Ни сейчас, ни завтра, ни через год

      Тебе когда-нибудь будет интересна любовь? Не сейчас, не завтра, не через год, не через… сколько тебе нужно времени? Я подожду.             Поганая привычка, эти сигареты, но они помогают, знаешь ли. И, зажимая зубами очередной окурок, я отхожу от картины и долго-долго смотрю. Смотрю на то, что тобою назвать пока что трудно. Но я вижу больше и дальше, твои тонкие кукольные руки, глаза, опущенные, большие, как два блюдца.       Запах дыма от дешёвых сигарет въелся мне под кожу, он живёт в моих картинах и на моих пальцах. Я это ненавижу. Мне не хорошо от этого, и знаешь, лучше бы мне раствориться в собственных картинах.                   Раствориться в долгих мыслях о твоём голосе, о плечах и запахе мертвечины, что преследует тебя. Не знаю что и хуже, этот поганый запах или мой, удушающе горький и чересчур заметный.       Нам ведь всего шестнадцать, так почему же, чёрт возьми, это должен быть я?             Почему при виде тебя у меня в области рёбер сжимается комок из нервов и почему на все мои старания ты отвечаешь холодом.       А знаешь, ведь я и холод люблю. Люблю, когда на морозе чувствуешь, как саднят пальцы, и ты перестаёшь их ощущать. Это подобно медленной смерти. Если уж мы говорим о смерти, то я бы предпочёл умереть быстро и безболезненно.             А ты бы предпочла умертвить человека, нежели умереть самой.       Память. Я помню, как мы в первый раз пересеклись взглядами, как ты скользнула своими глазами по чертам моего лица и как я почувствовал холодную горечь в горле. Было похоже на ментол.             В моей памяти ты всегда будешь умной, одинокой, эгоистичной, слишком самоуверенной, чересчур бестактной и до безумия прекрасной.       Да, моя память долгая, я же творец — художники всегда помнят тех, кого нарисовали, а если и не помнят, не значит, что не вспоминают. Иногда. Сидя в мастерской, чиркая зажигалкой и выдыхая серый дым, я думаю. Мне нравится сирень, рисуя её, ты будто впитываешь в себя её запах. Да, её запах для меня — запах весны. Но я больше люблю осень.             Морось, это проклятый и неприятный дождь, и я, знаешь ли, готов промокнуть, если мы могли бы встретиться. — Курение убивает, — я уже давно привык к тебе, ты сидишь у меня и поминутно расспрашиваешь меня о мелочах связанных с телефоном. Ты редко им пользуешься, но я знаю — мой номер ты не стёрла. Кстати, первое, чему я тебя научил, было стирание и блокировка телефонных номеров.       И вот ты сидишь в углу, в том самом, где я без страха и сожаления оставил кучу набросков с изображением тебя. Даже не поднимая головы, ты говоришь эту фразу. — Странно слышать это от тебя, — я чувствую твой режущий взгляд на себе, чувствую, как ты чуть приоткрываешь рот и тихо дышишь. — Просто запах дешёвых сигарет даже для изгоя уже слишком, — откидываешься на спинку стула и упрямо смотришь мне прямо в глаза. Я выгибаю бровь и хмыкаю. — В любом случае, чем быстрее меня не станет, тем скорее ты получишь собственную лабораторию для исследований. — Краска тёмно-синяя, но это если приглядеться, а так она — чёрная. Но ты не улыбаешься, даже не хмыкаешь,ты просто… смотришь? Почему? В смысле, конечно, ты можешь на меня смотреть я, не об этом. Просто ты смотришь так.. ну… пристально? Грустно даже. — Не говори подобного больше, — щуришься. Я вытаскиваю сигарету изо рта и откидываюсь на спинку деревянного стула. — Почему? — А правда, чего ты вдруг стала так раздражённо моргать и кривиться. — Потому что не хочу слышать о предполагаемой смерти друзей. Не сейчас, не завтра, не через год, не через… сколько ты там проживёшь? Я хочу слышать о твоей смерти, лишь с уст твоих родителей, понял меня? — Обычно ты так не говоришь. Слишком много, поэтично и… человечно? У Уэнсдей есть сердце? Бог снизошёл на Землю? — Ага, понял, не буду говорить, — я качаю головой, как игрушечный болванчик, а ты отчего-то встаёшь и подходишь ко мне.                   Наклон.       Твои губы на моём лбу.             Мертвенно холодные губы. — Ни сейчас, ни завтра, ни через год, понял? — Мне остаётся лишь кивнуть.