Стрит

Спустя 3 месяца. Помещение — эталон классической архитектуры. Высокие потолки с изящной лепниной и хрустальными люстрами; стены окрашены в мягкие пастельные тона, а большие окна обрамлены тяжёлыми бархатными занавесками. На столах расставлены букеты свежих цветов. Мягкие диваны и кресла, обитые дорогими тканями. В углу зала играет живая музыка — небольшой ансамбль. Майлз Руфус постарался для этого вечера наиславу. Такого не ожидал и сам Ниган, когда обратился к приятелю с просьбой. Простой просьбой. Среди присутствующих можно увидеть известных людей из мира искусства, медицины и бизнеса. Например, в одном из уголков зала стоит актриса Алана Уэльс, облачённая в платье из чёрного бархата с глубоким вырезом и блестящими украшениями. Рядом с ней, поддерживающий беседу с другими гостями — успешный предприниматель Рамон Хорг в смокинге. На другой стороне зала можно заметить знаменитого писателя — Люка Морриса — одетого в классический костюм с ярким галстуком, который привлекает внимание своей оригинальностью. Карлу показалось, что на его галстуке изображены арбузы. Люк дискутирует с коллегами по поводу своих последних литературных проектов, активно споря, и, кажется, едва не ругаясь. Ниган посчитал, что если начнется драка — вечер удастся на славу. Это будет лучшей рекламой. — Как думаешь, он обсуждает сегодняшнюю презентацию? — шепчет Карл Нигану на ухо, по привычке цепляясь за мужской локоть, повисая на нём. — Они все это обсуждают. Грёбанные пиздаболы, — смеётся Морган, делая глоток бренди в своей руке. Хороший алкоголь. Майлз позаботился даже об этом. — Все обсуждают тебя. И Карл раздражённо закатывает глаза, чем веселит Нигана ещё больше. К ним подходит приглашённый репортёр. Красивая девушка с натуральными волосами цвета чистой меди. Великолепно. Карл даже позволил себе залюбоваться этим редким цветом волос, что столь изящно уложены в волны. Кажется, в её локоны вплетены стразы. Она тянется к Карлу, улыбается так умело, что Граймс почти поверил, что это искренне, но предпочёл ретироваться, избегая всех вопросов и лишнего внимания. Если бы не уверения Руфуса в том, что этот вечер с презентацией необходим, Карл бы этого фарса и не думал устраивать. Девушка растерянно смотрит на самого обсуждаемого автора этого сезона. Автора, что год назад мелькал несколько месяцев во всех газетах, журналах и каналах новостей, автора, что стал самой провокационной фигурой благодаря своему любовнику, автора, чей судебный процесс минувшим Рождеством разбудил спящую Атланту. — Он немногословен в устной речи, — широко улыбнулся Ниган, лукаво проводя языком по своей нижней губе. Карл уже успел затеряться в толпе. Ниган так и знал, что этим всё кончится. Он будет отдуваться за известность Граймса и успех Майлза Руфуса. Эта парочка определённо спелась против него. — Но на все вопросы могу ответить я. Девушку-репортёра это тоже более чем устраивало. Ниган Морган — владелец казино и тот самый любовник Карла Граймса — интересен не менее. Возможно, даже более. — Это правда, что книга мистера Граймса «Патология в повседневной практике: Как понять своё тело», издаётся лишь благодаря Вам и Вашим связям? Кажется, девушка даже перестала дышать. Карл, одна из самых скандальных фигур в этом городе, крайне скрытен и молчалив, при этом оказывался в центре событий и интриг, чем только больше вызывал интерес у публики. И что бы сейчас Ниган ни наговорил, завтра утром это будет во всех газетах. Ниган знал правила игры, а ещё знал отношение Карла ко всей этой истории с издательством. Где-то в толпе послышался громкий хохот нейрохирурга, приглашённого Ниганом специально. Впрочем, доктор Харварт Хог с превеликим удовольствием принял приглашение, учитывая, что Карл во многом с ним консультировался. Мистер Хог стал его первым читателем, редактором и критиком. Они познакомились на очередной медицинской конференции. Вопросы, что задавал Карл, показались Хогу крайне интересными и имеющими большую важность в освещённой теме, поэтому Харварт предложил Карлу продолжить их обсуждения в переписке. Он же и подкинул идею Граймсу для оригинального названия его книги. «Патология в повседневной практике: как понять своё тело». Посещения конференций не прошли для молодого человека даром. Точно зная, что он никогда не сможет вернуться в хирургию из-за этических норм, хоть Морган и предлагал ему в этом помощь, Граймс не собирался зарывать свои знания, умения и интересы, ограничиваясь препарированием мёртвых, а также редкими, даже скорей исключительными операциями на Спасителях. Написание своей собственной книги для него самого стало откровением и открытой возможностью. Очень удачной возможностью, как потом счёл Майлз Руфус. Ниган лично попросил приятеля заняться издательством Карла, зная, как тому тяжело даётся общение с людьми. А Руфус, зная, сколько шума будет вокруг Граймса, согласился даже если бы книга Карла была бы написана на салфетке в одно предложение. Эти двое определённо стоили друг друга. В книге Граймс открывает перед читателями завесу таинственного мира медицины, где каждое тело — это уникальная история, а здоровье — хрупкий баланс между гармонией и хаосом. Он использует доступный и живой язык, чтобы объяснить сложные медицинские термины и концепции. Так Карл объясняет основные аспекты патологии простым и доступным языком, делясь примерами из науки и практики, включая случаи из хирургии и патологии, чтобы показать, как важен правильный подход к диагностике и лечению заболеваний. Чтиво тяжёлое и серьёзное. Ниган честно пытался осилить, но на второй странице понял, что мозг не понимает ни единого слова кроме союза «и». В этом он откровенно признался и Карлу, и сейчас репортёру. Карл тогда не расстроился, лишь молча пожал плечами, а девушка-репортёр едва не засмеялась. — Как мистер Граймс отнёсся к изданию по так называемому блату? Многие его осуждают. Для некоторых авторов подобное стало бы оскорблением. Шум и правда был и есть до сих пор. Харварт Хог сам рассказывал возмущение коллег, что такой провальный хирург как Карл посмел издавать научную литературу после всех скандалов. Карлу же было плевать. — Если есть связи и деньги, то не вижу не единой причины не попробовать себя в том, к чему лежит душа, — едва не процитировал Ниган слова Карла. В конце концов, отказываться от благ из-за чужой зависти было глупо. Как Граймс успел на себе осознать — жизнь и правда слишком коротка, чтобы пытаться угодить кому-то другому. И если Ниган может себе позволить заплатить денег, чтобы эта книга появилась на полках магазина — Ниган заплатит за это. Карл не просил у него помощи. Честно и упорно пытался издаться самостоятельно, вот только успеха в этом не возымел. Ну а разве мог Ниган не помочь своему любимому человеку, который прошёл с ним и огонь, и воду, и едва не переехал, естественно в переносном смысле слова, Люсиль. Впрочем… Была бы у Карла возможность, эту женщину Граймс определённо бы сбил. — Вас не смущает, что из-за Вашего любовника вас могут одаривать нежелательным вниманием, которое Вы избегаете? — девушка начала тыкать палкой в дикое хищное животное, считая это хорошей идеей. Ниган смеялся с того, как быстро внимание репортёра переключается с одного на другого. — Клянусь, что однажды я возьму его в мужья, мадам, — он подмигивает, нагло вручает девушке пустой стакан из-под бренди и уходит сквозь толпу. Подачка для репортёров кинута, пусть перегрызут друг другу глотки за эти новости. Морган с удовольствием представлял, как эти несколько предложений будут мусолить и перебирать, дробя, пытаясь выцепить что-то провокационное. Ему, Нигану — веселье, Карлу — не стоит и ногтя. Руфус поворчит, что надо было быть более любезными, но в конечном итоге останется в восторге. Карла Ниган нашёл у бара. Тот сидел на высоком стуле, опасно крутя бокал с вином за тонкую ножку, грозя уронить и облить самого себя. — Поздравляю! Я потревожил акул, — Ниган заказал себе ещё выпить. — Скорее пираний… — он тревожно оглядывался по сторонам, кого-то ища. И явно не Руфуса, что подлетел к Карлу со спины, едва не пугая до того, что бокал всё же мог упасть и разбиться. Секунда и Карл прожигает его взглядом, и Ниган может отдать руку на отсечение, что молодой человек представляет, как всаживает ему этот бокал прямо в ж… нет. Карл более изящный и утончённый. Карл наверняка воображает, как ломает ножку до того, что всаживает острие мужчине прямо в глазницу. Судя по минутному остранению Грайсма от этого мира, так оно и было. — Это фурор! Боже! Честно сказать, я сначала не хотел браться за твою книгу, Карл. Жанр далёк от того, что обычно я представляю. Но боже! Это то, что мне было нужно. Ты то, что мне нужно! Теперь Карл точно представляет этот несчастный бокал совершенно не в глазнице, а ниже, гораздо ниже. И наблюдать за таким раздражённым Граймсом для Нигана одно удовольствие. Смех и восторг чистой воды. Такого злого Карла хочется затащить в койку и не выпускать до самого утра, неизменно слушать о том, какие тупицы и идиоты того окружают. Майлз вовремя растворился. Хотел было пожать Карлу руку, но молодой человек лишь отвернулся, поднося к губам вино, всем своим видом говоря о том, что устал от этой суеты. Кажется, Руфус не обиделся, а только больше обрадовался. Этот автор определённо уникальная личность для его издательства. — Я почти увидел твою готовность откусить ему голову, — Морган, дождавшись исчезновения Майлза, что ещё должен поговорить со всеми гостями и, в частности, с той очаровательной рыжей дамой, что наверняка вынудит пригласить себя на свидание, взял Карла за руку, чтобы поцеловать ему пальцы, где так кстати красовалось то самое кольцо с чёрными бриллиантами. Ниган нашёл его специально для Карла, зная, как оно для него важно. Подлинник, а не повтор. И Карл наконец-то смягчился. — Кого высматриваешь? Мэгги? — Нет. Я звал её с мужем, но она решила не появляться на таком светском вечере, — закатил он глаза, отдавая себе отчёт во всём этом искусственном фарсе. — Мы с ней потом встретимся в ресторане и отпразднуем. Нигана радовало, что Карл наконец начал социализироваться и принимать Мэгги в своё общество. — Я ищу папу… я его приглашал… — взгляд потерянного щенка, хоть со стороны и не скажешь, но Ниган умел замечать в нём малейшие изменения. — Карл! Ниган, от греха подальше, отпустил руку Карла, решив, что Рик в любой момент может забрать отцовское благословение. По крайней мере, вид его говорил именно об этом. Родственными объятиями Карл его не удостоил. Что ж, не повезло мужику, посчитал Ниган, сам припоминая, сколько раз Карл его обнимал. Пожалуй, это сможет пересчитать и самый невезучий плотник по одной руке. — Попал в пробку, прости. Вижу, размах обещает успех? — он улыбается, хоть и пытается отдышаться. Видимо, бежал по лестнице. Ниган и сам запыхался. Лестница — убийца. Не меньше. — Пожалуй. Как твоя проверка? В голубых океанах промелькнула вина. После суда над Люсиль Рика отстранили от работы на время внутренней проверки. В конце концов, до его начальства дошли вести о любовных связях сына Рика с подозреваемым в крупных преступлениях, которые Рик расследовал против Нигана Моргана. Проверка затянулась из-за осложняющихся обстоятельств, и дальнейшая судьба исхода была мужчине неизвестна. — Да решил через неделю махнуть на рыбалку. Погода идеальная будет, да и время самое подходящее. Рик держался не без труда. Это было видно. Жизнь пережевала его, а затем лопнула, как воздушный шар, и что теперь делать ему в его 50 лет он не имел ни малейшего понятия. — Одно слово и я найду тебе местечко, — Ниган улыбается широко, во все зубы, и Карл хочет его за это треснуть, но сдерживается. Знает, что Ниган говорит по-доброму и искренне готов оказать услугу, взамен на ту помощь, что Рик им оказал в том деле. — Достаточно того, что ты заботишься о Карле. Рик недвусмысленно кивает на чёрную шёлковую рубашку сына, расшитую рубинами. Те самые рубины, что Люсиль подло присвоила себе. И те же самые рубины, что Ниган вернул себе после заключения Люсиль. А Карл, по мнению Моргана, лучшее вложение. И хоть вычурность молодой человек не любит, от такого подарка отказаться он не смог. — Он мне подарил на Рождество моё же казино, что удалось вернуть у Люсиль. Так что вполне равноценно. Карлу шёл красный. Ему шли драгоценности, и Нигану просто нравилось тратить на него деньги. Приятно смотреть на возлюбленного и думать о том, что всё, что на нём сейчас надето, куплено им, Ниганом. Потрясающее будоражащее возбуждение. — Мне жаль, что из-за меня у тебя проблемы. Правда жаль. Прости, — Карлу было действительно стыдно. Перед отцом — впервые. Впервые так сильно. А Рик лишь отмахнулся, призывая сына забыть об этом. В конце концов, все живы и это уже успех. — Не бери в голову. А теперь расскажи мне вкратце, о чём твоя книга. Рик не поймёт ничего, даже если ему объяснят просто и примитивно, но ему приятно провести этот вечер здесь, рядом со своим ребёнком. Пожалуй, он определённо должен ему немного времени и внимания за тот грёбаный футбольный матч.

***

Женская тюрьма «Georgia State Prison», расположенная в окрестностях Атланты, огорожена высокими стенами и колючей проволокой. Место угнетающее и тяжёлое; место, где судьбы многих женщин переплетались с жестокими реалиями жизни. Рику часто доводилось посещать мужские тюрьмы, но женские — никогда. Почти ничем не отличаются от мужских, сделал он вывод. Стены покрыты трещинами и следами времени. Вокруг тюрьмы раскинулся унылый ландшафт — обветшалые иссохшие деревья с голыми ветвями, что скрипят на ветру. Небо мрачное и тяжёлое, без солнца, хотя сезон весенний. Удивительный стереотип, который всегда соответствует действительности. И даже если тёплое солнце будет покрывать весь мир, небо над тюрьмой так и останется серым и хмурым. На горизонте не было ни одного луча света, который мог бы пробиться через облака. Внутри гнетущая атмосфера. Ещё хуже, чем снаружи. Узкие коридоры с тусклым освещением, грязные и липкие полы, хоть их и мыли два раза в день, а много посетителей здесь никогда не бывает. Звуки шагов Рика Граймса эхом раздавались по пустым проходам. Запах сырости и пота смешивался с химическими ароматами дезинфицирующих средств — настоящее биологическое оружие. Проходя через охранные посты, он ощущал на себе настороженные взгляды стражей, будто бы он был в каком-то крутом боевике, а он сам, Рик, на деле наёмный агент, которого наняла одна из заключённых женщин, чтобы её вытащили. По всем законам жанра сейчас прогремит взрыв и прилетит вертолёт. Он будет стрелять из появившегося из ниоткуда пистолета и уложит всех, чтобы выполнить задание. Ведь его нанимательница принадлежит к тайному сообществу, которое управляет всем миром и… Он потряс головой, отгоняя все эти карикатурные мысли. Пожалуй, если его так и не восстановят по службе, стоит попробовать и самому написать книгу. Хуже той нудятины, что напечатал Карл, точно не будет. При виде мусорного ведра Рик поспешил выкинуть стаканчик из-под кофе из «World of coffеe», в которое он успел заскочить. Теперь Малена покрасилась в зелёный. Рик подчитывал, сколько ещё цветов радуги ей осталось испробовать, и гадал, в какие цвета она будет краситься потом. На стойке регистрации офицер в форме, с усталым лицом и строгими манерами, проверил его удостоверение личности и занёс данные в журнал. К такой формальности он привык, но никак не мог привыкнуть к суровому взгляду офицера. Вот он — Царь и Бог этого места. Наверняка ощущает всю свою силу и власть. У них в отделе есть такой же. Такие, на стойках регистрации, есть везде и всюду. Даже у Карла в больнице. Проходя рамки металлоискателя Рик снял ремень и выложил содержимое карманов: ключи, монеты и телефон. Ничего лишнего. В былое время пришлось бы снимать свой значок и выкладывать пистолет. Непривычно быть в гражданской одежде в будние дни. После процедуры безопасности он оказался в зале ожидания — унылом помещении с серыми стенами и жёсткими стульями. Здесь сидели другие посетители, уставившиеся в пол или шептавшиеся между собой. Рик сел на один из стульев, стараясь не пялиться на других людей слишком откровенно, но посмотреть хотелось. Заключённые здесь, как и везде, разные. Одна женщина, скорее даже девушка, выглядит столь красиво, что на ее судимость мало кто из работодателей, мужчин, разумеется, вообще взглянет. Другую едва можно принять за женщину вообще. И всё же изучать людей интересно. Наконец, его вызвали. Просторное помещение с большими окнами было разделено стеклянной перегородкой. На другой стороне сидела Люсиль — её волосы распущены. Нет больше красивых ухоженных волн. На лице ни грамма косметики, отчего ярко видны все морщины и неровности кожи. Рик впервые не видит на её губах алой помады. Ему казалось, что это их естественный цвет, как и тени, как и подводка. Без всей «штукатурки» Люсиль казалась… обыкновенной. Не было в ней ничего, что могло зацепить. Обыденная внешность, серое лицо. Блеклое, как пятно на фоне оранжевого комбинезоне, что всё так же ей шёл, но в нём она мёрзла. А может роль играло это место, столь странное и неестественное для неё. Рик подошёл к стеклу, и их взгляды встретились. Нет. Вот, что ворожило всех тех мужчин, что попадались в её ловушку. Взгляд карих глаз манил, притягивал и ворожил даже сейчас, в этом месте. Это не эффект красиво-накрашенных глаз, как мужчине думалось раньше. Что-то особое исходило у неё изнутри. Впрочем, Рик до сих пор считал, что она стерва. Для такого ярлыка нет необходимости долго узнавать человека. — Ты мой первый гость, не считая адвокатов, — женщина улыбнулась. Улыбка её была великолепная. Ядовитая. Отравляющая. Она пишет и подаёт апелляции, но пока всё тщетно. Продолжает бороться, даже будучи на самом дне. Силы ей не занимать. — Я пришёл по делу, — он сел на стул. — Кто бы сомневался. Вы, мужчины, приходите только если у вас есть дело, — голос её холодный и расчётливый. Так и сквозит вселенская обида на весь мужской род. Возможно, в этом и была её проблема. Возможно, в этом и заключалась суть её мести Нигану. Обида. Старая. Разлагающаяся. — Мне нужно знать правду о том, что произошло, — в сторону игры и язвительность. Люсиль взглянула на Рика с лёгким презрением, раздражением. Кривит губы, что без алой помады выглядят какими-то маленькими. Она ненавидела себя без этой алой помады. Холодный родной город, в котором она всегда мёрзла. Мёрзла даже летом. Мёрзла под горячем душем. Мёрзла под тёплым одеялом. Ей было холодно всегда. Её родной город, что представлялся ей серой дырой, как бы столицу ни украшали и ни восславляли. Для неё он грязный, потому что в нём живут такие же грязные люди. Грязные воды, будто бы мысли всех тех, кто там обитает. Холодный ветер пронзал её до костей, и даже в летние месяцы, когда солнце пыталось пробиться сквозь облака, она всё равно чувствовала себя замёрзшей. Город, который должен был быть сердцем страны, казался ей лишь безжизненной грязной дырой. Она не видела здесь ничего прекрасного. Грязные улицы, повсюду мусор и брошенные бутылки, серые здания, которые угнетали своим однообразием. Даже в парках она видела лишь запустение — качели с ржавыми цепями, лавочки с облезлой краской и лица прохожих, полные усталости и равнодушия. Люди, что не живут, а выживают, прикидываясь, будто бы так и должно быть. Время наглых и хамоватых. Это уныние появилось не сейчас на стыке двух эпох, что переломало судьбы десятков, сотен, тысячи людей. Её жизнь, как и судьба, были истоптаны ещё в так называемые славные и добрые времена наивных людей, желающих жить в гармонии и доброте. Вот только почему для неё этот город был злым? Почему для неё в Москве была лишь боль?.. Москва яркая, Москва зимняя, Москва в цветущей сирени. Она до сих пор помнила вкус того самого мороженного, помнила автоматы с газировкой обыкновенной и сладкой. Этот вкус она до сих пор ощущала на языке, потому что она была немногим, по чему она скучает. А ещё запах мази «звёздочка», что фантомно ощущается обонянием, стоит только её вспомнить. Пионерский галстук… У Люсиль он был, и она им гордилась. Но всё же она мёрзла всё своё детство. Люсиль мёрзла под горячим душем. Вода лилась струёй, но ей казалось, что холод проникает в неё изнутри. Она сидела на краю ванны, прижимая колени к груди, и думала о том, как этот город отнимает у неё тепло. Смотрела на себя в зеркало. Тощая тринадцатилетняя девочка с косичками, из которые так глупо выбиваются пряди волос, вьются из-за влаги. Она смотрит на себя в зеркало. Пижамные майка и шорты малы, она из них выросла, но новых нет. Смотрит на себя такую нелепую и неказистую, какими бывают все подростки. Изучает, думает, почему всё обернулось именно так. У неё уже видны округлости, и она их ненавидит. Хочет вновь стать маленькой, будто бы это ей поможет. Не поможет. Она знала это от других девочек из их детского дома. Знали и мальчики. Все знали, но никто ничего не мог сделать. Разве это правильно? Люсиль не знала, но ей не нравилось то, что происходит в этом месте, из которого нельзя сбежать. Она пыталась, как и другие. Кажется, один мальчик не вернулся. Они все надеялись, что он добрался до светлого и безопасного места, что расскажет правильным взрослом о том неправильном, что здесь происходит, но шли дни и недели, и тогда она поняла, что мальчик Сашка не вернётся. Он исчез, как тот мальчик из страшилки. А может он на самом деле превратился в монстра, чтобы отомстить обидчикам? Вот только он так и не отомстил. Кто-то из его друзей жалели Сашку. А Люсиль… Люсиль считала, что ему повезло, потому что не будет воспоминаний и боли. Она хотела бы всё забыть, но не смогла бы, даже если бы ударилась головой. Такое не забыть… Тринадцатилетняя девочка Люсиль смотрит на запотевшее зеркало, и уже не видит своего отражения. Лишь размытое пятно, но она отчётливо видит красную помаду вокруг рта, что выглядит так странно и нелепо на детских губах. Она ненавидела эту помаду, потому что она нравилась ему. Всем им! Пар оседает на полу и стенах. В ванной пахнет сыростью, холодом и плесенью. Плесенью пахло везде. Она не могла перестать игнорировать этот запах. В закрытую дверь стучатся, и тринадцатилетняя девочка понимает, что ей пора. Её ждут, а она смотрит на набранную ванную и думает о том, как хорошо было бы утопиться. Смотрит и смотрит, пока в дверь опять настойчиво не стучат, и она выходит, прекрасно зная, что будет дальше. Скрип кровати, где пружина больно упирается в поясницу, но не так больно, как происходит то, что происходит у неё между ног. Тухлое кислое мужское дыхание в самое ухо. Кровать шатается, а внизу все жжёт и печёт. Он обещал, что вскоре боли не будет, но больно было. Больно и стыдно. Она глотала собственные слёзы и надеялась, что задохнётся ими, но нет. Она всё ещё жива, если это можно назвать жизнью. Это ад. Красная помада размазалась по губам, и ему это нравилось. Она всхлипывает, и отворачивается. Не хочет смотреть ему в глаза. Так хочется умереть. Она не знает, сколько проходит времени, но знает, что с ней делают то, что не должны делать взрослые с детьми. Зажмуривается, когда чувствует чужие пальцы, что не позволяют свести ноги. Всхлипывает, но ведёт себя тихо. От крика и плача будет только хуже. Времени прошло много, потому что к ним заходят. Ему всё равно и со спущенными штанами, а Люсиль стыдно. Она не краснеет уже, некуда больше. — Продлевать будете? — спрашивает директор детского дома, а клиент над ней кивает, хрюкает, как свинья, и Люсиль понимает, что прошёл уже час, а пытка не заканчивается. Вот только красная помада на губах так и осталась размазанной, как и вся её жизнь. Она только зажмуривает глаза до разноцветных пятен и вдыхает поглубже, будто бы это может помочь. Но это не помогает, а пытка так и продолжается время от времени. Шестнадцатилетняя Люсиль больше не боится красной помады. Она аккуратно красит ею губы и сбегает гулять за забор. Её не ищут, потому что знают, что она никому ничего не расскажет. Потому что стыдно. Очень стыдно и грязно. Шестнадцатилетняя Люсиль всё так же мёрзнет, поэтому ищет, где и с кем можно согреться. Он едва не сносит её на байке. Красивый и опасный, как могли описать его многие девчонки. Он старше неё, но её это не пугает и не смущает. Она знала только мужчин старше себя и не по своей воле. А этот красивый, очень. Саша Громов. Тогда ей казалось, что имя соответствует его характеру. Он походил на того, кто может защитить и согреть. — Мама не боится отпускать тебя гулять одной в таком районе? — улыбка жуткая, но Люсиль она нравилась, и она улыбается ему в ответ своими красными губами. — А у меня нет мамы! И папы тоже, — надувает жвачкой пузырь и лопает его, говорит лукаво, неумело флиртует и кокетничает. И она ему нравится. Люсиль не волновали, откуда у него деньги, но ей нравился новый спортивный костюм, что он ей подарил. Ей нравилась машина, на которой он её катал, и ей нравились те подарки, что он ей дарит. А ещё он обещал её оберегать и защищать. Он обещал позаботиться. Не то что те мужчины, что пользовались ею, пока она не стала достаточно взрослой. Саше Громову она верила. И он позаботился. Подарил ей шубу, в которой Люсиль наконец стало тепло. Вот что значит счастье и радость. В дорогих вещах. Фирма! В дорогих ресторанах. Люсиль только теперь поняла, что мир держится на власти и деньгах. У него они были. А ещё он её любил. Любил, защищал и оберегал, хоть и брал её грубо. Но Люсиль привыкла к боли, поэтому отдавалась так, как он того хотел. В конце концов, он давал ей взамен хоть что-то. Восемнадцатилетняя Люсиль в модном спортивном костюме и с голубыми тенями, с причёской с начёсом выглядела потрясающе. Алая помада приковывала внимание к её губам, что он не целовал, а кусал. И Люсиль училась этим наслаждаться и её всё также не волновало, откуда у него деньги. Они были, их было много, и он давал ей всё, чего бы она ни попросила. Она вышла за него замуж сразу, не задумываясь над ответом, точно зная, что теперь всё будет иначе. Все унижения, вся боль и издевательства будут позади. Вот только Люсиль вновь начала мёрзнуть. Мёрзнуть даже в новых шубах, в меховых шапках из норок, мёрзла даже в Мерседесе мужа. Золото на ней стало её цепями, что душили шею и тянули запястья к земле. Тогда Люсиль поняла, что власть и деньги даруют счастье только тому, кому они принадлежат, а не тому, кому их дают. В тот момент и счастье её испарилось, будто бы по щелчку. Саша Громов больше не был добрым и оберегающим, Люсиль увидела в нём образ тех, кто причинял ей боль в детстве. Разница лишь в том, что к нему она пришла добровольно. — Собирайся быстрее! — рявкнул он из коридора, предупреждая, что у неё есть 10 минут, пока он чистит машину от снега и прогревает. А Люсиль стояла в ванной с тусклым светом и смотрела на своё отражение. Точно так же, как и пять лет назад в ненавистном ею детском доме. Вот только зеркало не было запотевшим, и помада на ее губах выглядела не нелепо, а красиво, уместно. И всё же Люсиль всхлипнула, утирая слёзы с бледного от страха лица, попыталась пригладить растрёпанные волосы, но ничего не вышло. Надо было делать укладку. Руки её дрожали, дрожали так, будто бы она пила всю свою жизнь, а крик изнутри разрывал её на части. Она всё так же смотрела на своё отражение в зеркале, видя ту самую тринадцатилетнюю перепуганную одинокую и никому ненужную девочку, которой поиграют и выкинут. Она выдавила на руку тональное средство Балет и нанесла на синюю часть лица. Только сошёл прошлый синяк, как он поставил ей новый, будто бы клеймо собственности. Лицо с той стороны припухло, и эту припухлость ничем не замазать. Она знала, потому что подобное было не в первый раз. Руки дрожали, а воздуха в затхлой ванной перестало хватать. Пять минут назад он, её муж Саша Громов, швырял её по всей квартире, которая раньше казалась ей замком, а теперь стала тюрьмой. И Люсиль не поняла, за что. Она никогда не понимала, за что он её бил. И почему. Она была послушной. Готовила, как он просил. Убирала, как он хотел. Но каждый раз что-то было не так. Пять мнут назад Люсиль думала, что он её убьёт. Она вышла из квартиры с тёмными глазами, будто бы тени и туш-плевалка способны отнять внимание от припухшего лица. На ней шуба и шапка, о которых она мечтала. На ней золото, что ей и не снилось, но она походила на призрак. Тихая и неприметная для всех. Совсем не похожа на саму себя. — Из-за тебя мы опаздываем! — ворчит он, сворачивая по бульвару. Дворники скрипят о стекло, а колёса шуршат по нечищеной дороге. Страна в хаосе и раздрае, а Люсиль кажется, что так было всегда. Мягкие кожаные сиденья обнимали её, но это не приносило облегчения. Рядом с ней сидел её муж, бандит с суровым лицом и холодными глазами, которые отражали ту жестокую реальность, в которой они жили, и которую Люсиль не хотела раньше замечать. За окном сквозь снежные хлопья виднелись старые здания, обшарпанные и забытые. Город, который когда-то был символом мощи и единства, теперь распадался на части, как и его люди. Автомобиль остановился у входа на кладбище. Люсиль вышла первой, поправив длинную шубу, что скоро начнёт пахнуть собакой. Снег хрустел под ногами. Кладбище мрачное, как ему и положено: серые памятники и кресты, многие из которых были покрыты слоем снега. Здесь и там стояли группы людей в чёрных пальто и шляпах — друзья и знакомые Саши Громова, которые пришли отдать дань уважения покойной. Но они такие же, как и её Саша. Они все бесчестные с кровью на руках. Её муж огромной мощной фигурой прошёл вперёд и Люсиль невольно вздрогнула от этого резкого движения, ожидая удара. Она чувствовала, как холод проникает в её душу, осколками льда вонзается в нежное девичье сердце, что хотело любви. Кладбище было обнесено высоким кирпичным забором, а вдалеке виднелись старые еловые деревья, которые словно охраняли это место покоя. На могилах лежали цветы — кто-то принёс их в память о покойной, кто-то просто из чувства долга. Люсиль стояла рядом с мужем, чувствуя его напряжение. Он смотрел вперёд, его лицо каменное, ни капли сострадания. — Она была молодой, — тихо прошептала Люсиль, чтоб только Саша её и слышал. — Всего на 7 лет меня старше. Почему она умерла? Хоронили жену друга Громова. — Несчастный случай, — коротко отзывается он, не смотря на Люсиль. — И гроб закрытый? — Очень несчастный случай, — раздражённо цедит сквозь зубы он, наконец обращая на жену внимание. Смотрит зло, одним взглядом говорит ей заткнуться, и Люсиль замолкает. Лишь залпом пьёт стопку водки, да закусывает чёрным хлебом. Помянуть усопшую надо. Когда предлагают повторить, она соглашается, хоть и терпеть не может водку. Помнит, как её спаивали в том детском доме в первые разы. Чтоб меньше дёргалась. Сейчас водка, как и тогда, помогает забыться, потому что Люсиль знает, как Тоньку колотил её муж, что сейчас едва не плачет на публику. Это знала и вся эта публика. Пьяными глазами она смотрела на всех этих людей, гадая, кто из них знает, что её бьют так же, как и Тоньку. И, не замечая на себе ни взгляда, поняла, что знают все, как и знают, что следующие похороны будут её. Саша забьёт ее в пьяном угаре до смерти. Её похоронят в закрытом гробу и скажут, что произошёл несчастный случай. Её забудут, как забывают про растаявший снег. Она посмотрела себе под ноги, на тёплые сапоги, в которых ей всё так же было холодно. Восемнадцатилетняя Люсиль в год развала своей родины бежала по снегу босиком в одной ночнушке и шубе. И она впервые не чувствовала холода. Растрёпанные волосы трепал ветер, она падала в сугробы, поднималась и бежала дальше, чувствуя, как за ней мчится монстр из того ужастика. Она вбежала в участок милиции, спотыкаясь на ступеньках и в кровь разбивая колени. — Я расскажу всё! Преимущество жены над статусом любовницы заключается в том, что жена знает, как и откуда в доме появляются деньги. Это же может служить и проклятием. Теперь Люсиль знала о всём, чем занимается её муж. Преимущество любовницы же заключалось в любви к ней, той самой любви, которую не давали жёнам. — Дайте мне защиту! Ни один мужчина в её жизни не был к ней по-настоящему ласков и добр. Никто из мужчин за неё не заступался и не защищал. А в эту ночь, когда Саша Громов кинулся на неё с ножом, Люсиль поняла, что кроме неё самой её некому защитить. А еще поняла, что мужчинам нельзя доверять. Они берут тебя, играют, а потом выкидывают, когда ты ломаешься или надоедаешь им. Больше Люсиль не позволяла себя сломать. Больше Люсиль не верила в любовь и не доверяла тем, кто обещал защиту. Избегая мести друзей Саши, наёмников-убийц, что тот наверняка послал за ней, она при первой же возможности вылетела в Штаты. В Джоржии обещали тепло. А ещё она от кого-то слышала, что Джорджию называют «персиковым штатом». Персики Люсиль любила, но кто же ей это говорил? Тонька… — Так значит, Саймон и правда был? — Рик смотрит пристально, не отрывая от неё взгляда, пытаясь понять, лжёт она или нет. Не лжёт. Говорит искренне. Наверное, для Люсиль это редкостное событие. — Был, и что с ним случилось, не знаю, — она устало вздохнула, откинулась на спинку скрипучего стула и опустила взгляд на ногти. Маникюр давно отрос, остались лишь красные огрызки на пальцах. Столь жалкой она себя давно не чувствовала, но ни за что в жизни не признается. Так и будет горделиво поднимать голову и стрелять глазами. — Я хотела казино. Убивать Карла не собиралась. Знала, что нельзя, — улыбка как ядовитый укус змеи. Она хотела убить и Нигана, и Карла, но признаваться не решилась. В конце концов, за все свои потаённые желания она поплатилась. Убийства Дуайта до сих пор пытаются повесить на неё. С неё хватит вывалить правду на Рика. Пусть знает, кем стал его сынок. А Рик лишь кивнул. Как-то горечно и понимающе. Когда он вышел из здания тюрьмы, его обдал ветер, неестественно холодный ветер для весны, а небо тем временем занималось закатом. Яркие оттенки оранжевого и пурпурного приковывали. Будто бы кровь, разлитая по холсту, кровь, что должна ещё пролиться. Рик успел понять, что жизнь, как раздача карт — иногда ты получаешь королей, а иногда — лишь двойки, но истинное мастерство заключается в умении играть джокером. Люсиль же знала главное правило любой карточной игры: повезти может даже дураку. В конце концов, мы все — только колода карт, а сами карты не более, чем яркий цветной картон, что рвётся, размокает и сгорает в руках того, кто завершил игру.