Рахат-лукум на серебряном подносе

            Тридцатое апреля 1534-го. Женя сидит в султанских покоях, сжимая в руках паровозик, и думает о том, насколько интересные люди слуги. Они могут годами мелькать перед глазами и выполнять крайне важные функции, но на них всё равно никто не обращает внимания. Не присматривается, как они выглядят, не интересуется историей их жизни, и даже не спрашивает, как их зовут. Поэтому они могут жить на виду, но оставаться невидимыми, безликими и, как Женя часто шутила, безымянными.             Таким был и дворцовый конюх: неприметным, безликим, безымянным. Мало кто помнил, когда и откуда он вообще взялся, и никто не знал тоскливую историю его жизни. Всё, что о нём смогли вспомнить: он называл себя Махмудом и говорил с акцентом. Но это никого не смущало, потому что основная масса окружающих — это угнанные или похищенные откуда-то люди, которые говорят с самыми разнообразными акцентами. Да и, в любом случае, никого не волновало, что за человек гребёт навоз в дворцовой конюшне. Поэтому почти никто не знал его имени, не присматривался, как он выглядит, и не интересовался его биографией.             Но в итоге именно этот человек и убил Сулеймана. Одним точным выстрелом из лука прямо в шею. Настолько идеальным, что возникли предположения о тренировке на других живых мишенях.             Сулейман был в саду, возился с двигателем для паровозика, а вокруг были только служанки. Он умер очень быстро. А конюх тут же перерезал себе горло, забрав все свои тайны с собой в могилу. И не оставил после себя никаких подробных или громких объяснений своему поступку. А только скромный клочок бумаги, где было написано «Хелена, Йоханнес, Анна, Георг». И ни слова больше. Ни «за Римскую империю», ни «за императора», и даже ни «за господа-бога», а всего-то за четыре имени, кому бы они ни принадлежали. Возможно, матери и троим детям, или четверым братьям с сёстрами. Но все эти люди явно погибли в том аду, который османы устроили в Вене.             Женя узнала об этом всём от Сюмбюля. Хотя, ему даже не пришлось ничего говорить, потому что она и так всё поняла. Моментально, ещё раньше, чем Сюмбюль это озвучил. И не удивилась, вообще нисколько. Потому что чувствовала себя виноватой за то, что было в Вене, и много за что ещё. А как кое-кто любил повторять: «безнаказанных не бывает». Поэтому она и не удивилась. Как, в общем-то, и валиде, которая выглядела так, словно уже очень давно ожидала, что однажды ей перестанет везти и Аллах заберёт у неё того самого ребёнка, которым она живёт и дышит.             И, всё же, пускай Женю и не удивил сам по себе факт убийства, но в тот конкретный вечер, когда она видела Сулеймана в последний раз, она не почувствовала ничего необычного: никакой тревоги и никаких «намёков от вселенной». Всё было как обычно: Женя рассказала Сулейману очередную историю, посидела рядом, пока он не уснул, поцеловала и ушла. А потом, на следующий день, увидела его уже мёртвым. И в первые часы безрезультатно пыталась ответить себе, что ужаснее: то, что её не было с Сулейманом в момент убийства, или то, что она могла оказаться рядом с ним. Больше этого её волновало только то, насколько ему было страшно и больно. Она надеялась, что если и очень сильно, то хотя бы совсем недолго. И если он успел о чём-то пожалеть, то это были сожаления о том, что он так никогда и не сделает настоящий паровозик.             А чуть позже Жене показалось, что таких чувств, как она, не испытывал никто на свете. Или, как минимум, она никогда не встречала ничего подобного, ни в реальности, ни в книгах, ни в кино. Потому что там никто никого не любил таким ненормальным способом, каким она любила Сулеймана. Поэтому её потерю нельзя было сравнить ни с одной другой. Конечно, сама идея сравнивать потери между собой казалась абсурдной. И всё же, Сулейман был ей и лучшим другом, и любимым парнем, и братом, и отцом, и, что самое важное, — её детёнышем. А их отношения были настолько ненормальными, близкими и по-наркомански зависимыми, что походили на клинический случай одержимости. И Женя относилась к Сулейману не только как к капризному ребёнку, но и как к живому божеству, воспринимая каждое прикосновение к нему как что-то неимоверно драгоценное.             Ей вспоминалась история о княгине Ольге, которая, в буквальном смысле слова, разодрала в клочья тех, кто убил её мужа. И Жене казалось, что ей самой тоже стало бы слегка легче, если бы ей было кого разорвать, зарезать или сжечь. Но ей некому было мстить, некого ненавидеть и некого винить. Только саму себя, потому что она сама на всё это пошла. И в тот момент ей показалось, что она ошиблась и выбрала не ту любовь. Потому что она не представляла как ей жить без Сулеймана. Буквально: она уже не помнила, чем занимаются нормальные люди. И не хотела вспоминать.             У неё мелькала надежда, что где-то есть что-то ещё, и Сулейман уже там. Рядом с паровозиками и ягнятами, где ему не страшно и не больно. Но даже если так, она всё равно никогда его больше не увидит, потому что уже использовала свой второй шанс.             Ближе к ночи она стала думать о том, насколько сильно и резко может измениться отношение к трагическому событию, когда оно перестает быть чем-то сухим и теоретическим, а становится сломанной жизнью одной конкретной семьи или одного конкретного человека. С ней уже случалось подобное, ещё в школе, где каждый год рассказывали о Беслане. Но эта трагедия долгое время оставалась для неё чем-то далёким. Пока Жене в руки не попалась книга, созданная из интервью с участниками событий, где, среди десятков других не менее жутких, была история матери, которая потеряла в школе маленькую дочку Алану. И с тех пор Женя стала воспринимать те события как что-то очень личное. Кадры полуразрушенных коридоров с отверстиями от пуль стали восприниматься совершенно по-другому. А от песни о тех событиях становилось неимоверной жутко. Особенно от слов «возносится к небу: „спаси ты нас, боже“ — молитва из детских иссохшихся губ». А вот под трагедию в Вене, на Женин взгляд, подходила ещё одна не менее жуткая песня, где были слова «Ни братик, ни мама, ни я — мы же не виноваты», «Зачем вы пришли? Мы так мирно и счастливо жили» и «Вы всё здесь сравняли с землёй. Ну ответьте: зачем же?» Под эти строчки всё то, что произошло с жителями Вены, как никогда раньше переставало быть издержками победы, а превращалось в чей-то полыхающий дом, чью-то недобитую и скулящую от боли собаку, и какого-то мужчину, вытаскивающего из-под завалов трупы своих детей.             И всё же, Жене не хотелось ничего менять, а только поменяться местами с Сулейманом. Потому что его убийца выбрал не ту мишень для мести — Сулейман ни в чём не виноват, виновата она, поэтому убивать нужно было именно её. Хотя, с другой стороны, после смерти Сулеймана ей стало так же больно, как и всем тем, в чьей боли виновата она. Так что это тоже было вполне себе расплатой.             Но, в то же время, Женя считала, что смерть Сулеймана походила на чью-то очень злую шутку. Потому что его помогли угробить те же «совы на глобусе», из-за которых он получился гением и смог уничтожить Вену. Реального султана охраняли десятки людей и никогда не оставляли одного, даже ночью с наложницами. Но в сериале, в угоду сюжета, и дворец, и султанские покои превратили в проходной двор, поэтому туда регулярно врывались с ножами и ядами. А этот мир пытался лавировать между сериалом и здравым смыслом, но этого оказалось недостаточно. Впрочем, возможно, Сулеймана не спасло бы даже исторически достоверное отношение к безопасности. Но Женя всё равно представляла, как когда-нибудь, если вселенная продолжит существовать, история убийства Сулеймана утонет в десятках конспирологических теорий. Потому что, как и в случае с убийством президента Кеннеди, никто не захочет верить, что виной всему был одиночка с личными мотивами. Поэтому люди будут строить теории о каких-то тайных заговорах, и о том, что убийцу подослали европейские монархи, Папа Римский, инопланетяне или даже Мустафа. Потому что правда порой недостаточно хороша, и куда интереснее верить в мировой заговор во главе с рептилоидами, чем в то, что во всём виноват один-единственный отчаянный мужик, у которого, благодаря удачному стечению обстоятельств, вышло попасть во дворец и воплотить свой план в жизнь. Всё тысячу раз могло пойти не так, но ему повезло. И Сулейман умер.             Похороны, как и положено, должны были пройти уже на следующий день. Что казалось Жене чем-то ещё более ужасным, чем просто видеть Сулеймана мёртвым. Потому что его зароют в землю, а он боится темноты. В любой другой момент это показалось бы Жене чем-то дико абсурдным. Но в тот вечер вся её рациональность куда-то исчезла, поэтому ей казалось, что Сулейман всё ещё что-то чувствует, и может услышать её тихое:             — Спокойной ночи, зайчоночек.             Уже за полночь Жене вспомнилось, как в её вселенной о мёртвых писали что-то вроде «навсегда тридцать» или «навсегда шестнадцать»: а сколько навсегда Сулейману? Восемь? Двенадцать? Тридцать девять? Его возраст вообще можно измерять в земных годах?             Похороны проходили будто в тумане. Женя понятия не имела, как она выглядит со стороны, а вот валиде выглядела так, как не смогла бы выглядеть ни одна актриса или компьютерная моделька. Потому что ни одна актриса и ни один искусственный интеллект не были в состоянии передать эмоции матери, хоронящей своего сына, ради которого она убивала сотнями, и которому она почти сорок лет пела колыбельные. Но, всё же, Женя надеялась, что валиде, как и ей самой, хоть на какой-то крошечный процент, но всё же легче от того, что Сулейман умер раньше, чем умерла его мама. И теперь ему не нужно переживать этот кошмар. И не нужно бояться, что Женя с Ибрагимом могут умереть раньше, чем он. Для него бы это стало катастрофой. Поэтому лучше они останутся без него, чем он без них.             И ещё Женю немного успокаивало, что раз история способна на такие расхождения с основным каноном, то и жизнь Юсуфа не обязана копировать жизнь сериального Мехмеда. Хотя, конечно, смерть Сулеймана могла быть связана с тем каноном, из которого он попал в «Великолепный век». И, всё же, этот основательный перелом, пусть немного, но обнадёживал.             Лейла плакала, а Женя прижимала её к себе, и вспоминала, как однажды, двенадцать лет назад, перебирала в памяти песни для дочек, и обнаружила, что они все поются от лица отцов. Кроме одной, которую она уже не особо помнила, но там точно были слова «плачет девочка — „где же папа?“» и «нету папы — убили папу». Что теперь казалось дико ироничным. Хотя и не до такой степени, как сам по себе факт того, что её дочь хоронит своего отца.             Остальные дети выглядели мрачно. Все, кроме Ахмеда, которого просто пугала непривычная обстановка. А Женя смотрела на них и думала о том, что скорее превратит Сулеймана в их икону, чем даст им забыть этого удивительного, неповторимого и гениального человека. А когда её взгляд останавливался на Ахмеде, в котором было больше Сулеймана, чем в любом другом ребёнке, у неё мелькало безумное желание отобрать у него машинки и пазлы и заменить их на паровозики и шахматы. Чтобы у неё остался, пусть и крохотный, но живой кусочек Сулеймана. И неважно какой ценой.             Валиде жадно прижимала к себе Касыма, словно пытаясь выдавить из него всё то же, что она чувствовала, прижимая к себе Сулеймана. Но в Касыме этого было слишком мало. Если Сулейманом она жила и дышала, то Касым был максимум искусственной вентиляцией лёгких, которая пока что поддерживала в ней жизнь. И, наверное, единственной причиной, по которой валиде не ушла вслед за сыном, было то, что если он где-то и есть, то её туда не пропустят — слишком уж много у неё накопилось грехов. Поэтому она решила остаться с Касымом и дожить свой вряд ли большой остаток жизни вместе с ним. Забив на всё остальное, включая империю. Потому что она никогда не имела для неё никакого значения. Как и вообще ничто на свете. Кроме Сулеймана.             Хатидже тоже выглядела мрачно, и Жене казалось, что та, как и сам Сулейман, воспринимала брата как неотъемлемую часть своей жизни. Пусть не особо нужную и бесячую, но она была всегда, и без неё жизнь уже не будет той, что прежде.             А Ибрагим выглядел жутко. Другого слова Женя подобрать не могла, потому что ей было именно жутко смотреть, насколько больно Ибрагиму хоронить человека, который был ему одновременно и лучшим другом, и братом, и сыном.             И всё же, как бы больно всем ни было, а жизнь должна была продолжаться. Поэтому Женя планировала собрать в кучу детей и, как они с Сулейманом и хотели, уехать в другой дворец. Потому что в этом дворце она обязательно сойдет с ума. А вот в любом другом просто чокнется. От чего ей показалось, что это и есть та негативная сторона отношений в стиле «Венди и Питер Пэн», на которую она не обратила внимания, читая об этом статью: если отобрать у «Венди» «Питера Пэна», это сведёт её с ума.             Жене хотелось сбежать из дворца сразу после похорон. Но это был не вариант, потому что сначала Мустафа должен был официально стать султаном. А перед этим нужно было превратить сумасшедшую детскую лабораторию Сулеймана в нормальные султанские покои. С чем Женя до последнего тянула, потому что не могла заставить себя туда войти. Но в итоге вошла. Точно зная, что никому на свете не даст выбросить ни одну из его вещей. Но оказавшись в покоях зависла с паровозиком в руках, и на глаза стали наворачиваться слёзы. Наверное, она бы ещё долго так сидела, но её внутренний гопник, который не давал ей в последние дни проронить ни слезинки, с издёвкой спросил: «ты же этого всю жизнь хотела, хули ты теперь здесь ноешь?» И Женя не могла с этим поспорить. Она хотела, чтобы Мустафа стал султаном, и он стал султаном. Она хотела дочь, у которой не будет отца, и у неё есть дочь, у которой нет отца. Всё сбылось. Как, впрочем, и для Сулеймана, которому теперь совершенно точно не нужно быть султаном. А вот с сериальной Хюррем всё было в точности наоборот. У неё в мотивах были месть и желание изменить то положение вещей, при котором убили всю её семью, но с этим она однозначно не справилась. Она хотела быть единственной любовью для Сулеймана, но у него от других даже детишки пошли. Ну и, естественно, защитить своих детей ей тоже, мягко говоря, не удалось.             Поэтому Женя вытирает навернувшиеся слёзы и начинает делать то, что изначально и хотела — собирать вещи Сулеймана. Осторожно, словно это драгоценные музейные экспонаты. И только сейчас в полной мере осознаёт, как это, когда вещи «дороги как память». А служанки, которые вертятся вокруг, кожей чувствуют, что Женя собственноручно оторвёт им головы, если они недостаточно осторожно к чему-либо прикоснутся.             Покои постепенно становятся пустыми, жуткими и чужими. И даже балкон, совсем недавно уютный и домашний, где прошло столько счастливых лет жизни и откуда когда-то давно летели первые самолётики, кажется каким-то серым и холодным.             Где-то вдалеке, у дверей в покои, слышится какой-то шум, и к Жене на балкон выходит Мустафа. Словно почувствовав, что именно он ей сейчас и нужен. Он выглядит так, будто в том, что он должен заменить собой Сулеймана, есть его вина. И без понятия, что можно сказать, потому молчит. А Женя смотрит на него и повторяет про себя всё то же: «это ты, Мустафунечка, ты живой», которое протащила через всю вторую жизнь.             Она, конечно, много кого успела полюбить, но её самой сильной по степени безумия любовью был Мустафа. И у неё было много разных целей и мотивов, но если бы не её безумная любовь к Мустафе, вся история пошла бы в какую-то совершенно другую сторону. И, вообще, она бы вряд ли выбрала «Великолепный век». Потому что, оказавшись в каком-то непонятном месте, она была почти что уверена, что это всего-то какой-то глюк, от которого она скоро очнётся, поэтому воспринимала всё происходящее как шутку: вместо того, чтобы быть ещё одной попаданкой в Махидевран и ломать голову, как тебя спасти, я просто попаду в Хюррем и не стану тебя убивать. Шах и мат. Кто же мог знать, что это всё не шутка и я окажусь в отдельной вселенной? Но именно так и произошло. И я до сих пор не знаю, как это вообще возможно. Хотя, мне, в общем-то, всегда было пофигу. Главным было то, что я каким-то образом тебя оживила, и этот факт удивлял меня ещё сильнее причуд Сулеймана. Мне легче было поверить в то, что я нахожусь в параллельной вселенной, чем в то, что ты ожил. Ты, тот самый, что был на экране. Я не могла на тебя насмотреться. А когда ты впервые взял меня за руку, той самой ладошкой, которой на экране вытирал Махидевран слёзы, я поняла, что ни за что и никому на свете не дам тебя убить. И этим самым предала всех своих ещё нерождённых мальчиков. Как, впрочем, и девочек. Кажется, я ещё до похода на Буду поняла, как отпугнуть от себя Сулеймана — нужно было просто удариться в религию. Валиде бы это не обидело, а вот Сулейман не смог бы с этим смириться. Но я всё равно бросила Лейлу и уехала вместе с ним, потому что надеялась, что смогу с его помощью всё изменить. Поэтому мне нужно было всегда и везде быть рядом с ним. Конечно, мне и без всякой стратегической выгоды этого хотелось, но не до такой степени, чтобы бросать ради него свою дочь. Единственной причиной, по которой я могла это сделать, был ты. Поэтому я пошла бы за Сулейманом хоть в десяток походов, только бы не потерять возможность изменить для тебя мир.             Мустафа это всё понимает. Или, как минимум, основную массу всего этого. Он всё ещё без понятия почему, но точно знает, что Женя любила и продолжает любить его куда сильнее, чем родного сына. И то, что он без пяти минут официально султан, которому не просто не нужно, а нельзя убивать своих братьев, во многом именно её заслуга.             Поэтому он всё ещё не представляет, что ей сказать. Но спустя пару минут всё же заговаривает. С трепетом, осторожностью и какой-то неимоверной теплотой:             — Помнишь, как ты впервые привела меня к качелям? Я испугался, что упаду, а ты взяла меня за руку и сказала...             — Не бойся. Я не дам тебе упасть.