатидже, Гюльфем, кормилицы, пара евнухов и куча служанок. Женя, по этой причине, долго искала сценарий, который сможет понравиться и взрослым, и детям, но так и не остановилась на чём-то конкретном, совместив в своей истории всё подряд, от Шекспира и Агаты Кристи до диснеевских мультиков.
Сулейману идея с театром тоже понравилась, но идти на премьеру он не согласился, потому что там будет слишком много народа, и они с Женей пошли на повтор. Сулейману, как и всем остальным, всё понравилось и он тоже захотел ещё.
В начале декабря, за пару дней до того, как близнецам исполнилось пять мусульманских лет, валиде, Лейла и Женя водили их на экскурсию в мечеть.
В понедельник, девятого декабря, прошло «первое сентября», на котором собралось почти тридцать человек, а в пятницу близнецы уехали в мечеть. Без Ахмеда, который продолжал регулярно истерить и использовать в качестве антистресса грудь Зейнеп.
Близнецам буквально за три дня надоело в школе и Женя почти каждое утро с улыбкой прислушивалась, как они орут «мы не пойдём!», «мы не хотим!» и «мы не будем!» Они больше всех остальных напоминали ей братьев. Вообще, с тех пор, как во дворце стало жить сразу пятнадцать детей, Женя начала всё чаще ловить флешбэки из прошлой жизни. И иногда ей просто до безумия хотелось хотя бы на день попасть в свою вселенную, чтобы показать детей матери и братьям, а детям — все те чудеса, которые они считают сказками. Но всё это оставалось мечтами: знакомство детей с бабушкой и дядями, Сулейман, рассматривающий довоенные паровозы, Юсуф, прилипший к иллюминатору прогулочного самолёта, и бегающая по зоопарку Лейла.
Женя часто представляла себе нечто подобное. И временами мысленно превращала своих и не своих детей в учеников самой обычной общеобразовательной школы.
Близнецы казались ей тем типом первоклассников, для которых даже десять минут сидения на месте — настоящая пытка. Мустафа напоминал серьёзного и ответственного ребёнка из интеллигентной семьи, у которого отец профессор, и дед был профессором, поэтому ему постоянно капают на мозги тем, что он тоже должен быть профессором, и он старается как может. Лейла казалась типичной девочкой-отличницей: послушной, скромной, доброй и во всём правильной. Мехмед — неугомонным троечником, которому из всех предметов нравится только физкультура, а всё остальное он делает кое-как, просто чтобы мама не доставала. А вот Юсуф казался непохожими ни на отличника, ни на троечника. В целом, у него была ровно та же мотивация учиться, что и у Мехмеда: просто чтобы от него все отстали. Только Мехмед, даже когда хотел, не всегда вытягивал хотя бы на условное «хорошо». Лейла тянула на «отлично» благодаря старанию, упорству и врождённому желанию всем угождать. Но вот Юсуф, вообще не напрягаясь, делал всё если не на «отлично», то на «хорошо».
Близнецы продолжали возмущаться относительно школы, и время от времени, один-два раза в неделю, Женя забирала их к себе, чтобы самостоятельно с ними заниматься. Она научила Ахмеда читать, поэтому в её педагогическом таланте никто не сомневался. Но забрав близнецов к себе, Женя отправляла их служанок погулять, а самим по себе близнецам разрешала носиться по покоям, прыгать по дивану и кровати, жечь над свечами листы бумаги и бросать с балкона водяные бомбочки.
Учёбой они занимались не больше получаса, но всё же занимались. Женя учила с ними буквы и цифры, попутно выставляя «скучную и неинтересную» учёбу как неизбежное вселенское зло, и пугала их тем, что ходить в школу придётся ещё очень-очень долго, а занятия в ней будут становиться намного сложнее. Но Жене было чем их успокоить: они могут не париться по поводу учёбы, потому что, хотя учиться им и обязательно, но им не нужно делать это качественно. Вместо них это делает Мустафа: он старается, сидит на уроках дольше всех, учит разные языки и читает огромные книжки без картинок. Когда-нибудь он станет султаном, будет читать и писать указы, говорить с разными людьми на разных языках и сидеть на советах, слушая скучную болтовню о всяких сложных вещах. А близнецы будут заниматься всем чем захотят, потому что у них есть самый лучший старший брат на свете, готовый взять на себя всё самое сложное.
Жене, в процессе подобных разговоров, часто вспоминались клипы о Мустафе под песни про Иисуса, который взял на себя чужие грехи и мученически за них умер. Одну такую песню она приблизительно помнила: «когда он любил — не любили его, когда он прощал — проклинали, а он возмездием за зло не воздал никому, даже тем, кто его распинали».
Женя и раньше рассказывала младшим детям о том, как Мустафа спас Лейлу из огня, и называла его героем. А вкупе с рассказами о том, что Мустафа мучается вместо них с учёбой, близнецы стали смотреть на него с таким восхищением, будто он был живым полубожеством. Что, в целом, было неудивительно, потому что все герои сказок, персонажи Корана, Мухаммед и прочие основатели ислама были когда-то и где-то там. А Мустафа был у близнецов перед глазами.
Жене казалось, что о её разговорах с близнецами знают все кому не лень, и она ждала, что валиде обязательно что-нибудь ей об этом скажет. Но та почему-то промолчала. А Ибрагим ещё в сентябре сказал Жене всё, что мог сказать.
Когда-то он, как и все вокруг, свято верил в то, что «Аллах знает лучше» — эквивалент библейского «на всё воля божья» и «всякая власть от бога». Поэтому считал, что Аллах решает, кто должен стать султаном, и Сулейман сидит на троне только потому, что Аллах так захотел. Но со временем он перестал верить в возможность божественного вмешательства, узнал, что валиде убила как минимум одного, а может и двух предыдущих султанов, и вдобавок у него родился свой маленький мальчик. Всё это вместе превратилось в ещё одну причину, чтобы захотеть вернуться во дворец, где маленьких мальчиков принято убивать без какой-либо понятной причины. Даже с точки зрения религии, потому что закон Фатиха не имеет никакого отношения к Корану, Аллаху, Мухаммеду и исламу в целом.
Ибрагим с Женей знали только то, что ничего не станут делать, пока есть валиде. А что им делать после её смерти понимали только в самых общих чертах. Но были почти уверены, что не делать совсем ничего — это точно не вариант.
В начале зимы 1530-го у всех по второму кругу были дни рождения. Джихангиру исполнилось четыре, близнецам пять, Юсуфу семь, Ахмеду шесть.
На улице время от времени шёл снег, на что младшие дети реагировали визгами:
— Мама, мама, посмотри!
А Жене от снега хотелось только одного — чтобы он продолжал падать до темноты. Она обожала вечера у камина, когда за окном шёл снег, а рядом с ней, как в старые добрые времена, были только два её зайчика и никаких чужих детей.
Повторный день рождения Юсуфа, тридцать первого января, совпал с первым днём джумада-аль-ахира, в который Сааду исполнилось три мусульманских года. Но эта дата была приблизительной, потому что Ибрагим и Хатидже понятия не имели, когда конкретно он родился. Как, впрочем, и где, если говорить о названии отдельного населённого пункта. Но если не вдаваться в детали, то он родился в марте 1527-го, на Сицилии, у берегов Средиземного моря.
В середине февраля прошла помолвка Ибрагима с Хатидже, а в конце марта почти вся династия ездила посмотреть на дворец, в котором те планировали поселиться после свадьбы. Детям он понравился, но домой они возвращались мрачноватыми и притихшими, раздумывая о предстоящем переезде. Им уже много раз повторяли, что они будут жить совсем рядом и смогут ездить друг к другу когда захотят, но они всё равно переживали.
Четвёртого апреля Мехмеду, по мусульманскому календарю, исполнилось восемь лет.
Для шехзаде это был особенный возраст. В восемь лет для них, по традиции, проводили небольшую церемонию с саблей, вручали лалу и отдельную комнату. Но Мехмед из всего этого знал только о церемонии с саблей и тоже хотел чего-то похожего.
Скромным он никогда не был, поэтому о его «хочу» знал почти весь гарем. Женя поговорила об этом с валиде и в итоге подобие этой церемонии провели не только для Мехмеда, но и для султанзаде Махмуда, хотя ему по мусульманским меркам было уже одиннадцать лет.
Весь дворец активно готовился к свадьбе, но сначала ему нужно было пережить очередной рамадан, который начался в самом конце апреля.
Мустафе ещё в январе исполнилось пятнадцать мусульманских лет, после чего все правила рамадана, как и религии в целом, стали для него строго обязательными. Шииты в этом плане, насколько Женя знала, не ждали так долго и заставляли детей участвовать в религиозных обрядах с момента полового созревания. Поэтому универсальный для всех детей возраст в пятнадцать лет, который использовали сунниты, не выглядел таким уж пугающим. Но Мустафа всё равно казался Жене слишком маленьким, чтобы мучить его голодовками, и слишком добрым, чтобы в принципе хоть как-то его мучить.
На десятый день рамадана, примерно в полночь, Женю разбудили служанки, объявив, что её зовёт Сулейман.
По договорённости, которая возникла ещё до появления Жени, во время рамадана Сулейману нельзя было будить окружающих без острой необходимости, потому что всем, кроме него, вставать в пять утра на молитву. Допустимыми причинами, чтобы разбудить валиде, Женю или Ибрагима, были кошмары или, например, гроза. Во всех остальных, не столь пугающих случаях, он должен был засыпать не тревожа окружающих. Но у него не выходило — он пробовал, но без Жени не получалось.
Она имела вполне законное право к нему не идти, но каждый раз ходила, потому что любила такие ночи. Ей нравился виноватый, как у нашкодившего ребёнка, взгляд Сулеймана. И то, что в качестве компенсации за несанкционированный подъем, ей можно было, не дожидаясь, пока он уснёт, гладить его по волосам и держать за руку.
Женя уже давно перестала задумываться о степени ненормальности того, что вокруг происходит. И это казалось чем-то вполне естественным, вроде защитной реакции, которая, в той или иной степени, присутствует у всех. Люди умеют смеяться над идущими по телевизору комедиями, и не думать о том, что их сын или младший брат может не вернуться с тренировки по футболу, потому что в его маршрутку по дикой случайности влетит грузовик. Могут готовить пельмени, не вспоминая о голодающих негритятах с распухшими животами. И умеют гулять по парку, не задумываясь о том, что в ближайшей многоэтажке может жить отец, прямо сейчас пристающий к своей пятилетней дочке. Человеческая психика не в состоянии выдерживать такого напряга, поэтому люди просто не задумываются о подобных вещах, чтобы не сойти с ума.
Женя, во многом, не была исключением, поэтому, где-то сознательно, а где-то неосознанно, игнорила некоторые моменты. И это давало ей возможность кайфовать от своего поехавшего счастья, не парясь о том, что оно на всю голову больное, а его пофигизм к окружающим граничит с психопатией, которая, скорее всего, передалась ему по наследству.
И всё же, иногда, играя с ним в паровозики или вскакивая к нему по ночам, Женя задумывалась о том, что они с Сулейманом вогнали себя в настолько больные и зависимые отношения, что разлучить их не сможет ни один психиатр. Но всё равно воспринимала это с улыбкой и мыслью: зато нашими именами назовут какой-нибудь синдром или психиатрическое заболевание, и мы с тобой будем как Бонни и Клайд, только для мира психиатрии.
