Музыка перемен

      Вторая чашка черного растворимого кофе за обед. Не потому, что я ужасно люблю кофе, а просто потому, что это единственный способ задержаться, остановить себя и не поддаться внутреннему позыву. Несколько минут я мешала ложечкой напиток, уносясь мыслями далеко отсюда.       — Ксень, остыл кофе! — Володя, сосед Макса по гримерке, вернул меня на землю. Мы обедали втроем в их гримерке. Максим и Володя что-то обсуждали, а я смотрела на мужчин, но видела лишь то, как беззвучно шевелятся их губы. Забившись в угол старенького диванчика, поджав ноги и потягивая надоевший кофе, я боролась сама с собой. Мой обед закончился двадцать минут назад. Идти до прокуратуры от театра минут десять, но меньше всего я хотела возвращаться. Память раз за разом напоминала мне о случившемся, когда я уже почти стерла недопустимое для меня воспоминание. Это произошло через полторы недели после матча.              ***       — … Ваша честь! — Удальцов поднялся перед судом зачитать речь государственного обвинителя в судебных прениях. — Подсудимый Васильев Николай Валентинович обвиняется в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьи сто пятой Уголовного кодекса Российской Федерации…       Я сидела на скамье для свидетелей и вникала в судебный процесс. Такое бывало часто, что кто-то из помощников прокурора брал меня с собой в процессы как в уголовные, так и гражданские. Сегодня я поехала с Удальцовым. Процесс был назначен на два часа дня и затянулся на два с половиной часа. От душного воздуха и нескончаемого обсуждения того, как один приятель зарезал кухонным ножом приятеля-собутыльника, у меня разболелась голова.       Жулик сидел в «клетке», постоянно свысока ухмыляясь. По бокам «клетки» дежурил вооруженный конвой. Судья, мужчина лет сорока, разглядывал письменную ручку с острым любопытством, затем ее тупым концом почесал ухо и подавил зевок, даже не прикрыв рот рукой.       — … С учетом предоставленных суду доказательств и характеристики подсудимого прошу суд назначить наказание в виде лишения свободы сроком на семь лет и определить вид исправительного учреждения колонию общего режима.       После прений и последнего слова подсудимого судья удалился в совещательную комнату. Мы с Удальцовым вышли в коридор. Он был в прокурорской форме синего цвета.       Я облокотилась на прохладную стенку.       — Ты чего такая грустная? — Он растянулся в довольной улыбке.       — Семь лет, это как полжизни. Неужели такое возможно?       — Таков выбор этих людей, они сами решают. Не стоит жалеть, каждый получает то, что заслуживает.       — В голове не укладывается, что можно жить по-другому, не по-человечески, — с грустью ответила ему. Когда жулик выйдет на свободу, то мне будет тридцать. Кем я стану? Чем буду заниматься? Будет ли у меня собственная семья, муж и дети? Или я останусь одинокой, с кучей не разрешенных вопросов в голове. Мои родители станут старше. А вдруг меня уже не будет? Боль в голове усилилась, а желудок скрутило от приступа страха. Неужели я собираюсь связать свою жизнь с тем, чтобы собственноручно упекать людей за решетку? Я не настолько умна и прозорлива, чтобы отличить правду ото лжи незнакомого человека.       Здание суда было еще мрачнее здания прокуратуры, люди бродили, подобно призракам, гремевшим железными оковами на опутанных ногах. Бледно-лиловые стены, как высохшие внутренности животного, давили и сжимались; конвой шоркал тяжелыми грязными ботинками, а судьи, шнырявшие в мантиях, подметали подолами сероватый пол. На миг я ощутила себя мясником в колбасной лавке и меня затошнило.       — Эй, так не годится! Тебе нужно привыкать к работе, ты будущий помощник прокурора. Или собралась жалеть каждого подряд? — Удальцов непонимающе глядел на меня. — Только сейчас не отвечай глупостью, ладно?       Я не успела ответить, в зал судебного заседания вернулся судья. Он приговорил убийцу к семи годам лишения свободы. Вот так, одним поступком можно навсегда стереть чью-то жизнь и семь лет собственной.       Мы возвращались обратно в прокуратуру. Дороги по-прежнему засыпаны снегом вперемешку с грязевой кашей. Пробка становилась длиннее, вперед никто не продвигался. Я прислонилась к окну неутихающей головной болью, за окном совершенно темно, а в машине светилась панель приборов, чуть освещая салон. Удальцов постукивал пальцами о руль в такт играющей песни. И песня, и его постукивания отдавались ударами огромного молота в висках.       — Скорее бы мы продвинулись! — Я расстегнула шубу и спустила шарф с шеи. — Очень душно.       Удальцов продолжал стучать пальцами, но теперь они выдавали его нервозность. Неожиданно он начал разговор:       — Я хотел бы извиниться за тот случай.       — Какой? — Я понадеялась, что он имел в виду тот самый случай, когда его губы «как бы случайно» оказались на моей шее. Но уже прошло столько времени, что вспоминать — то ли неуместно, то ли вообще лучше не вспоминать, если не желаешь продолжения.       — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Но я хотел бы прояснить все раз и навсегда. Скрывать больше нет смысла.       По моей спине пробежали мурашки. Я не была готова к выяснению отношений. Вжалась в сидение автомобиля, будто могу врасти в него и остаться незамеченной.       — Между нами с самой первой секунды нашей встречи что-то возникло. Мне было трудно разобраться в своих чувствах поначалу, не понимал, как быть и как вести себя. Ты совершенно другая, не такая девушка, каких я встречал, с ними было проще и легче. Ты держишь себя взаперти, боишься раскрыться, поддаться чувству.       С каждым его словом моя челюсть отвисала на сантиметр ниже. Замкнутая обстановка, духота и теснота автомобиля, его голос и отражающиеся маячки в глазах.       Ему было тяжело говорить, но он продолжал:       — Я хочу быть с тобой откровенным. Никого и никогда так сильно не желал, как тебя.       С этими словами Удальцов прильнул к моим губам. Он целовал дико, с жадностью, причиняя боль. Рукой потянул за волосы, что запросто мог выдрать прядь.       — Ты такая красивая, — задыхаясь, произнес он. — Как же я хочу тебя, прямо здесь и сейчас!       Красивая? Наверное, без освещения. Я с отречением следила за тем, как мы съехали к обочине, заворачивая в пустой двор.       Удальцов снял куртку, оставаясь в прокурорской форме. Потом принялся за меня, скинул с плеч шубу и начал расстегивать рубашку. Он действовал с невозмутимой проворностью, справляясь с рядом пуговиц. Снова целовал мои сомкнутые губы, шею, руками сжал грудь, пробравшись под лифчик.       Я никогда не была близка с мужчиной. Встречалась, влюблялась, но до серьезных отношений не доходило. Глядя на то, как он давился моим телом, я думала о смешном синем кителе, о значках и медальках, висевших на нем, но только не о возбужденном рядом мужчине. Удальцов закинул мои руки к себе на плечи, продвигаясь ближе и усаживаясь поудобнее. Мои руки скатились по плечам вниз, точно безжизненные плети. Я не чувствовала к нему ничего: ни возбуждения, ни отвращения, просто ничего. Его образ тонул в этой молчаливой темноте.       — Я просто с ума сошел, когда увидел тебя на матче с другим мужчиной. Не желаю делить тебя ни с кем.       Под его телом я казалась себе бесчувственной резиновой куклой, не способной возражать хозяину. Разве так должно закончиться?       — Хватит. — Устало, но твердо отодвинулась от него я, не совершив большую ошибку, возможно самую большую из всех существующих.       Удальцов смотрел, не мигая и не понимая, как он может быть кому-то не желанен. Пытался выяснить, используя грубые словечки. Но я была непреклонна в своем решении.       — Знаете, я тоже хочу быть с вами откровенной. Вы ошиблись, между нами ничего не возникло. Я ничего к вам не чувствую, ровным счетом ничего. Извините меня, если обидела. Откройте дверь, пожалуйста.       — Да ты понимаешь от чего отказалась? Или совсем идиотка? — он перешел на крик, а значки весело позвякивали на его груди. — Я могу твою жизнь изменить!       — Вы любите меня? — я спросила лишь для того, чтобы услышать уже известный мне ответ.       — Что? — с недовольством переспросил он. Мой вопрос прозвучал для него не более, чем жужжание назойливой мухи.       Я давно запуталась в себе. Это случилось гораздо раньше, чем Удальцов появился в прокуратуре и внес еще большей неразберихи в запутанный клубок. Он никогда мне не нравился, я сама заставила себя поверить в зарождающееся чувство. Придумала, что не смогу быть с ним счастливой, мне доставляло удовольствие страдать и играть роль жертвы. Сегодня я освободилась. А вместе со свободой пришли пустота и разочарование.       — Откройте дверь, пожалуйста! — попросила я снова.       — Ну и дура. — Он разблокировал дверь. — Работай за спасибо и дальше, у тебя это замечательно получается.       — Извините.       Удальцов с шумом газанул с места, теряясь вдали. Я осталась стоять посреди чужого, пустого двора; лицо было мокро от хлопьев снега и горячих слез. Мне двадцать три, мое тело не отзывается на мужские ласки, я никогда не любила и, может быть, никогда не полюблю.              ***       Кофе безнадежно остыл. Во рту сохранился отвратительный привкус, на душе скверно. Мужчины бурно обсуждали чей-то уход из театра. Впервые за полтора часа я заинтересовалась беседой. Неужели сцену можно покинуть? Если только сумасшедший. Один такой нашелся, прослужив искусству пятнадцать лет.       — Он занялся резьбой по дереву. После Нового года переезжает в горы, на Алтай. Будет работать в каком-то музее, строгать фигурки. — Пояснил Володя.       — А петь? Ему больше не интересно? — Если честно, то меня удивило такое решение, но, к счастью, я не любила этого артиста — он был скучный и занудливый баритон. Когда он исполнял арии, то раскрывал широко рот и наклонял низко голову, что первые ряды могли насладиться стоматологической работой его зубов.       — Сказал, что за резьбой поется лучше, чем перед людьми.       Конечно, с таким заунывным голосом можно стругать только гробы. И чувствую, он мне скоро понадобится. Если задержусь еще, то прокурор меня убьет.       С неохотой поднявшись и одевшись, оттягивая время, я направилась к выходу. Тащилась по узкой протоптанной дорожке, как приговоренная к смертной казне. Когда я осталась в том дворе, то первой мыслью было провалиться под землю или умереть героической смертью. Я была на это так решительно настроена, что, придя домой, съела целую коробку шоколадных конфет, плитку шоколада, залезла под одеяло с головой и принялась ждать смерти от огромной порции калорий. Но я всего лишь уснула, и снилась мне какая-то черно-белая муть с изредка проскакивающим лицом Удальцова.       Утром я сказала сама себе, что это будет последний день в прокуратуре. И к черту год напрасных трудов, я никогда не пожалею о своем решении. Однако оставалась одна проблема — как объяснить родителям мой уход? Что я отказалась спать с женатым начальником, быть от него зависимой и ждать его снисхождения к моей персоне. Может, я и грубый человек, не всегда знающий чего хочу сама и чего хотят от меня другие, но сдавать себя в аренду, простите, чересчур! Всю дорогу я молила судьбу, провидение, Бога сделать так, чтобы исполнилась мечта Удальцова быть назначенным районным прокурором, но за тысячу километров отсюда и прям с сегодняшнего утра. Но в те дни меня ждало еще одно потрясение. Михаил, помощник прокурора, ушел в больничный отпуск как раз под конец года, оставляя кипу отчетов, докладных и прочей бумажной работы. Прокурор, растягиваясь в обещающей золотые горы улыбке, просил взять меня на себя отчетность — помочь, так сказать, «не в службу, а в дружбу», бесплатно, как выразился Удальцов, поправляя медали на форме, за спасибо. И, может быть, мне будет выдано досрочно ходатайство на постановку в кадровый резерв. Это был удар под дых, удар по больному месту, как сыпать соль на кровоточащую рану. Я слишком долго шла к своей цели или, вернее сказать, к цели отца, что теперь не имела ни права, ни сил отказаться. Но радость при этом я не испытала, больше горечь, представляя себя в идиотском синем кителе с собственными медальками. Мою трудовую деятельность, кто бы сомневался, будет координировать Иван Николаевич Удальцов, заместитель прокурора. Так я стала почти на месяц бойцом невидимого фронта, скрывающимся за чужой подписью.       Добравшись до прокуратуры, наконец, я поднялась на нужный этаж и скрылась за дверью кабинета. Мишин кабинет отличался творческим беспорядком, поэтому прежде чем приступить к делу, пришлось разгрести бумажные завалы. Михаил лежал в больнице с пневмонией. Я искренне сочувствовала ему и помощь коллеге превратила в гражданский долг. Но оказалось, он попросту развелся с женой и на радостях ушел в загул, где подхватил воспаление легких.       На экране компьютера замаячило название документа «Докладная записка». Километровый документ о статистической отчетности за год. Беда заключалась в том, что я не дружила с математикой, не могла даже складывать простые числа без помощи калькулятора, поэтому писать отчет с использованием трехзначных чисел стало настоящей экзекуцией. Я включила музыку, композиции Ричарда Клайдермана, это единственное, что меня сейчас успокаивало и не позволяло расхреначить калькулятор о монитор.       Под вечер, когда докладная была готова, я, собравшись с духом, понесла ее на подпись начальству. В ушах шумело, ноги ватные. Заглянула в кабинет к Удальцову, но он был занят: утверждал обвинительные заключения. Чтобы не мельтешить в коридоре у всех на виду, завернула в канцелярию к Наде. Стены канцелярии окрашены в приятный голубоватый оттенок, наверное, для создания стрессоустойчивой атмосферы, в углу стояла небольшая украшенная елка. На столе горела настольная лампа, ее свет мягкий и тусклый, поэтому видно, как елка переливается разноцветными огоньками. Через две недели Новый год.       — Прокурор тебя очень хвалит, мне кажется, что он настроен устроить тебя гораздо раньше. Скажу по секрету, что твоей работой он доволен больше, чем работой Миши, — Надя радостно жестикулировала. Мы с ней сдружились за год, и она боялась меня потерять. Она всего лишь секретарь, яростно желающий видеть меня на должности помощника прокурора. Так приятно, что остались добрые и отзывчивые люди, как Надя. Без нее мое существование здесь превратилось бы в пожирающую рутину, и я не дожила бы до Нового года, повесившись на гирлянде.       — Надеюсь, что у него получится это сделать. — Угрюмо ответила я, но в душе вера теплилась маленьким угольком. Меньше всего мне хотелось бы кого-то подсидеть.       Удальцов заглянул в канцелярию и кивком головы позвал меня к себе.       Я протянула докладную. Для меня оставалось загадкой поведение начальника. Внешне он спокоен, как скала, выдерживает долгие взгляды, его ровный голос не выдает беспокойства. Я же тряслась, как продрогшая под дождем собачонка, ладони вспотели, а слова комом застряли в горле. Он целую вечность читал докладную, что мне показалось, будто за окном проходят годы, пролетает жизнь, появляются новые цивилизации.       — На этот раз все верно, — он одобряюще кивнул головой. — Но вот только оформление.       Что не так с этим чертовым оформлением? Я переделывала докладную в четвертый раз. Сначала ему казалось неуместным использование слова «однако», которое необходимо заменить на «таким образом». После правки оказалось, что первый вариант выглядел лучше. Потом еще что-то, еще и до бесконечности.       — Поля документа не правильно настроены. — Удальцов взял линейку и вручную принялся измерять отступы и выступы документа. Над всем происходящим явно царил идиотизм. — Нет, все нормально.       Докладная была подписана с горем пополам. Удальцов подал документ медленно, пожирая глазами, его рот стянулся в одну тугую линию. Бумага между нами, как катализатор для передачи электричества, я чувствую его злость, ненависть. Это месть.       Закончив рабочий день, я вышла на улицу и вдохнула морозный воздух, я иду домой. «Я иду домой!» От произнесения этой фразы по телу разлилось тепло, а голова прояснилась. Если я смогла остаться и принять на себя обязанности, и тем более справиться с ними, то не все потеряно. Только в душу закрадывалось странное чувство безразличия и равнодушия к собственному результату. Тот кабинет исчезал за спиной с его бумажными руинами, пока я повторяла: «Я домой, я иду домой!»       Спустя некоторое время до ушей долетело знакомое, приятное звучание. С уличных колонок радио играла песня «El Beso» Пабло Альборана. Ранее я никогда не слышала, чтобы на волнах русского радио крутили репертуар моего любимого талантливого испанца. Наверняка Бог сжалился надо мной и сделал подарок в конце трудного дня.       Дорога к остановке пролегала через школу, и маленькие первоклашки со второй смены, по крайней мере, я подумала, что это первоклашки, носились по улице. В сторонке держалась троица красивеньких девчушек, замотанных в теплые шарфики, а их маленькие ладошечки согревали большущие мохнатые варежки. Они тоже слышали песню и скромненько пританцовывали под музыку. Мое сердце защемило от переполняемой нежности к ним, ведь в душе я точно такая же, все еще маленькая девочка. Подойдя к ним, я взяла за ручки девчушек и закружилась в танце, громко распевая песню.       Улицы украшены гирляндами, и из каждого окна выглядывали мигающие елки. Все ждут праздник, вокруг знакомый запах праздника, запах мандаринов и конфет. По улице раздавались хрустящие от мороза шаги прохожих, а на ресницах застывал белый иней, пока я танцевала с маленькими ангелами. Мой автобус ушел, но я была счастлива. Да, только сейчас за последний месяц чувствовала себя счастливой.