История Одной Заметки

Дорогой Йозеф!

Между нами наверняка не может быть никаких сантиментов. И, возможно, в тот момент, когда ты увидишь эти письма (а я хочу писать тебе вплоть до своего отъезда) они немедленно отправятся в камин. Но я подметил, что память начинает играть с нами в странные игры, и хотел лишь оставить напоминания об этой странной весне. Надеюсь, ты будешь ко мне снисходителен по прошествии тех лет, что вскоре разделят нас. Сначала о тривиальном: уже вскоре здесь появится Фридрих со своим выводком, и на некоторое время наш старый тихий дом вновь оживет. Уже страшно представить, что ты обнаружишь по возвращении. Его младшенький, Пауль, уже давно примеряется к флигелю. Желание этого юнца устроить там художественную мастерскую граничит с одержимостью В последнем письме Фридрих упоминал, что тот увлекся этим ужасным авангардизмом. Боюсь, что наша галерея преобразится после этого посещения. Что касается Греты, то я с превеликим трудом но согласился с тем, что сад требует обновления. Если ей удастся вдохнуть в него свежие краски… впрочем, увидим. Надеюсь, мы с тобой не будем разочарованы. Хоть эта уединенная мрачная атмосфера для меня и привычна, сохранять ее и дальше было бы не слишком разумно. Тем более, что этой уступкой Фридриху я добился того, что он перестал говорить об электричестве. Электричество! Металл, заключенный в стекло, нагревается до каких-то невероятных температур и ослепляет, будто солнце. Только подумать, что этим они пытаются заменить мягкое пламя свечей, с этим невероятно уютным запахом плавящегося воска! Дико! Теперь об ожидаемом. Сегодня в газетах написали, что Германия заключила мир с Россией. А чуть позже новый почтальон принес известие о гибели Рихарда. Я едва удержал Барбару. Нужно будет следить за бедняжкой — она так импульсивна! Подробностей события нет, кроме того, что пуля настигла его первого марта. Впрочем, я ожидал подобного с тех пор, как он отправился на эту войну. Рихард, сколько я его помню, не мог похвастаться расположением Фортуны. Но погибнуть за два дня до заключения мира — здесь он превзошел самого себя! Вместе с сообщением почтальон передал его последние письма и бумаги. В том числе и стихи. Ох, Вседержитель, у этого мальчишки всегда был ужасный стиль, но нынешние его экзерсисы куда хуже предыдущих. Столько пафоса при полном отсутствии слога! Когда Гертруда зачитывала их вслух, я думал, что свод центрального зала рухнет нам на головы от такого дурновкусия! Надеюсь, что Рихард был доволен хотя бы наполовину от того, насколько я был возмущен! С высоты прожитых следующих десятилетий ты, конечно, поймешь это мое возмущение, и ничто не поколеблет нашу приверженность к классическим идеалам немецкого искусства, и, в первую очередь, поэзии. Что же касается Рихарда, то я очень хочу, чтобы его мятежная душа обрела, наконец, покой. Слишком уж часто он метался из края в край, и последние события могли бы стать тем уроком, которого ему так не хватало. Но, что говорится, поживем — увидим. Оставляю это письмо в известном тебе месте, дорогой Йозеф. Надеюсь, ты обнаружишь его в целостности. Йозеф Вайс