Însoțitor: Аккомпанирующая

      — Ты издеваешься надо мной? — тишину помещения разрезал женский рык, за которым последовал не менее яростный хлопок по инструменту.       — Прости, Эола. — проговорила она тихо, сжимая ладони в кулаки и тихонько отбивая носком правой ступни ритм.       Раз-два-три. Раз-два-три.       Луиджи Керубини не смог бы написать чего-то подобного в одиночестве, к нему явно приходила во снах Святая Дева, нашёптывая ноты распевной мелодии, подсказывая как правильнее преподнести обыгрывания трезвучий в соль мажоре и гладя того по голове, когда слагатель молитв включал логику и мог написать что-то без божественной указки.       Спорить с этим было бесполезно, да и без надобности: приветствие Марии было написано богом для своей матери, да только преподносилось это, как очередное творение человека. Творение прекрасного противоестественно всему человеческому. Оно чуждо людским сердцу и мозгу, из-за чего глупые рабы божьи только и делали, что писали иконы, да молитвы, надеясь на божью милость и покаяние. Дети Христовы не могли понять, что единственные, к кому бог благосклонен — те, кого он изначально выбрал сам для своего дара, поэтому и ждать чего-то божественного свыше было так же глупо, как и ожидать воскресения мёртвых, тела которых уже давным-давно растащены на куски крысами и сожраны червями. А они всё уповают на милость господня, рыдая пастырям на исповедях и сдирая колени в кровь, молясь перед иконами, написанными их же братьями и сёстрами.       «Не воздвигай идола себе» гласило священное писание, однако почему-то церковь любит обходить этот момент, уродуя слова Иисуса и подминая их под свои алчные и грешные желания и мысли.       Глупцы.       — Ты что меня ещё и игнорировать решила, красная шапочка? — послышалось откуда-то со стороны её правого уха, однако она будто оглохла, яростно сжимая колени и стискивая зубы, вспоминая обо всём, что сделали братья и сёстры, в обход указа Бога Нашего.       — Господи, припадочная, иди и заливай своей кровью что-то другое, а не рояль в зале репетиций. Он не принадлежит тебе. — проговорила зло Эола, подходя ближе к Эмбер, и замечая тонкую струйку крови из её носа, медленно окрашивающую всё на своём пути, оставляя после себя лишь запах металла.       Эмбер перекрестилась, резко расстёгивая пуговицы на своём сатиновом платье, чуть ли не разрывая его и ухватившись за крест, начала тихо шептать канон к Ангелу Хранителю. Эола с недоверием бросила взгляд на её слишком выпирающие кости груди, впадины на которой, она могла рассмотреть, даже не приглядываясь, однако всё-таки последовала примеру, и так же начала читать молитву, смотря на крест церкви, видневшийся вдалеке, перекрещиваясь глядя на него и целуя своё личное распятие, сделанное из золота и тяжело обрамляющего шею.       Как только слово «Аминь» сорвалось с губ Эолы, она тут же подошла ближе к роялю, и бесстыдно начала рьяно листать нотную тетрадь, чуть ли не отрывая листы. Когда её глаза удовлетворенно наткнулись на лист с близко-вписанными нотами, под одной нотной чертой, она больно сжимая виски Эмбер двумя руками, ткнула ту в бумаги, чуть ли не вытирая её кровь об неё. Бедняжка даже не успела застегнуть пуговицы и убрать металлический дешёвый крестик обратно ютиться меж грудей:       — Разыгрывайся и мы начнём заново. Я даже не хочу разглагольствовать о том, что ты тратишь моё время и сильно подставляешь меня, своими гребаными пальцами, — глаза Эолы сверкнули злостью, когда она отчеканила свои реплики, смотря в безразличное выражние лица Эмбер, — я понимаю, что тебе плевать, но послушай меня внимательно, — её голос снизился до яростного шёпота, — если из-за тебя моё выступление пойдёт крахом и мой дебют окажется просто очередным поводом для насмешек: я сотру тебя в порошок.       Дождавшись не менее безэмоционального кивка от Эмбер, Эола уткнулась в свой пюпитр, долистав до начала своей партии.       Она начала топать ногой, включив метроном, и приложилась к нему ближе, самой ушной раковиной, цокая языком вместе с ним, отмеряя нужный ритм.       Хмыкнув, когда ей всё-таки удалось добиться от машинки идеального темпа, она переметнулась всем корпусом через рояль, чувствуя как от живота до грудей бежит небольшой холодок от быстро двигающихся по клавиатуре рук аккомпаниаторки, однако ей не помешало настырно тыкнуть в «Ля», перенимая звучание своим голосом и сверяясь с ним, опять настраивать скрипку под рояль. Быстро пробежавшись по трезвучию ля минора, она удовлетворённо хмыкнула, начиная повторять свою партию.       Поняв, что Эмбер начала подыгрывать ей, двигаясь за своими руками в сторону тихого аккомпанемента, Эола вновь начала выводить смычком ноты своей партии, облюбовывая каждую ноту, доводя до совершенства каждый звук, ни пропуская ни одной рекомендации преподавателей, с которыми она занималась не то что часами, а сутками напролёт, засыпая в обнимку со своим инструментом.       Всё должно быть идеально, и никак иначе. Ничто не помешает ей блеснуть на грядущем вечере. Соло её скрипки будет удостоено звания «Примы» в главной консерватории страны. Она гениальна. Она идеальна. У неё нет недостатков. Она покорила Францию, поэтому Берлин кажется ей лишь временной трудностью, не стоящей и капли переживаний.       Она сделает это, чего бы это не стоило. Хоть расшибётся насмерть, но покажет, что она воскресший Антонио Вивальди, в его самой лучшей реинкарнации. А самая лучшая она только по одной причине: потому что ей является Эола. Четырёх букв её имени достаточно, чтобы описать термины превосходства и одарённости.       Она и есть талант, она и есть муза, она и есть искусство.

***

      Эмбер стояла за вуалью сцены, наблюдая как Эола чуть ли не прыгает на месте, приводя в порядок цветы в её волосах и осматривает собственный внешний вид, боясь упустить какую-то деталь, или небольшой недостаток. Даже с дальнего уголка сцены было слышно, как зал гудит от огромного количества слушателей, ожидающих знаменитую скрипачку из рода Лоуренс, с волосами поразительного природного оттенка, цвета ясного неба, имеющую прямой и смелый взгляд, бесконечную отважность и божественный талант, которым она и приехала удивлять зрителей.       Она была частью древнего рода аристократов, состоящего сплошь из благородных и знаменитых людей. Учителя, врачи, банкиры… Эола была первой в своём роду, прославившая свою фамилию благодаря музыке. Эмбер думала, что её родители, как и вся родня, наверное, гордились ей, потому что то, с какой силой её отец сжимал её плечи на очередном светском вечере после концертной программы, на котором Эмбер так же должна была присутствовать, вызывали вопросы и удивление. На месте их, она бы, по крайней мере, гордилась таким кадром. И уж тем более не пыталась её прилюдно задушить после дерзкой выходки на очередном балу. М-да, оттягивать её отца за волосы от лежащей на полу Эолы, еле как набирающей в грудь кислород, из-за сильной хватки на шее, было странным опытом для Эмбер. И уж тем более пощёчина, которой та наградила её за спасение, назвав «зазнавшейся простолюдинкой, забывающей своё место».       Ох нет, место-то своё Эмбер как раз и знала лучше всех. Она была лишь компаньоном, заменимой составляющей, не имеющей никакой личностной ценности ни в глазах своей примы, ни, уж тем более, в глазах публики.       Эола любила напоминать ей перед каждым публичным выступлением, что она лишь тень, которая не может существовать отдельно от своей хозяйки, что её задача заключается в том, чтобы бросать на и без того прекрасную приму выгодное освещение. Она сама по себе никто, и звать её никак. Да и не существует нигде записей о талантливой пианистке по имени Эмбер, умеющей создавать правильную акустику и атмосферу для соло струнно смычковых.        На всех афишах, во всех документах лишь одна избитая подпись, с крохотной припиской в углу: Прима Франции. Эола Лоуренс. Соло, покорившее Париж. с аккомпанирующей.       Она была лишь компаньоном, жалкими трезвучиями, которые даже не звучали как-то грациозно. Она даже не была в тени Эолы, она и была её тенью. Ненужная никому, даже своей хозяйке, которая так любила отбирать даже огрызки со стола.       Голодающая, тихая, жалкая и несуществующая.        Аккомпанирующая, не более.       Её больно ущипнули за предплечье, выводя из транса, во время которого она тупо пялилась в лицо Эолы, чем порядком и выбесила ту, судя по её горящим агрессией глазам.       — Ну-ка повтори, что я только что сказала. — произнесла она сквозь зубы, смотря на лицо Эмбер, на котором не дрогнул ни один мускул.       — Я не услышала этого.       — Ты… — она задохнулась возмущением, слушая пустой голос Эмбер, однако тут же пришла в себя, больно хватая её за ухо и начала яростно шептать, с каждой секундой своего монолога оттягивая кожу второё ещё сильнее, — Я сказала тебе помнить о своё месте. Сказала тебе, что если ты посмеешь выкинуть что-то на сцене, то я перережу тебе глотку своим же смычком. Ты должна выполнить свою работу идеально, не портя шедевр и года моего тяжелого труда. Иначе я убью тебя. Убью самолично и выброшу твои кости твоему же цепному псу, — Эмбер дёрнулась при упоминании мальчишки, ловя какой-то садисткий отблеск в глазах Эолы, когда та уловила панику в чужих словах — о, да. Не думай, что сейчас я знаю о твоей жизни чуть меньше, чем ранее. Ты принадлежишь мне, Эмбер, поэтому я имею право распоряжаться тобой так, как хочу. И это даже не моя прихоть, это цитата твоей же реплики. Поэтому я клянусь тебе твоим любимым богом, я убью тебя на глазах у этой псины, перед этим посадив его на цепь и вытерев об твою шкуру ноги. Я ясно выразилась?       Эмбер снова посмотрела в её сторону, приоткрывая рот, но тут же закрывая его, ловя как во взгляде Эолы начинают прорастать всё больше и больше ростков ярости, из-за которой та с силой встряхнула Эмбер за руку, шёпотом повторив свой вопрос:       — Ты действительно хочешь, чтобы я повторила свой вопрос?              — Я поняла тебя, Эола. — проговорила она, смотря той в глаза и отдирая чужую руку от рукава своего платья, — Я не подведу.       — Когда ты называла меня госпожой, мне нравилось больше. — хмыкнула она с улыбкой, внезапно опять схватив её за руку и потянула на сцену, где уже объявили всем присутствующим о выходе великой.       Эмбер зажмурилась от света софитов, аккуратно усаживаясь за рояль и наблюдая за тем, как ярость и злость пропадают из взгляда Эмбер, тут же окрашивая её лицо приветственным оскалом, румянцем на щеках и воодушевлённым блеском в глазах.       Скрипка Эолы радостно запела, вместе с её тихим мычанием, которым она помогала себе оставаться в тональности. Её пальцы лихорадочно перебирали струны, при этом мучительно медленно перебирая их смычком.       Чем-то эти движения напоминали ей несколько бессонных ночей, когда она рыдала и задыхалась, умоляя прекратить Эолу мучить ей и подарить долгожданные мгновенья блаженства, получая лишь в ответ распалённое и насмешливое «Проси ещё, сильнее».       Её подбородок сильно вжимался в основание музыкального инструмента, но ей было плевать. Она дарила людям божественную блажь своей игры. Свет софитов сошелся на ней клином, и она, будто почувствовав это, изогнулась корпусом, наращивая как темп, так и громкость своей игры. Её руки, как и корпус причудливо изгибались, делая её похожей на фарфоровую статую, которые продавали на рынке по воскресеньям. Её белое платье блестело, ловя каждый луч искусственного света и впечатывая его, будто ткань впитывала их, подобно губке. Она ухмыльнулась, ловя первые восторженные хлопки из зала, и открыв глаза, подмигнула, сверкая ослепительной белоснежностью своих зубов, ловя всё более масштабную восторженную реакцию от слушателей.       Она знала, что покорит их. Покорит их всех, до единого. Не было ещё таких, кто бы к ней не проникнулся. Она была божьим благословением, глотком свежего воздмуха, оголённым нервом и чистой эмоцией. Она кружила и вела за собой в мир звуков.       Она была богиней.       И всё, что оставалось Эмбер — молиться на коленях перед её ликов, слёзно умоляя о милости.

***

      — Госпожа Эмбер, не хотите потанцевать? — донеслось со стороны тихое и очень смущённое, мальчишечьим голосом.       — Рэйзор, — она спрятала улыбку в бокале шампанского, из которого тут же слегка отпила, — милый, мне кажется, ты немного переборщил с выпивкой.       — Почему каждый раз, стоит мне уделить вам внимание прилюдно, вы начинаете говорить о том, что я не в себе… — буркнул он обидно, не переставая смотреть в её глаза с искренней преданностью.       Она устало улыбнулась, мягко потрепав его по щеке.       Рэйзор был сыном охотника, пока его отца не загрызли волки в ночной глуши леса. Лоуренсы часто подбирали сирот к себе в услужение, поэтому Эола даже не удостоила её просьбу лишним вниманием, выдавая раздражённое «Делай, что хочешь.», когда Эмбер попросила забрать бедного сироту под крыло. И вот этот мальчишка уже восьмой год живёт под её опекой, с каждым годом всё чаще пытаясь поцеловать её руку в джентльменском жесте, и теряя смущенную розоватость щек с каждым годом всё сильнее.        А с другой стороны: а что ему было, собственно говоря, терять?       Юноше уже исполнилось шестнадцать, он прекрасный швейцар, слагающий очень трогательные и романтические стихи, по крайней мере, в её адрес. А ещё он бесконечно злой на Эолу. Которая, в свою очередь, питает к нему схожие чувства, только в разы больше.       Просто потому что в её хрупкой картине мира было сложно уместить, что кто-то может смотреть на её служанку.       На служанку, моющую её в ванной и обтирающую её кожу апельсиновым соком. На служанку, с которой она ела с одной ложки, потому что одна только мысль о чём-то раздельном вызывала гнев. На служанку, которая получила пощёчину и указ на собственное место от госпожи, которую попыталась спасти от удушья. На служанку, которая таскала за собой абсолютно везде, заставляя ей не общаться с кем-то другим. На служанку, которая рыдала от возбуждения под ней, умоляя дать ей разрядку. На служанку, которая почему-то отказывалась уходить несмотря на то, что отработала долг своих родителей еще пять лет назад и имела вполне хорошее рекомендательное письмо. На служанку, которая, вроде как…       — Вы любите её, да? — произнёс Рэйзор, переводя взгляд от Эмбер к Эоле, флиртующей с каким-то парнем и смущённо закрывающей рот ладонью.       — Я не знаю. — Ответила она честно, посмотрев на Рэйзора, в глазах которого внезапного отразилось такое сильное понимание и он грустно кивнул, переводя свой взгляд обратно к разгару светского вечера.       Она не знала, любила ли её. Не знала, ненавидела ли её. Вообще ничего не знала. А Эолу, наверное, эта неопределённость только забавляла, потому что с каждым годом она вила из неё нити и обматывала ими Эмбер, делая для неё импровизированную петлю.       Смотря, как юноша, над шутками которого она смеялась, закружил с ней в вальсе, после того как поцеловал её руки, она отвернулась, ловя улыбку, на удивление, спокойного Рэйзора, который внезапно начал говорить.       — А я знаю, что люблю вас. И более того даже знаю, что я хочу сделать, — сказал он перед тем, как аккуратно поцеловать её в губы, смотря прямо в её уставшие глаза, на которые, почему-то, начали наворачиваться слёзы, особенно слыша, как Эола внезапно прекратила так громко веселиться, — Я ухожу из дома Лоуренсов, мне предложили одну хорошую должность в Англии. И я скажу вам только одну вещь: одно ваше слово, и я заберу вас с собой. Я буду ждать вашего ответа столько, сколько потребуется. У моей любви нет срока годности.       И он ушёл, откланявшись перед ней в идеально выверенном жесте этикета, перед этим оставив на её щеке нежный поцелуй. Она улыбнулась, касаясь щеки, и ловя взгляд Эолы, который опять не выражал ничего, кроме злости, что заставило её с усталым вдохом подойти к ней, теперь усадившей своего кавалера за стол.       Эмбер не дала сказать ей и слова:       — Это был прощальный концерт, Эола. — она с улыбкой встретила её насмешливо поднятую бровь, — Я уволилась и уже забрала у вашей матери рекомендательное письмо. Я больше не хочу заниматься музыкой или издевательством над собственными чувствами, поэтому я решила уехать, прощаясь с вами тем, чем вы горите. А это будет моим прощальным подарком для вас, — её рука аккуратно сняла крест с шеи, ставя его прямо перед ошеломлённой Эолой, которой она аккуратно помахала рукой на прощанье, — Прощайте, госпожа.       Она больше не верила ни в бога, ни в муз, ни уж тем более в историю, которую через десятилетия Эола будет рассказывать своим детям, поясняя им, почему обычный и потёртый металлический крестик лежит в драгоценной шкатулке.