Из лавы в лед, из ада в рай.

Мысли вытекают из головы подобно лаве из вулкана, ибо в комнате пекло адское, хотя Акума чувствует себя скорее так, как если бы попал в рай. Руки до побледневших костяшек и до дрожи в пальцах сжимают какую-то мягкую игрушку на кровати, оказавшуюся просто не в том месте и не в то время, ноги скользят по еле державшейся простыне, пятками в матрас вжимаясь до боли, а коленки трясутся и то расходятся в стороны, то снова быстро сдвигаются, но не до конца, ведь чужие руки не дают. Зияющие словно черной дырой глаза из-под крашенных волос смотрят томно и обжигающе, будто лазеры горячие, посылающие дрожь по всему телу. Рот чужой приоткрыт, губы блестят от слабого света, исходящего от настольной прикроватной лампы, и кажутся настолько притягивающими, что руки с силой почти впиваются в шею татуированную, притягивая к себе и языком по мягкой плоти проводя, так грубо и резко, будто в последний раз, а после Акума жадным поцелуем в них впивается, прикусывая, зубами легко сжимая и без того искусанные губы, пальцами за плечи худые цепляется. По ключице их кончиками ведет так, будто не кость, а нож, об который порезаться проще простого, вниз плавно спускается на гладкую грудь, по соску непринужденно и без внимания проводя, посылая мурашки по бледноватой коже. Чувствовать отрезвляюще-влажный язык в собственном рту хочется вечность, но пальцы длинные в плечи впиваются и снова спиной на кровать укладывают, ведут по шее медлительно, словно специально пульс учащенный прощупывая, и волосы черные за ухо заправляют, напоследок перед тем как отстраниться смазано целуя в губы. Контрастом ярким ладони на горячей коже отдают холодом, заставляя живот втянуть немного и вздохнуть глубоко, на выдохе переходя в тонкий скулеж. Кир с растрепанными волосами, своими черными глазами и улыбкой уверенной, оголяющей зубы, на демона походит, особенно когда прохладную вязкую смазку на тело не жалея льет, дразня и размазывая по соскам и низу живота, по лобку, почти касаясь члена, но в последний момент снова поднимаясь к ребрам, вызывая стон разочарованный. Дразнит он невыносимо долго, и колени больно сжимают бока чужие, пока из горла вырывается хриповатый скулеж на пару с миллионами «прошу». Пухленькие губы снова в улыбке растягиваются, показывая светлый ряд влажных зубов, а в следующий момент прижимаются к животу, присасываясь ненадолго, а после зализывая. Взгляд направлен четко в глаза зеленые, пока язык по ребрам вверх забирается и подцепляет ловко сосок, от чего Акумова почти физически плавит, а взгляд ему отвести хочется до ужаса, но в чужом он буквально тонет, как в вязком болоте, без какой либо возможности на спасение. А нужно ли оно ему? Ладонь по груди проводит, собирая остатки уже согревшейся от тела смазки, и обхватывает наконец колом стоящий член, от чего Сережа до боли губу кусает, выгибая спину, и гортанно стонет. У Курседа от такого глаза почти закатываются и собственный хуй в тесных шортах дергается, поэтому он уже самостоятельно губами к чужим прижимается, целуя глубоко и мокро, своей грудью парня под собой в кровать вжимая, кольцо из пальцев вокруг члена еще уже делая и ускоряя темп. Ногти в спину вжимаются и голова на подушку полностью откидывается, открывая шею для поцелуев звонких, после которых следы влажные остаются, на коже ощущаясь мокрым холодом. Волосы ко лбу от пота липнут, в глаза лезут, а язык под кадыком проходит, после чего Сережа почти пополам складывается, колени широко-широко раздвигая и дугой выгибаясь. Татуированная рука по спине проходится, позвонки кончиками пальцев считая, пока другая ладонь двигается быстро и рвано, едва ли повинуюсь какому-то монотонному ритму. Акума имя Кира выкрикивает почти, гласную выстанывая буквально, пока сперма выливается на чужую руку. Дышит глубоко, глаза, слезящиеся от удовольствия, зажмуривает и в волосы сплитовые зарывается, притягивая к себе за новым поцелуем, уже более спокойным и нежным, почти убаюкивающим перевозбужденное сознание. Курсед отрывается скоро, губу обкусанную облизывая, и на ухо шепчет что-то, что у Сережи разобрать не получается кроме несколько раз повторяющихся «люблю тебя» и «мой мальчик». Теплый язык ухо по контуру обводит и он еле слышно говорит о любви взаимной, руками и ногами прижимая к себе сплитового, носом о другой потираясь и утыкаясь в шею. Голой кожи касается ткань чужой одежды, а к бедру прижимается стояк Курседа. Пальцы по голому животу ползут и цепляют домашние шорты, стягивая сразу вместе с нижним бельем. Кир выдыхает куда-то в шею, а после Сережины руки заставляют его перевернуться на спину, пока сам Сережа сползает вниз. Пальчики аккуратно скользят по внутренней стороне бедра, обхватывают выпирающие тазовые косточки, после сменяясь на губы мягкие. Кир смотрит сверху вниз как-то удивительно нежно и спокойно, позволяя Акуме растягивать удовольствие, ибо каждое его действие уже говорит о такой нужной сейчас помощи. Но играется парень недолго, наконец обхватывая основание члена, языком обводя покрасневшую головку, хозяин которой лишь губу прикусывает, в волосы черные запуская ладонь. Направлять сил уже нет, поэтому просто едва сжимает пряди, позволяя делать Сереже так, как хочется, тем более, он и сам отлично справляется, уже медленно вбирая в свой рот чужое возбуждение. Внизу живота стягивается плотный узел, и каждое движение языка заставляет пульсировать его, лавой разливая тепло по всему телу, будто двигаясь по всем кровеносным сосудам. Берет чуть глубже, моргая часто заслезившимися глазами, начинает помогать себе рукой, другой поглаживая бедро, иногда сжимая его. Долго ждать не приходится, еще пару толчков и умелых движений, и Кир с томным, немного хрипящим стоном изливается в рот Сережи. Тот глотает все и облизывает губы, наконец поднимая взгляд на своего парня, улыбаясь. Ложится рядом, прижимаясь щекой к плечу, после чувствуя поцелуй на собственной макушке.