Не смей умирать

Несдержанные всхлипы пробиваются сквозь одеяло ночной тишины, шумно заявляя о себе. Ненавистная горечь зависла в воздухе, того гляди она рассыпется на тысячи крошечных осколков, что вонзятся в глазницы и одарят блаженной слепотой. — Эй, Комаэда, — белые стены ванной загорелись призрачным светом с потолка. — Перестань страдать хернёй. — Кокичи? — из рук выпадает изрядно затупившееся лезвие, с характерным звяканьем ударяясь о неприятно влажный кафель. — Почему ты до сих пор не спишь? Свежая капля крови стекает с раковины, неопрятно обагряя пол. В последнее время Нагито конкретно так зачастил со своими ночными вылазками в душ. В место, где он мог прорыдаться желчью и направить вязкую боль в иное русло. Опуститься ниже просто невозможно. А ведь он мог бы научиться идеально скрывать правду. Мог бы. Но не стал. Сдался. Не вышло. О, плач Нагито был самым ужасным звуком на земле. Слушать это было невозможно — казалось, что малейшее хныканье способно штопором вкрутиться тебе в шею, красной лентой обернуться вокруг горла и задушить. Любой звук обращался бритвой и возил по сердцу, пока оно не развалится на куски. Его бессилие эхом разносилось во все стороны, пульсировало в ушах, не оставляя выбора, кроме как смиренно проглотить захлёстывающий водопад уныния. Даже хладнокровие Омы давало трещину, когда очередной режущий вопль доносился из тёмного коридора. — Окей, это уже перебор, — он берёт Комаэду за запястье, строго глядя в прозрачные — или призрачные — глаза. — Серьёзно, что с тобой? Нагито глупо улыбается, пряча помутнившиеся очи. Незримые когти стыда скребутся в глотке, принуждая униженно опустить потухший взор. — Прости, я... — молчание. Он не знает, что отвечать. Он и сам хотел бы знать, что с ним не так. — Ты жалкий, — Ома бросает руку Нагито. — И тупой. — Я знаю. Вдруг нахмуренные брови и поджатые губы искажают вечно дремучее спокойствие. Молчаливый протест и наблюдение за вялой кровавой дорожкой. Он усердно притворяется, что его это не касается, что он ничего не слышит и находится где-то на другом конце вселенной, на иной планете. Плохо притворяется. Неспроста Ома отмечал, что Комаэда — плохой актёр. — Ты ведь понимаешь, что мы расстанемся, если ты не перестанешь? — Кокичи вытирает испачканную ладонь о полотенце. Некогда солнечно-жёлтое полотенце — подарок на рождество, — Я не собираюсь спасать такого нытика, как ты. На что ты надеешься? С каких пор просишь о жалости? Хрупкий юноша неподвижен, как труп. Он заставляет Ому погрузиться в тишину вместе с ним на пару секунд, вперив невидящий взгляд во мрак пустоты. Ни звука. Даже гул от освещения на минуту приумолк, обдав шею низкорослого юноши колючим электрическим холодком. Всё в этой комнате в мгновение ока обернулось против Кокичи. Мокрая шторка насмешливо трепалась, оцарапанное зеркало корчило рожицы, стакан с двумя зубными щётками глумливо зазвенел, стиральная машина утробно заклокотала, а заляпанный пол грозился вонзить в босые ноги старое, окраплённое ржавчиной от небрежного использования лезвие, что обронил Комаэда. — Я всего-навсего хотел, — шевелятся только губы Нагито. — Чтобы ты перестал обманывать меня. Голова медленно поворачивается в сторону Омы, бледное лицо и укоризненный взор так и пилят душу, циркулярной пилой вонзаясь в эгоизм парня. Нет... нет. Капля пота прокатилась по лицу. Нет, бесполезно. Кокичи — это не Кокичи, если это на него подействует. Его никогда не волновало чужое осуждение. Как, чёрт возьми, ему реагировать? Ома не зря потратил столько сил и времени, чтобы преувеличить своё самодостоинство в глазах публики. Этот актёр играет даже без зрителей. Выступает на заброшенной сцене перед своими заскоками, раз за разом убеждая призраков прошлого — и самого себя — как ему безразлично. У этого циркача нет такого понятия, как совесть. Это его сильная сторона, и это его проклятье. — Пф-ф, — он ломается, отводя взор. — Так что же ты сразу не нашёл себе покладистого пса? Для чего сунулся ко мне? — ломаная ухмылка, выдающая наскочившую неловкость Омы. Побыстрее бы всё стало, как раньше. — Откуда мне было знать? — О, — мерзкая улыбка, словно снятая с мизантропа, — у тебя не было глаз? Или ушей? Извини, не замечал. — Кокичи наигранно изображает сочувствие. — Иди. Иди и ищи того, кто готов говорить тебе одну правду. Пусть он целует тебе ноги, скатертью дорожка. В голосе юноши слышится подавленная ненависть то ли к себе, то ли ко всему сразу. Он знает. Знает, что никогда уже не изменится, никто и никак не выдернет эти иллюзорные шнуры лжи, что пронизывают всё его тело, как вторая нервная система. И это его неизлечимая болезнь. Кокичи сам по себе олицетворяет обман, так о какой честности может идти речь? Ни один судейский молот не сломает его компульсивных принципов, ни один детектор не заставит говорить правду. Ома закопал эту черту глубоко в себе, как позорное напоминание о прошлом, долгие годы назад. Сейчас он уже и не вспомнит точно, когда именно это произошло. Под каким деревом он похоронил честность. Кокичи — есть разруха и нерушимый флёр, преисполненный хаотичной смертоносностью. Он вспыхивает факелом и иссушает до тла, пока не самоуничтожится, поглотив весь кислород. «Я бы изменился, если бы мог» — вторили они словам друг друга, каждый раз набрасывая на себя дырявую мантию оправданий. Не могут. Никто из них не изменится, даже если очень сильно захочет. «Сегодня я врал чуть меньше». «Сегодня я почти не вредил себе». Из раза в раз, день за днём, месяц за месяцем, и... нет, год ещё не добит. И оба нагло врут, безбожно друг друга обожая. Унизительно крепко они держатся за руки. Им не стоило даже пересекаться когда-либо, одна их встреча уже сулила неизбежную трагедию. Невыраженные чувства скрывались в груди, надрывая рёбра. Два нездоровых человека в нездоровых отношениях. Парочка, словно созданная ради дешёвого шоу для пьяниц и дебоширов, транслируемого по телевизору.

***

Скандалы и ссоры — привычная вещь, когда ты в отношениях с самим Кокичи Омой. Не стоит ожидать от него букета роз, если вдруг он перебьёт всю посуду в доме, в бешенстве целясь тебе в голову. Нет-нет, даже не думай. Более того, ты же эти осколки будешь собирать. Будешь ползать на коленях с совком и веником, как миленький, втайне молясь, чтобы в тебя не прилетела какая-нибудь бутылка. А Нагито? Чем он лучше? Он никогда не скажет, если ему плохо. Нетушки, милый, догадайся сам. Пусть это будет твоей маленькой ответственностью — я что, так много прошу? Разумеется, он никогда так не скажет, пусть даже про себя. Но факт остаётся фактом. Ты будешь сгрызать собственные ногти до основания, будешь метаться из угла в угол в нескончаемой лихорадке, пока твой любимый Нагито уже четвёртый час не выходит из ванной. Он не уверен, что достоин ещё раз попасться тебе на глаза. И он ни за что не поймёт, почему ты злишься. Он не поймёт, о чём тут можно переживать, о чём беспокоиться. Не потому, что не хочет. Потому, что не может. Проклятая болезнь крюком врезалась в мозг, задев самые важные эмоции. Ковш деменции загребал в себя всё что ни попадя. Комаэду удивительно легко спугнуть. Он сам будто только и ждёт заветного «Нам надо расстаться». «Таких людей не бывает!» — возразит тот, кто никогда не встречался с Нагито. И хуже всего то, что Комаэда был абсолютно бессилен перед своим диагнозом, точно Кокичи пред своим характером. — Почему ты так раздражаешься? Состояние моего тела никак не мешает нам с тобой-... — Меня раздражает, когда ты делаешь из меня дегенерата. Я похож на слепого? Или на идиота? — снова зрительный контакт, жестокий и холодный, обжигающий своей кипящей неприязнью. От таких глаз хочется только прятаться. — Я просто не хотел... — ..тебя пугать? Расстраивать? Чего ещё ты не хотел? Может, быть со мной? — перебивает Кокичи, не давая Комаэде даже доли секунды, чтобы опровергнуть все эти обвинения. — Остановись. — Совершенно несвойственным себе тоном просит Нагито. И если бы дело было только в тоне... Нагито умоляет чужим голосом. — Хватит. Хватит уже, прекрати, прошу тебя. Достаточно. Что за чувство? Неужто гнев? Нагито и забыл, каково это — злиться. Зла на Ому всё равно никогда не хватает, остаётся одно добро. Чем бы это ни было, юноша чувствовал себя так, будто по его голове ударяют железным прутом, заставляя кровь закипать за пару мгновений. Костёр ярости разъедал мораль и черты Комаэды, разъедал его самого. Ему чертовски не нравилось это чувство. Поганое чувство, отнимающее контроль над собой. Уж лучше бы болезнь действительно выломала из Нагито все чувства. Сломала все обиды и стёрла болезненные воспоминания, будто ластиком. Что угодно лучше, чем бурлящий поток разрушения внутри тебя. — Помолчи. — Комаэда выглядит так, точно теряет рассудок. Пугающая белизна его лица смешалась с тускнеющим болотом в глазах. А ведь Нагито не верил и отнекивался, когда его звали безумцем. Да он точно не в себе. Воздух стал разряжённым. Одиночество порхало в нём ядовитым мотыльком.

***

«Уходи. Ты найдёшь того, кто полюбит тебя куда больше, чем я» — ах, какое невезение. Не было ни одного человека на всём свете, кто согласился бы с этой фразой. Покажите этого несуществующего кандидата. Уйти. Действительно, пора уйти. Друг от друга. Как же тяжело даются эти слова... Не получается склеить страшное решение в единое предложение. Правда, если зацепиться за подол позорной искренности и не дать ей насовсем ускользнуть — никому из них не станет лучше от разрыва. Вот она, наглядная иллюстрация фразы «и вместе плохо, и врозь невозможно». Ирония судьбы или наказание прямиком с небес, это самое точное описание их шатких отношений. С каждым днём семейная жизнь всё больше напоминала ежедневную подписку на ад. Что уж там, на самого Сатану. — Боже, столько времени потрачено, а я так и не узнал... — мысленно Кокичи даёт себе смачный подзадник. Он заслужил и настоящий удар. — Спрошу ещё раз: почему ты это делаешь? Может, фразы Комаэды не так уж и бессмысленны. Кажется, это его потаённый дар — пусть даже в малой степени уметь надавить на Кокичи, привести его логику в порядок. Изменить перевёрнутое сознание. Нет, Ома ни в коем случае не чувствует себя виноватым. Но, кажется, начинает понимать, почему им всё же является. Терпимо. Он с самого детства учился подавлять всё, что хоть как-то вписывается в совокупность качеств, которую люди зовут добропродярочностью. — Кто-то подталкивает тебя к этому? — «Ты» — так не хочет услышать Кокичи. Ома нерешительно уводит затхлый взгляд на багровые кресты, вырезанные по огрубевшей коже. Раны всё ещё слабо кровоточили, постепенно покрываясь неприглядной шероховатой корочкой. Действительно, сколько ни спрашивай, Комаэда никогда не признавался, почему делает это с собой. С какой целью подвергает себя таким мукам. — С каких пор тебе это интересно? — резко поникший Нагито угрюмо сводит брови. Кокичи слишком хорошо знает язык его тела, чтобы поверить словам. — Такой мусор, как я, приносит одни убытки в наши отношения. Очевидно, что я не важен тебе. Я чувствую, что должен умереть. — он, что ожидаемо, не хочет говорить. Не намеревается по-настоящему открыться, скрываясь между зарослей шаблонных фраз, позволяя взглянуть на истину строго через крохотную щель. И с чего он вдруг решил, что способен тягаться во лжи с Кокичи Омой? — Могу я быть стопроцентно честен? — тяжко вздыхает Кокичи, измученно потирая веки. Нагито воодушевлённо поднимает взор на своего партнёра, не рискуя хоть на миг прикрыть глаза, чтобы ничего не упустить. Что уж там говорить о том, как сильно юноша вслушался сейчас в это самонадеянное ожидание. Надежда билась в груди вместо сердца. Глупая, неоправданная надежда. — Хреново ты врёшь. Для того, кто встречается со мной без трёх недель год. — завершает Ома, уводя взгляд. — Существует вагон и маленькая коробка способов отвлечься, но при всём при этом ты выбираешь... это? — Кокичи хмуро оглядывает свежие порезы и старые шрамы от ожогов на светлой коже партнёра. — Да ты прям король идиотизма. — Извини. Немое разочарование можно прочитать между звуков, что издал Комаэда. Мечтательную искру в его сердце грубо раздавили, как дымящийся окурок на земле. Минутный проблеск надежды, которого он так долго ждал, оказался очередной обманкой. И на что он только рассчитывал? — Придурок. — Отстранённо хмыкает Ома, адресуя свои слова будто кому-то третьему в этой тесной комнатушке. — Если ты действительно искал того, с кем можно умереть без особых проблем, то это не ко мне. Либо проваливай, либо смирись с тем, что я не отпущу тебя на тот свет. Благоухающая полуулыбка становится новым источником света, перебивая сипло гудящую лампу. В лице Кокичи сквозит едва уловимая любовная нить — то, что он так усердно прячет ото всех, боясь порвать. И эта нить, на удивление, способна перерезать толстые клубы отчуждения. — Это кто из нас двоих придурок... — усмехается Нагито, пожимая острыми плечами. — Я в любом случае скоро помру, глупый. Белокурый стал позволять себе такие вольности, как поддразнивание, как только начал тесно общаться с Омой. Волей-неволей перенял от него эту плутовскую черту, пусть и преобразовав жестокие шутки партнёра в нечто более щадящее. Ирония Комаэды в большей степени была направлена на него самого. Кокичи не слышит, что ему говорят. Что уж там, он и не пытается хотя бы послушать. Ему это не нужно. Он пришёл не за горькой правдой, не за развратными слезами. — Иди сюда, дурашка, — холодные пальцы кольцом обхватывают спину Нагито, заковывая обмякшее тело в неразъединимые объятия. — Ты под защитой. Под моей защитой. Даже не смей умирать. Комаэда заметно тушуется, не зная, куда себя деть. Дрожащие руки точно оставят пятна на растянутой футболке — тягучая кровь ещё не застыла. Мыши волнения били своими облезлыми хвостиками по рукам, бешено пробегая по костям и покрывая предплечья гусиной кожей. Разглядев панику партнёра, Ома моментально прерывает контакт, перехватывает вспотевшие ладони и ставит себе на рёбра, демонстрируя доверительную готовность замарать пижаму. — Это следы приключений. Забыл, что я пират? — хохочет Кокичи, вновь обвивая Комаэду своими руками, словно виноградной лозой. Туго стягивает, не давая выкрутиться из мёртвой хватки. Как бы Ома ни старался — нежностью он мог потягаться разве что с медведем-шатуном или летучей мышью, но никак не с миловидным котёнком. Бессловесная улыбка проявилась на бледном лице, точно на фотоплёнке. Нагито наконец отпустило. Он прильнул к Оме, как кутёнок к матери-собаке. Вжался в стучащую грудь напротив, томно выдохнув. И он, чёрт возьми, плакал. Плакал не теми суицидальными слезами, нет, не чернилами крови в водопроводе. Он не вспоминал предыдущие ночи, где острый слой льда застилал его глаза шершавой пеленой, не давая даже моргнуть, не заревев. В этой насквозь промёрзшей квартире, во льдах проржавевшей ванной, он отыскал себя. Себя и своё лекарство. Плевать, зависим ты от этого лекарства или нет — кому какая разница, если прямо сейчас ты сидишь здесь, на углу ванны — жив и здоров. И твой маленький вредный спаситель в эту секунду сжимает ткань твоей дырявой кофты, ритмично похлопывая тебя по спине и убаюкивая затейливым шёпотом. За это ты его и выбрал, должно быть? И ты знаешь, что он никогда больше не оторвётся от тебя. Только что он доказал свою покорную верность, пошёл поперёк своего эгоизма, в клочья растерзал собственную натуру, своё нутро. И сделал он это ради тебя, пусть и не признается в этом вовеки веков. Кто знает, может, это всего лишь очередное обнадёживающее притворство, но почему-то Нагито стыдил за себя за это предположение. Почему-то был уверен, что Оме можно верить. На этот раз. — Злишься? — лукаво хмыкнул Кокичи, оглаживая узкие плечи. — На тебя? — он прикусил губу, проникнувшись минутным самоанализом. — Нет.