Рахат-лукум на серебряном подносе

            Рамадан закончился, янычары уехали, свадьба прошла, и осталось только отправить Мустафу в Манису. По случаю чего должны были пройти парад, праздник и церемония, на которой будут не только свои. Поэтому валиде уже предупредила Сулеймана, чтобы он не вздумал корёжиться, когда ему будут целовать руку.             А Женя, вечером, накануне праздника, зависла рядом с сундуком сокровищ, где, помимо вещей Лейлы, были ещё и вещи Мустафы: его игрушки, рисунки, поделки, пара молочных зубов и любимая Женина вещь — отпечаток его семилетней ладошки на солёном тесте.             Женя точно помнила день, когда они с Мустафой его сделали. И день, когда у него выпал первый молочный зуб. И первую игрушку, которую она ему сделала. И их первую встречу, первый разговор и первое объятие.             Поэтому у Жени было ощущение, будто ей нужно оторвать от себя что-то родное. Словно Мустафа её птенчик и завтра он улетит из гнезда.             Неделю спустя, после отъезда Мустафы, следом за которыми уехала Фатьма, уезжают Айше с Абдулазимом и увозят с собой Сабахат.             А на улице тем временем лето.             Сулейман продолжает залипать над двигателем, зачастую в саду, потому что, после того случая с ожогом, боится проводить эксперименты в относительно небольшом замкнутом пространстве.             А основная масса детей ездит гулять.             Но Юсуф всё чаще отказывается, предпочитая сидеть в саду и ковырять деревяшки. Выглядит он при этом если не грустно, то как минимум очень задумчиво. А Женя прекрасно понимает, чего он хочет, но без понятия, как ему это обеспечить.             Если отпустить его на свободу, нет никакой гарантии, что она окажется такой радужной, как хочется Юсуфу. А пока он наследник престола, его вряд ли когда-нибудь отпустят дальше, чем на охоту. И даже если он официально откажется от трона, то всё равно останется частью династии. И этот факт не даст ему жить так, как он хочет.             Хотя, никаких твёрдых планов относительно того, какой конкретно будет жизнь запасных наследников, пока что нет. Но до пятнадцати лет, пока их нельзя ни казнить, ни женить, далеко от столицы их никто не отпустит. А потом они, если повезёт, разъедутся по санджакам, которые будут отличаться от тех, что были раньше.             Привычным санджаком, наверное, останется только Маниса, куда, в возрасте пятнадцати лет, будет уезжать старший сын султана. Но стать султаном, в случае чего, он сможет и до пятнадцати лет, как минимум формально, потому что править за него будут либо чиновники, либо старшие родственники, и всё это будет провоцировать нешуточные страсти.             А запасные наследники будут получать под своё управление разные клочки земли, где у них не будет личных гаремов, но будет право, как и положено по исламу, заводить четырёх жён. И, скорее всего, власть в таких санджаках со временем станет наследственной и будет переходить от отца к старшему сыну. Младшие сыновья будут получать должности чуть помельче. А дочки — выходить за крупных чиновников и других важных людей. И в результате возникнет совершенно новый слой населения под названием аристократия, которого в Османской империи на данный момент почти что нет.             Но всё это не больше чем теория. И, в любом случае, Юсуфу от этого ничуть не легче, потому что ему без разницы в каком конкретно дворце его будут держать.             И Женю это нешуточно пугает. Потому что Юсуф в этом до жути похож на Хатидже, с которой происходит ровно то же самое.             Бежать для неё уже не вариант, потому что и возраст, и не с кем. Но и годами бесцельно слоняться по дворцу ей не хочется. А всё то, что ей способна предложить жизнь султанши, её нисколько не интересует. Как и просто в принципе обычная будничная жизнь.             Хатидже пыталась ею жить, и пыталась, если не полюбить её, то хотя бы с ней смириться. И даже попробовала быть матерью, но и с этим не срослось. По ряду причин, начиная с того, что она нисколько не хотела ребёнка. Её могло пугать, что он окажется девочкой, которую могут вернуть во дворец, где ей будет всё нельзя. Или что он получится похожим на Сулеймана мальчиком. И, в принципе, она могла не испытывать восторга от постоянно вопящих существ любого пола. Поэтому и не хотела никого рожать. Но всё же родила, просто потому что не смогла от него избавиться. И стала ещё одним доказательством, что «родишь — полюбишь» и «когда ребёнок твой — всё совершенно по-другому», скорее исключение, чем правило.             Саад буквально с первых секунд жизни начал раздражать её своим постоянным ором, поэтому она была не против, чтобы Ибрагим увёз его за тысячу километров, только бы этого не слышать. Но в итоге тоже уехала. А через год, когда она вернулась в Стамбул, ей было до жути скучно, и она от нечего делать стала возиться с Саадом. Носила его на руках, говорила с ним и играла, а он всё больше и больше лип к Ибрагиму.             Хатидже это одновременно и обижало, и удивляло, и заставляло гадать, что же она делает не так. Но чтобы она ни делала и сколько бы ни старалась, Саад всё равно предпочитал папу. И Хатидже это начало бесить.             А Жене вся эта ситуация напоминала прочитанную лет двадцать назад книгу о матери, которая всем сердцем и душой не хотела рожать своего сына. Но после рождения носила его на руках, играла с ним, говорила, обнимала и целовала. Вот только никогда искренне не хотела этого делать. И сын это чувствовал. Буквально с момента рождения и на протяжении всей жизни. А мать поняла в чём дело лишь семнадцать лет спустя. Когда её сын, сидя в тюрьме для малолеток и поглаживая шрам от когда-то давно сломанной руки, спросил: «Помнишь? Это был твой самый честный поступок». И вот тут мать осенило, что за все семнадцать лет значение имели только честные поступки. В то время как тысячи фальшивых объятий и поцелуев были для сына ничем. И вывод о своей матери он сделал основываясь только на том, что между ними было по-честному, поэтому и съехал от неё в тюрьму.             Конечно, будь он достаточно наивным или тупым, чтобы не распознать фальшь, он бы считал свою мать вполне хорошей. Но с тупыми детьми везёт не всем. И Саад как раз таким и оказался — недостаточно тупым, чтобы принять заботу Хатидже за чистую монету.             А Юсуф и вовсе, едва встав на ноги, начал бежать в противоположную от Жени сторону.             Потому что он умный, очень умный ребёнок.             Жене, в целом, кажется, что все дети Сулеймана, включая Ахмеда, получились как минимум не тупыми. Но самыми умными, на её взгляд, вышли Юсуф и Касым.             Касыму уже шесть с половиной лет и его сложно везде таскать на руках. Поэтому валиде, ещё весной, разрешила ему обзавестись костылями и деревянным креслом с такими же деревянными колёсами, в котором его катают служанки или евнухи. А на костылях он может ходить самостоятельно, но недолго и нечасто, так как ему это очень трудно даётся. Поэтому Женя, уже третий месяц, методом проб и ошибок, пытается соорудить что-то вроде ортезов, как у Форреста Гампа, чтобы Касыму, пусть и немного, но стало проще ходить.             А его с валиде отношения тем временем практически не изменились, и Жене всё чаще кажется, что они вряд ли изменятся, сколько бы они не продлились, потому что Касым понимает, чего валиде от него хочет и старается этому соответствовать. И даже когда от них слышно:             — Ещё одно слово и я ухожу.             — Ну и уходи, — это не ссоры, а милые любовные перепалки.             Валиде нравится именно такой тип отношений, поэтому она и убеждала Касыма, что весь мир вертится только вокруг него одного. Но это не значит, что она готова приходить в восторг от любых капризов. И Касым прекрасно это понимает, потому что он, как и Сулейман, очень умный ребёнок.             В безусловную любовь Женя не верит, и, вообще, она даже чисто теоретически кажется ей невозможной, потому что у любых отношений есть условия. И Сулейман, будучи очень умным ребёнком, быстро это понял. Поэтому и пришёл к выводу, что мама до безумия его любит, потому что он маленький капризный ребёнок. А её безумная любовь — это то единственное, что спасает его от Селима. Поэтому оставаться маленьким капризным ребёнком было для него самым логичным выходом. Да и, помимо вопроса жизни и смерти, это было весьма удобно, потому что он мог заниматься исключительно тем, что ему интересно, оставив всё остальное маме.             Версия, конечно, не очень, и с ней многое не сходится, но, всё же, на какой-то процент это вполне может быть правдой.             Двенадцатого августа Хасану, которого Женя привыкла называть Леончиком, по второму кругу исполняется восемь.             Он делает успехи в области живописи, а Женя, наблюдая за его прогрессом, часто представляет себе маленького Леонардо да Винчи, который однажды точно так же сидел за своими первыми картинами. И ей временами вспоминается, как она когда-то, ещё до рождения Лейлы, в шутку представляла, что у них с Сулейманом — гениального изобретателя и художницы — должен получиться именно такой человек как Леонардо. И теперь с грустью улыбается, представляя, как всё могло бы повернуться, если бы у неё вместо Юсуфа получился кто-то другой, вроде Леонардо, которого она смогла бы не просто любить, а до безумия обожать.             После окончания похода, остальных детей, младше Юсуфа, Жене стало не так страшно любить.             Но назвать их своими зайчиками она всё равно почему-то не может, и называет их «мои кнопики». Чаще всего близнецов, которых любит больше остальных. И иногда в шутку задумывается, что если бы ей, неважно куда, но разрешили взять с собой только одного из пяти кукушат, она бы взяла Ахмеда или Касыма.             Потому что близнецов она любит именно за то, что они близнецы — два неугомонных, настойчивых, весёлых и ласковых клона Сулеймана, которых она называет Осиком и Босиком и регулярно хочет придушить.             Под конец августа почти все дети, кроме Ахмеда и Касыма, начинают собираться к Мустафе, где планируют провести пару недель.             Женя тоже едет с ними, но только туда и обратно, что займёт около двенадцати дней, поэтому Сулейман согласился на это лишь в обмен на две недели, в течение которых Женя ни на секунду не будет от него отлипать.             В начале сентября, оказавшись в Манисе и обняв Мустафу, вся толпа идёт в сад. А потом Мустафа уводит детей во дворец, и Махидевран с Женей остаются один на один, понятия не имея, что друг другу сказать. У Махидевран уже очень давно закончились какие-либо слова. И, всё же, Жене кажется, что той есть что рассказать, но она боится это делать. Поэтому рассказывает то, о чём говорить неопасно.             И Женя узнаёт, что причиной, по которой она попала в султанские покои, была Махидевран.             Но особым открытием это не становиться, потому что Женя и так была в этом почти что уверена, давно собрав историю жизни Махидевран в одну цельную картину. Но теперь, с новыми подробностями, она стала выглядеть куда красочнее.             Махидевран появилась в гареме, когда ей было около пятнадцати, а Сулейману двенадцать.             Примерно через год она стала служанкой валиде и оставалась ею до лета 1514-го, когда валиде отправила её к Сулейману.             Почему именно её никто точно не знает. Но версий много, начиная с того, что валиде так подсказали звёзды, до более приземлённого варианта, по которому Махидевран, как спустя время и Нардан, подошла не только по характеру, но и удачнее других сдала эдакий тест на пригодность, в процессе которого у неё спрашивали сколько беременностей было у её матери, скольких детей та родила, насколько они были здоровыми, сколько из них умерло, в каком возрасте и от чего. И даже сколько из них было мальчиками, потому что и это считается важным.             Но роль инкубатора для шехзаде, хотя и была основной, не была единственной.             Валиде, помимо внука, явно хотела запасного человека, который будет заботиться о Сулеймане. Но Махидевран лишь забеременела и ничего более. А валиде не стала сдаваться, заставив Сулеймана каждый четверг видеться с уже беременной Махидевран.             И в какой-то момент Сулейман начал учить её играть в шахматы. Но дальше шахмат они не зашли. Махидевран консультировали и валиде, и Ибрагим, но она так и не смогла стать для Сулеймана подругой. Не вышло, не получилось, не фортануло. И её встречи с Сулейманом превратились в обмен формальными фразами.             Но основную задачу Махидевран всё же выполнила — родила сына. Только вот повторить этого она не смогла, не вышло. Из неё, в буквальном смысле слова, вышел только Мустафа. Но он не слишком набивал ей цену, так как был слишком маленьким и вообще бы не вспомнил, что у него когда-то была мать.             Потому валиде вполне могла её убить, просто на всякий случай. Или оставить её жить чисто как мать наследника. А к Сулейману пошла бы какая-то другая девушка.             Но валиде не стала делать ровным счётом ничего. Она, конечно, предложила Сулейману поменять Махидевран на кого-нибудь другого, но не более того.             Женя не знала, как и почему так случилось, но это было историческим фактом — валиде часто ждала, пока проблема превратиться в нечто действительно проблемное, прежде чем начать это решать.             И ситуация с Махидевран, увы или к счастью, не была проблемой, потому что хоронить Селима валиде не планировала, а Мустафа рос абсолютно здоровым. Если бы он заболел или умер, валиде бы по щелчку пальцев сменила Махидевран на другую женщину, и нытье Сулеймана не стало бы преградой.             Но до тех пор всё могло идти своим, от бога данным чередом. И никому на свете не было до этого никакого дела.             Даже в Европе, где каждая жена принца — это часть какой-нибудь важной династии, многие принцессы повторяли незавидную судьбу Махидевран.             А в Османской империи всё было ещё проще, потому что жены принцев были никем из ниоткуда, и их смерть не волновала примерно никого.             В Европе, из-за подозрительной смерти принцессы, вполне могла начаться война всех против всех. А в османских реалиях это не вышло бы за пределы дворца. И даже если бы Хюррем, пока Сулейман был в первом или втором походе, «случайно» умерла, никому бы от этого не стало ни жарко, ни холодно. И Сулейман недолго бы грустил, потому что траур трауром, а строгать новых наследников с кем-то нужно. Главное — включить мозг и не пытаться травить Хюррем прямо в султанских покоях. И всё — сериальная история просто по техническим причинам не сможет случиться. Поэтому Жене и казалось, что многие истории о попаданках в «Великолепный век» строятся на заведомой тупости.             Но здешняя Махидевран оказалась сообразительной, поэтому быстро поняла, что её жизнь ни для кого ничего не стоит.             В такой ситуации любые действия могли оказаться ещё опаснее бездействия. А потом умер Селим. Но Махидевран это не особо помогло, потому как она уже подозревала, что снова беременна. Банально потому, что у неё была задержка.             А в Стамбуле Махидевран увидела, что валиде не спешит что-либо менять. Так как Сулейман, из-за переезда в новый дворец и кучи сопутствующих событий, находился в крайне раздражённом состоянии. И валиде не хотелось пугать его ещё сильнее.             Но Жене казалось, что была и более глобальная причина: пофигизм. Валиде, конечно, понимала, что всем вокруг будет спокойнее, если они будут знать, что страна после Сулеймана не погрузится в хаос из-за отсутствия наследника. Но её не очень-то и волновало, что будет с человечеством, если умрёт Сулейман. И у неё всё ещё был живой наследник-Мустафа. Потому ситуация не была критической, а значит и не было причин насильно её решать.             Сулейман и так был в панике. Первые дни и недели после переезда давались ему очень трудно. Поэтому все относились к нему с повышенным трепетом, бегая вокруг как сумасшедшие. А Махидевран перед первым четвергом предупредили, что Сулейман «не в настроении». И когда она к нему пришла, он с первого взгляда решил, что у неё что-то не так с волосами.             Махидевран редко слышала в его покоях что-то кроме «можешь идти», но в тот день он был в предистерическом состоянии, поэтому стал говорить, что всё вокруг изменилось и даже её волосы выглядят как-то не так. А Махидевран сообразила, что это возможность от него спастись и самый подходящий момент, чтобы надавить на самое больное. Риск у этого всё ещё был, но не такой огромный, как до переезда. Поэтому она стала засовывать в Сулеймана мысль, что её смерть вызовет ещё больше перемен, и взять себе другую девушку — это единственный логичный выход.             Но во вторник, когда валиде отправила к нему Айше, он всё ещё сомневался, что этот выход действительно единственный, поэтому позвал к себе Махидевран, и они говорили о том, стоит ли её жизнь того, чтобы идти на связанные с новой женщиной неудобства.             А у Махидевран тем временем не шли месячные. И Сулейман об этом знал. Если месячные выпадали на четверг или около того, секс для Сулеймана отменялся, поэтому он регулярно уточнял этот момент.             И в следующий вторник, когда у двери Сулеймана оказалась новая неизвестная и пугающая девушка, он решил не просто ныть, а воспользоваться темой месячных. Если с ними что-то не так, может это беременность? А если это беременность, то зачем здесь новая девушка?             В итоге, Сулейман добился, чтобы Махидевран официально признали беременной. И в гареме, буквально на следующий день, устроили по этому поводу праздник.             Но валиде решила, что Женя — это отличный экземпляр, чтобы ещё раз попытать своё счастье. И вторая попытка действительно оказалась куда удачнее первой. Она всё смогла, у неё всё получилось, она оправдала все ожидания.             Поэтому валиде, несмотря ни на что, всё ещё кажется, что Женю сюда подкинули ангелы.