Последнее желание

      Страх, обречённость, уныние — чувства, которые испытывает человек, очнувшись от длительного кошмара. Время, застывшее на стыке миров между сном и реальностью, возобновляет свой бег, принося за собой новые открытия. Для кого-то таким открытием станет встреча с возлюбленным, для другого — печаль невосполнимой утраты, а для некоторых — извечная пустота, отсутствие всякого смысла, который им бы могла подкинуть действительность. Триединство мироустройства, которое преследует и людей, и богов с начала времён. И в смерти, пожалуй, было нечто похожее. Жизнь и смерть всегда будут связаны между собой прочными нитями, которые никогда не смогут разорваться, ведь существование одного без другого невозможно. И жизнь, и смерть подчиняются определённым законам мироздания, перед которыми даже, казалось, незабвенная сущность бессильна.       Однако даже смерть отступает, нарушая закон, когда желание о жизни столь сильно и могущественно.       Очередной ночной кошмар заставил сжаться изнутри, почувствовать себя неполноценным и совершенно опустошённым, словно и не было этой пары жалких часов, которые Нане удалось выделить на сон. Кровь, тьма, крики и огонь поражения — всякий раз пыль ужаса оседала где-то на затворках сознания, делая ночи невозможно трудными, а день — блеклым и серым. Нана действительно не помнила, когда в последний раз хорошо высыпалась, ибо сны терзали душу, буквально вырывали из неё часть, как бы она не старалась не думать буквально ни о чём. Она прижимала к себе одеяло и скручивалась на футоне, словно у неё болит живот. Болела душа. Болело всё тело от недостатка сна, но Нана не способна справиться. Она слышала, что сумерцам вообще не снятся сны — ни хорошие, ни плохие. И Нана с удовольствием бы предпочла любое избавление от сновидений, чтобы больше никогда не чувствовать, не видеть.       Утро Инадзумы обычно яркое, совершенно тихое, будто молнии не сверкали после полуночи, а небосвод не сотрясался под властью грома. Инадзума была прекрасна. Сколько раз Нана ни наблюдала за цветением сакуры, сколько раз ни проходилась по оживлённым улочкам столицы и сколько ни пробовала данго с соусом, всегда приходила к одному выводу: невообразимо чудесно. Рядом с футоном лежала куча пергаментов, исписанных чернилами, и валялась пара листов с неудачными рисунками. Каллиграфия ей плохо давалась. Пожалуй, даже хуже, чем арифметика. Она пыталась отвлечь себя любыми способами, чтобы не забивать голову дурными мыслями, но выходило сносно.       Ей с самого детства твердили, что она обязана содержать свою комнату в чистоте и порядке. Книги — на месте, футон — аккуратный, а кисточки для туши — не разбросаны по полу кое-как. Мать говорила, что женщина должна быть безупречна во всём, чтобы производить хорошее впечатление. Слушала ли Нана хоть треть от её наставлений? Совсем нет. Прислуга наводила порядок, чтобы Нана потом вновь разбросала письменные принадлежности.       В сёдзипослышался стук. Нана оторвалась от листов бумаги.       — Доброе утро, госпожа, я принесла воду для умывания! — В комнату зашла служанка с тазиком, наполненным тёплой водой.       По сравнению с великими домами Инадзумы, поместье Хаттори было небольшим, с единственным крошечным садом на заднем дворе и маленькой каменной дорожкой, ведущей к дверям. От того и слуг в этом месте не так много — пара верных человек, готовых помочь своим господам. Вода нисколько не помогла справиться с желанием спать, и Нана ощутила слабость в руках и ногах, а в голове — бесконечную апатию, которая тянула её вниз с каждым годом всё больше.       Служанка рассказывала о непорядках в городе, о первых бунтах и людях, не согласных с позицией Райден Сёгун. Бывали и храбрецы, которые открыто бросали вызов архонту электро. Но можно ли справиться с молнией? Нана не знала ответа, однако ещё ни одному человеку не удалось оставить и царапины на богине. Человек не бог, и человеку не дано прикоснуться к божественному по-настоящему. Нана любила свою родину больше всего на свете, но окрепшие слухи о политике пугали даже её. Кто-то и вовсе говорил, что в скором времени правительница Наруками объявит охоту на глаза богов. Пожалуй, в этом случае Нане бояться нечего: высшие силы не одарили её могущественным артефактом.       — Ваша сестра приедет сегодня, госпожа Хаттори, — весело сказала служанка, чтобы хоть как-то поднять настроение Нане. — Ваш отец устраивает семейный обед.       В своей семье Нана родилась четвёртым ребёнком, который увидел свет на пять минут позже своего брата-близнеца. Близнецами их можно было назвать с большой натяжкой: один день и год рождения — и всё. Как и все дети в их крошечном клане, брат получил тёмные волосы и карие глаза отца, однако Нана появилась совсем не похожей на остальных родственников. От матери ей достался белый волос и жёлтый, совершенно дикий цвет глаз, который всегда отпугивал местную детвору.       — Ваша мать волнуется о вашем здоровье. Она хочет ещё раз пригласить лекаря в поместье, — тихо поделилась служанка.       — Дела у отца идут неважно, — под нос сказала Нана.        Ей ничего не ответили, молчали. Молчали, потому что знали тяжёлую правду. Крошечный клан без поддержки одной из трёх комиссий едва ли может оставаться на плаву слишком долго, довольствуясь своей официальной независимостью. После смерти брата всё вообще начало кануть в бездну. Нана подавила вздох от тупой боли в груди и дёрнула себя за корни волос, чтобы хоть как-то избавиться от навязчивых и жужжащих мыслей. Проклятье. Проклятье!.. Даже спустя два года печаль никак не сходила, а Нана продолжала носить траур по умершему близнецу. Продолжала носить, хотя разум умолял отпустить. Не могла.       — Нет, госпожа, — попыталась разбавить мрачную атмосферу служанка. — Я уверена, что ваш отец всё уладит. Я слышала, что сегодня за обедом он хочет сказать нечто важное.       Настолько важное, что даже старшая сестра приедет в родной дом. Мива после замужества приезжала домой только по очень важным событиям и была похожа на мать больше, чем сама Нана. Такая же смиренная, с такой же скромной улыбкой и такая же тихая — настоящий идеал женщины. Сезон цветения сакуры начнётся через пару недель, и Нана подумала, что это в духе отца: приурочить событие к какому-нибудь природному явлению. Вот только Нана совершенно не верила, что отец сможет безболезненно для всех поправить дела дома. Слишком просто. А Нана никогда не верила в чересчур простые вещи.       — Ваше кимоно, госпожа. — Принесли одежду.       Домашнее голубое кимоно, расшитое зелёными нитями, было изготовлено на заказ ещё три года назад и с тех пор так и не поменялось на что-то более стоящее. Даже без пояса Нана ощущала, насколько тесно ей в старой одежде, особенно в области груди. Она давно выросла из него, но просить о новом не хотела, зная, насколько тяжелое положение в семье. Впрочем, никто и не пытался заказать другое. Все словно погрузились в себя после смерти Такаши — её брата-близнеца — и не обращали внимание друг на друга, будто и не родные совсем.       Одни и те же дежурные фразы, пожелания о добром утре и фальшивые улыбки, за которыми скрывалось уныние. А каково было ей? Каково Нане, которая лично видела его смерть? Каково ей лишиться части себя?!.. Говорят, что близнецы делят одну душу на двоих, а после смерти одного другой теряет часть этой души — и становится пусто. Становится тоскливо. Родители притворялись, что всё пережили, а второй брат начал готовиться к главенству в клане. Но Нана видела, насколько всё это ненастоящее. Осознавала, ибо сама пыталась выдавить из себя улыбку, чтобы ночью просыпаться от кошмаров. Нана действительно очень устала.       От завтрака Нана отказалась, хотя мать вежливо поинтересовалась, в чём причина отсутствия аппетита. Она с горечью внутри себя признала: мама постарела. Родной янтарь в глазах, который пылал огнём когда-то, угас, оставив в радужке сгоревшее поле. Нана считала мать — Киоко — самой красивой женщиной на свете, ведь все дочери думают так про своих матерей. И до сих пор считает. Даже если кожа сморщится, даже если глаза станут совсем серыми... Нана зажмурилась.       Жизнь ведь продолжалась!.. Жизнь текла своим чередом, сакура распускалась, а весна вступала в свои законные права после лёгкой зимы, но мир в поместье остановился. Будто само время застыло в четырёх стенах. Словно это — вечность. Каждый раз, каждый чёртов раз Нана шла на фамильное кладбище и садилась перед могилой брата в надежде, что хоть что-то поменяется внутри неё, если она посидит пару часов рядом с ним. Спокойнее не становилось. Потухший пиро глаз бога лежал около камня, а Нана не имела права прикасаться к нему. Ей хотелось сказать слишком много всего, но в горле стоял ком.       — Ну всё, Нана, — она слышит твёрдый голос над собой.       Рио Хаттори родился в морозное январское утро, как рассказывала мать, и Нана подумала, что это наложило отпечаток на его характер. Постоянно хмурый и холодный, он так же тяжело переживал трагедию в их семье, но решил жить дальше, потому что иначе закопал бы себя самолично прямо тут, возле надгробия младшего брата. Рио готовился принять на себя обязанности главы клана, и он пожелал сохранить хотя бы часть разума, не погружаясь в круговорот тоски и печали. Он глядел на неё с жалостью, и Нана ненавидела, когда на неё так смотрели.       — Хватит. — Рио хотел поднять её с травы. — Перестань хотя бы ты.       На нём старое тёмное кимоно, которое он всегда надевал во время тренировок. Рио обладал удивительной усидчивостью и настойчивостью, благодаря чему прекрасно владел катаной, знал многие науки и умел правильно действовать в сложных ситуациях, что Нана больше всего желала перенять от него.       — Нана, пора отпустить его.       Они никогда не были особо близки, потому что Рио всегда был занят учёбой, но именно в эту секунду Нана посчитала, что он знал её лучше всех.       — Ты тоже заметил, — надломленным голосом ответила Нана.       — Сложно не заметить, — тяжело ответил Рио. — У меня кость в горле. Отец болеет, мать не разговаривает ни с кем, но ты... Нана, ты ведь всегда была такой солнечной. Пылающей.       Нана посмотрела на дрожащие руки. Неужели она и правда когда-то была такой?..       — Ты винишь меня? — тихо спросила Нана.       — Я никогда не винил тебя, Нана, — без сомнений сказал Рио. — И ты это знаешь.       Хотелось расплакаться, по-детски. Нана подошла поближе, прижалась к брату и совсем беззвучно всхлипнула: могучий сёгун, как же она устала. Рио не отталкивал её, гладил по волосам как маленькую, когда она умудрялась разбить коленку на улице. Мать после трагедии словно забыла обо всех детях, забыла, что им тоже нужна поддержка и забота. А Нане — особенно. Она бы очень хотела отпустить... правда, очень сильно. Но не могла. По крайней мере, сейчас, когда чувство вины продолжало гложить, но Нана пыталась справиться. И Рио это видел. В конце концов, они же семья. Он — её старший брат, опора и защитник. Она — его младшая сестра, любопытная и смелая.       — Что отец хочет сказать за обедом? — Нана смотрела на него своими жёлтыми глазами, и Рио неожиданно не выдержал с ней зрительного контакта. Отвернулся.       Молчание казалось неприятным. Птица сорвалась с ветки, будто почуяла угрозу. Нана боялась, что обед принесёт страшную новость. Неужели отец так болен, что больше не способен вести дела клана? Или у Мивы начались трудности?.. Потухший пиро глаз бога блестел чем-то пугающим, и Нана старалась не глядел в его сторону. Такаши заслуживал его, потому боги снизошли до него с подобной щедростью. Как жаль, что он в итоге не помог ему.

***

      Мива и правда приехала к обеду без сопровождения своего супруга, и этот приезд по-настоящему оживил весь дом. Миву любили за её простоту и покорность: слова поперёк не скажет, будет кивать и не позволит себе дать чёткий отказ. Бесхребетность. Сестра всегда называла себя бесхребетной, трусливой и наивной, от чего Нана постоянно злилась на неё. Миву она любила, обожала и тянулась к ней, и даже после свадьбы обменивались письмами, рассказывая последние новости друг друга. За полтора года семейной жизни Мива стала улыбаться совсем вымученно, прискорбно и прятала синяки на запястьях, легко отмахиваясь от подозрений Наны. Можно подумать, что она ничего не понимала. У Мивы — взрослое кимоно и взгляд без бликов, а у Наны — сочувствие к сестре, которую она никак не может вытащить из несчастливого брака.       Атмосфера в семье становится теплее, когда Мива рассказывает забавные ситуации из столицы и улыбается своей красивой улыбкой с белыми зубами. Нана сидела рядом с матерью и не хотела смотреть на сестру: страх разглядеть там очередную ложь плотно проник под кожу. Рис казался невкусным, а овощи — недостаточно сочными. Отец же выглядел совершенно обессиленным, тусклым и еле передвигался на ногах, хотя когда-то владел катаной лучше всех в клане.       — Отец, мы здесь собрались... — осторожно вник в разговор Рио, и отец тут же напрягся. У Наны сердце забилось.       — Я помню, Рио, — тихо сказал отец. — Дела у клана идут плохо. Последняя сделка окончилась неудачей.       Нана крупно вздрогнула. Ожидаемо.       — Возможно, в скором времени нам бы пришлось продавать часть вещей и фамильные драгоценности, чтобы справиться с долгами. — Он аккуратно ставит чашу на столик. — Но... я сумел найти выход. Нам не придётся ничего продавать. Нана, выслушай меня.       Почему? Что ты придумал, отец?.. Нана чувствовала, что сейчас всё внимание приковано к ней.       — Два месяца назад я получил письмо от главы клана Камисато, который писал мне о встрече, — с трудом начал отец. Камисато?.. Почему именно Камисато? — Он был в курсе положения нашего дома в обществе. И Аято Камисато готов покрыть все наши долги в обмен на твою руку... Нана.       Её жёлтые глаза округляются в неверии. Первая мысль — невозможно.       — Моей руки?.. Почему именно моей?       Она не думала о принудительном браке. В голове крутилась только одна мысль: почему именно Нана? Аято Камисато — главный холост всей Инадзумы, и Нана готова поспорить, что многие из знатных женщин готовы на всё, чтобы называться госпожой Камисато и носить этот титул с величайшей гордостью. Почему он сделал такое предложение её отцу? Почему она?.. В лёгких вдруг перестало хватать воздуха, а кожа побледнела так сильно, что почти напоминала оттенок её волос. Палочки сломались под напором силы от переизбытка эмоций. Брак хоть с кем-то? Нана не думала об этом и полагала, что ещё слишком рано, хотя давно стала совершеннолетней. И снова посмотрела на Миву.       Она постоянно прятала жуткие раны под рукавами кимоно, чтобы мать не надумала себе разных ужасов. А ужасы были... и Нана знала об этом. Мива часто писала ей, как ненавистен супружеский дом, как свекровь презирает её и называет никчёмной хозяйкой, как сам муж унижает её при всей своей родне. Неугодная жена, плохая невестка и беда, свалившая из странной семьи, которая не принесла хорошего приданного. И, архонты, как же Нана жалела её. Во время редких визитов сестра открыто рыдала ей в кимоно, словно не от кого больше было ждать этой поддержки. А Нана давала её. Как могла. Как умела.       И брак пугал её. Брак с Аято Камисато доводил до икоты. Невозможно. Бред!.. Одна большая шутка, не иначе.       — Нет... это невозможно, — тяжело прошептала Нана, встав с подушки.       — Нана, сядь, — твёрдо приказала мать.              Что она способна дать Аято Камисато? Человек, у которого есть буквально всё, не может заинтересоваться в девушке из провинции с невнушительной родословной и откровенно дикой внешностью. Разум искал хоть каплю логики.       — Это не шутка, Нана. — Отец подал ей бумагу. — Ты можешь взглянуть на письмо.       Богатую печать именитого клана Камисато нельзя не узнать, а почерк Аято — идеальный, с завитками, по-настоящему аристократический. Руки сжимали бумагу, но Нана не в силах принять действительность. На неё смотрела вся семья, даже слуги скромно выглядывали из-за угла, наблюдая за сложившейся ситуацией... её словно заперли. Нана перевела взгляд на брата.       — Ты знал?       — Знал, — не стал отрицать он, — но это важное событие для тебя, Нана... для нас всех.       — И вы согласились?       Только идиот откажется породниться с Камисато.       Молчание казалось абсолютно ненужным, глупым.       — Нана, во имя архонтов, сядь, — крикнула обычно спокойная мать. — Это ведь для твоего блага... богиня услышала нас. Лучшего мужа для тебя подобрать нельзя.       Но это будет неравный брак. Простушка из маленького клана и глава властного дома, чьё влияние в Инадзуме непомерно велико. Разве можно ещё сильнее разъединить их семью? Они должны быть заодно... они должны уважать мнение друг друга и жить дальше после смерти Такаши. Не это ли истинная поддержка?!.. В груди вдруг стало очень больно, будто её отбирают у родных навсегда, будто они больше никогда в жизни не увидятся. Нана захотела упасть на колени и закричать: пожалуйста, я не хочу уходить. Не покидайте меня, не отдавайте меня совершенно чужим людям. Губы задрожали, а кровь вмиг стала холодной от липкого страха внутри. Многие девушки выходят замуж по расчёту — это неизменная истина, но Нана желала, чтобы это никак не коснулось её.       — Пожалуйста, я не хочу.       Пожалуйста, ей так страшно. Сама мысль о том, что ей придётся покинуть родные стены, резала не хуже ножа.       — Нана, переговоры велись всё это время, — спокойно сказал отец. — И я ответил согласием. Этот брак принесёт мир в наш дом.       В Бездну. Неправда... противная ложь, которую хотелось отмыть от себя. Нана никогда не считала себя истеричкой, принимала все новости с гордо поднятой головой, но эта — добила её окончательно.       А вот Такаши заступился бы за неё. Брат-близнец не позволил бы случиться подобному, ведь никто не имел никакого права трогать его сестру. Нана почувствовала, что банально задыхалась от воспоминаний о брате, которые били по голове столь разрушительно и больно, что сознание помутнилось, но Нана нашла в себе силы покинуть помещение и уйти в свою спальню. Нана прижала ладони ко рту, чтобы не закричать во всё горло. Она виновата в смерти брата, она виновата в положении семьи, она виновата в этом браке... почему архонты не слышат её, когда молится она?!       Браки по расчёту — это вовсе не редкость. И Нана знала об этом, ей твердили, что часто девушки выходят замуж совсем не от большой любви — от простой выгоды, — а кровь на простынях после первой брачной ночи — обыденность. Однако Хаттори всё равно не хотела. Какой с неё прок? Хозяйка из неё так себе, красавицей не назовёшь, а приданого много не дадут. Но Камисато Аято... его власть в Инадзуме настолько огромна, что в случае полнейшего кошмара внутри его поместья Нана ничего бы не смогла сделать. Что можно вообще сделать против комиссии Ясиро?       Ничего.       Для родителей такой брак — невозможная удача, а для Наны — страшное унижение.       И если Камисато не соврал, положение в их семье поправится. Но какой ценой?!..       — Нана, откроешь дверь? — послышался совсем тихий голос сестры.       Она не справится сама. Едва ли могла раньше, а сейчас, в такую минуту — подавно. У Мивы красивые и шелковистые волосы, а сама она напоминала фарфоровую статуэтку, которую привёз их дед из Фонтейна. Как её вообще можно обижать? Как можно оставлять на запястьях синяки? Сестра гладила её по голове, утешала разными фразами и шептала, что она у неё самая лучшая. Но разве это поможет? Нана не имела понятия, но бесшумно скулила на плече, надеясь, что часть боли утечёт вместе со слезами. Она долго просила прощения, долго ругалась, и Мива ничего не говорила ей в ответ: только слушала. Нана безумно скучала по ней, по мятному запаху и сожалела, что так мало времени успела проводила с ней в прошлом, когда Мива ещё не вышла замуж. Решение ведь уже принято — и изменить его абсолютно никак нельзя. Аято просил её руки, и Нана не знала причины, продолжая сопеть на коленях Мивы, когда последняя вода на щеках засыхает, оставляя за собой только соль.       И первый раз за долгое время Нана не видела никаких снов, никаких кошмаров, никакой крови. Она рада не слышать криков людей и наблюдать за тьмой вековой давности.