Музыка перемен

      С каждой преодоленной ступенькой мое сердце подпрыгивало и плюхалось вниз. Еще ступенька, снова прыжок, и сердце где-то ниже желудка. Я боялась сдачи экзаменов, как пытки. Этот страх зародился еще в школе перед страшным словом «контрольная». Учительница объявляла ее как весть о надвигающейся войне — «В среду пишем контрольную, готовьтесь!» И если к войне можно подготовиться: собрать и снарядить людей, а в лучшем случае, можно победить, то контрольная означала полную мою капитуляцию, особенно перед математикой. В среду учительница открывала створки школьной доски, сплошь исписанную мелом. Два варианта упражнений и задач. Я готова поклясться на учебнике математики, что тот, не мой, второй вариант был в разы легче!       До старших классов я была круглой отличницей. Нас учеников в классе было двадцать пять, из которых десять отличников, и, естественно, все девочки, среди них была и я. Наверное, как и всем детям, поступающим в первый класс, родители строго-настрого наказывали учиться на пятерки, слушаться учительницу и не проказничать. Я не ботанила, учеба давалась сама собой, мне достаточно было внимательно слушать на уроках. Лучшей ученицей в классе я никогда не старалась стать, да мне попросту этого и не хотелось. Однако когда учительница хвалила меня за правильно выполненные задания, я словно раздваивалась. Слышать о себе приятную похвалу ни одному человеку в мире еще не навредило, но слушать приятное о тебе другим людям уже другая история. Пока учительница ставила меня в пример и размахивала моей тетрадью перед носом у других ребят, я с ужасом стреляла глазами по одноклассникам. Лишь бы после этого не назвали «заучка, выскочка, задавака».       В младших классах в вознаграждение за мои прилежные старания учительница подсаживала ко мне за одну парту по очереди мальчишек-двоечников, как она говорила, «на исправление». Они тыкали в меня карандашами, рисовали ручкой каляки на моих руках, один сломал мою любимую линейку и изрезал на маленькие кусочки ластик. На перемене мы дрались, я била мальчишек учебниками и грозилась пересесть за другую парту. Но звенел звонок на урок, как мы, уже разгоряченные дракой, смирно сидели рядом. Я решала за каждого своего соседа варианты, писала сразу два сочинения и шепотом, почти одними губами, диктовала правильные ответы, пока мой подопечный отстреливался у доски, бросая в мою сторону взгляды. Усаживаясь довольным обратно, он принимался за свое излюбленное дело — снова доводить меня. Дождавшись перемены, я опять лупила его учебником и грозилась отсесть, но никогда не отсаживалась, потому что, если бы я тогда знала, начинало работать самое главное жизненное правило: хорошим девочкам нравятся плохие мальчики. Да-да! И это действительно так. Уже со школьной скамьи нам нравились плохиши, носящиеся по коридорам, разбивающие люстры и изрисовавшие весь школьный мел. Они были смелые, веселые и делали что-то невозмутимо опасное и запрещенное. Только представить, какая опасность — брякать на фортепиано в кабинете музыки на всю школу, пока нет учителя, и думать, что никто ничего не слышит! Или натереть доску восковой свечой! Но однажды мальчишки кидались друг в друга мокрой тряпкой и попали прямо в огромный круглый плафон люстры. Все девочки зажали рты руками, пока он раскачивался пару минут и с дребезгом разлетелся об пол на стекляшки. Никто не выдал виновников на допросе у учительницы.       И я нравилась плохишам. Это угадывалось по их тонкой манере ухаживать за девочкой. Зимой мы добирались до дома гораздо дольше, чем длились сами уроки, потому что мальчишки забрасывали меня снежками, а я пулялась в них. И стоило попасть в одного из них, как они накидывались целой гурьбой и засыпали снегом. Снег был повсюду, под шубой, под шапкой, в сапогах, варежки вообще торчали колом. Мы дрались и хохотали. Я не сдавалась, тем больше вызывая у них интерес. А когда провели дома телефон, то спокойной жизни наступил конец. Помню, как бабушка нажаловалась отцу, что постоянные звонки отвлекают меня от домашней работы, на что папа тактично ответил ей не совать свой нос. Бабушке вообще не нравилось, что за мной ухаживают мальчики, она считала это вульгарностью и всячески пыталась противостоять этому. Первой снимала трубку и говорила, что меня нет дома. Как-то раз даже пришла в школу и настоятельно просила учительницу поговорить с родителями ребят, но учительница лишь отрицательно покачала головой.       Но вскоре я влюбилась. Сразу в двоих. Мы учились в четвертом классе. Одного звали Сережа, а второго Леша. С Сережей я сидела за партой, а с Лешей болтала по телефону, и у него была музыкальная фамилия. Сережа сам просился сидеть со мной, а мне доставляло удовольствие выпендриваться перед ним. В конце зимы он позвал меня после уроков сходить с ним за школу. Я долго говорила «нет». Предчувствовала подвох с его стороны, так как «сходить за школу» ничем хорошим не могло закончиться. Но после утомительных уговоров я сдалась. Мы зашли за кирпичную стену. Сережа попросил снять варежку. Я сняла. Он потребовал закрыть глаза. Сначала я возвела глаза к небу, делая глубокий вздох и цокая, но все же закрыла. Через секунду почувствовала странное прикосновение к тыльной стороне ладони. Непонятное, шершавое и неприятное. Я резко открыла глаза. Он держал мою ладонь в посиневших замерзших руках у своих губ. Мальчик поцеловал ладонь шершавыми, обветренными губами, вот почему прикосновение было неприятным. Я отдернула руку и, обидевшись, буркнула: «Дурак!» И побежала домой.       Леша звонил сразу же, как только каждый из нас двоих пересекал порог своего дома. Я снимала трубку и слышала его «Вот, послушай». Он включал магнитофон, и играла музыка. Он любил рок, я классику. Нам не суждено было быть вместе. Но я слушала, пока бабушка демонстративно ходила взад-вперед, показывая, что ей нужно позвонить, а я занимаю линию. Когда началась весна и распустились первые цветы, Леша срывал их и нес в школу мне. Из всех букетиков я больше всего запомнила ландыши. Они были невероятно красивыми, а от запаха кружилась голова. Я даже знала, откуда он их сорвал, чью клумбу обчистил. Одним утром Леша залетел в класс с грязным лицом и в разорванной куртке. С широченной улыбкой он попросил меня протянуть ладони и раскрыть их. Я повиновалась. Он выложил огромные вербы — «пушистики», каждая была размером в пол-ладони.       На мой день рождения перед летними каникулами Леша и Сережа подрались из-за меня. Я кинула в них ранец, пока они катались по земле, чтобы прекратить драку. Дома все рассказала маме и заплакала. Она прижала меня к себе и произнесла слова, о которых думаю и по сей день. «Это же так хорошо, когда тебя кто-то любит. Но и ты должна любить! Если не будешь любить, все будет очень плохо». Потом начались каникулы, мальчишки помирились, все мы трое повзрослели и стали просто хорошо дружить. С тех пор в любви я была одинока. А в старших классах к нам пришла Даша, и мне позволили сесть с тем, с кем я хотела. Мы сели вместе с ней. Математика все-таки одержала верх. И в школьном аттестате торжествующе засверкала одна-единственная четверка по алгебре.              Группа уже стояла у двери кабинета, где пройдет экзамен. Все ждали преподавателя. Преподаватели отличаются от школьных учителей. Все мои учителя были добрыми, любящими детей людьми. Преподаватели универа смотрели сверху вниз, иногда обращая внимания на кого-то маленького и беззащитного, стыдливо дергающего за штанину, прося исправить ошибку в зачетной книжке, потому что преподаватель перепутал странички в ней и расписался бог весть за что.       Этот экзамен по уголовному праву я сдала моментально, первой. Опыт у меня уже имелся. Я схватила зачетку и пустилась бегом по лестнице вниз. Хотела ненадолго забежать в театр: там готовились к первой в новом году премьере, и к тому же брата я не видела давно. Он отписывался сухо, а телефонные разговоры были короткие и пустые.       В холле театра кто-то из работников, стоя на высоких стремянках, протирал хрустальные люстры с многочисленными хрусталиками. Когда зажигали свет, то они переливались и отбрасывали загадочную тень на красные стены. Пол в залах выстлан красной ковровой дорожкой, а по бокам расставлены темно-бордовые кресла с лакированными деревянными спинками и ручками. Попадая в театр, у меня всегда складывалось впечатление, что я телепортировалась в царские палаты. Резные колонны, арки, отделяющие каждый зал между собой, в самом центре главного зала возвышалась лестница, ведущая в зрительный зал. Роскошное убранство, но в то же время ощущались домашнее тепло и комфорт. До того здесь было хорошо, что сердце тоскливо щемило.       Я проскользнула мимо работников в узкие коридорчики гримерок. Я знала здесь каждого, и все знали меня. Широко улыбаясь, я приветствовала того, кто встречался на пути.       Со сцены доносилась музыка — репетировал оркестр. Монтировщики шныряли туда-сюда, таща за собой декорации. Из костюмерных валил густой пар отпаривателя одежды. За дверьми гримерок слышались распевки артистов: одни репетировали всерьез, а кто-то шутливо фальшивил, пародируя известного певца. Это большой жужжащий улей, один живой организм, живущий независимо от всего мира по своим правилам. Я дернула ручку двери гримерки брата.       Макс сидел один на стареньком диванчике, уткнувшись в бумажные листы. Пробегал глазами по строчкам, поднимал голову и, смотря в стену напротив, мурлыкал изученное. Погруженный в работу он не заметил моего появления, и когда я кинула в него шапкой, обратил внимание.       — Сдала?       — А как же. На отлично!        По дороге в театр я заскочила в наш с братом излюбленный магазинчик различных сладостей: набрала всевозможных пирожных, с кремом и без, шоколадных, с кусочками фруктов и орехами. Всю дорогу я ловила из пакетика сладковатые манящие запахи. А сейчас, когда открыла коробку, то от вида и запаха потекли слюнки, в животе заурчало. Я не ела, кажется, со вчерашнего дня.        — Отметим?       — С удовольствием!       Макс вышел и вернулся с чайником в руках. Пока я хлопотала над столом, меня не покидало странное ощущение. Брат изменился. Осунулся, щеки впали, а его всегда искрящиеся глаза потухшие и не блестят. Спросить, что у него случилось, или нет? Если бы он посчитал нужным поделиться, я давно была бы в курсе. А так, стоит ли навязываться? Чтобы развеселить его, я рассказывала, как прошел экзамен, пыталась рассмешить и хоть чуть-чуть поднять настроение, но получалось туговато. Брат на контакт не шел — он улыбался и слушал только из чувства любви ко мне, чтобы не обидеть.       — Ты не рад, что я пришла? — все-таки не выдержав, спросила у Максима. — Я скучаю по тебе. Мне тебя не хватает.       — Ну что ты, ты лучшее, что есть у меня.       — Тогда в чем дело?       Неровной походкой Макс поплелся к окну, отвернувшись, чтобы я не видела его лица.       — Просто кое-что произошло. — Он поковырял пальцем подоконник, сунул руки в карманы и устремился взглядом на вид из окна. Там не было ничего захватывающего, кроме раскатанной дорожной соли и грязи на проезжей части внутреннего дворика и дворника, ломиком раздалбливающего ледяную корку на ступеньках подъезда.       — Я признался Владу в том, что гей.       Судя по нервному состоянию брата, признание прозвучало как оскорбление.       — А он? Осудил или застыдился за свою дружбу с тобой?       Макс усмехнулся и сжал в карманах кулаки. Понятно, что все вместе. Как я могла так ошибиться в человеке? Мне показалось, что Влад достаточно современный, культурный человек, и реагировать подобным образом для него моветон. Узнать об ориентации друга, желающего только добра, и сразу же осудить. Это равносильно, как попросить человека снять шапку и возмутиться, увидев на голове черные волосы, ожидая увидеть блондинистые. Какое кому дело до личной постели человека? В моей голове это не хотело укладываться.       — Ну ладно, не спеши расстраиваться. Это первая реакция, скорее всего, ошибочная. Дай ему время привыкнуть к новому тебе, принять тебя. Он все верно поймет, надеюсь. В конце концов, ты же не в любви ему признался.       Макс вздрогнул и обернулся. Его губы задрожали.       — О, — я изумилась. — Да ладно? Ты правда вот так взял и сказал? — Моя челюсть отвисла, пальцы потянулись почесать место на затылке под волосами. Почему-то там чесалось всегда, когда я не знала, что делать, или волновалась. Пару часов назад чесалась перед тем, как вытянуть билет с вопросами.       Я слушала о том, что произошло в тот злополучный вечер, и сердце замирало в груди от любви к брату, от злости к Владу, чурбану бесчувственному. Но сильнее всего чувство вины, которое заливало меня ядовитой желчью. Ведь я сама своими руками толкнула Макса на растерзание, затеяла спор, вселяла в него надежду, возмутилась его новым возможным отношениям. Боже, какая же дура!       — Макс, прости меня! Я во всем виновата! Прицепилась к тебе с идиотским спором. Прости, прости, пожалуйста. Я так хотела, чтобы ты был счастлив, но все испортила, идиотка.       — Ты-то здесь причем? Не неси хоть ты чепухи!       Брат прижал к себе и погладил рукой по длинным волосам.       — Я не мог больше носить в себе. Все сложилось, как должно было быть. Я справлюсь.       Не знаю, кто кого утешал сейчас больше, я брата или он меня. Но нас прервал скрипящий звук открывающейся двери. Молодой человек мотнул головой, бормоча извинения, что зашел не вовремя. Макс окликнул его и жестом позвал обратно.       — Я ищу Володю, хотел переговорить с ним. — Парень держал в руках бумажный сверток из нескольких листов. — Надо разобраться с некоторыми моментами.       — Да, конечно, но он придет позже. У него семейные обстоятельства, дочка приболела. — Максим глянул на часы. — Обещался скоро быть. Хочешь, подожди здесь. Садись с нами, — и указал на стол.       Молодой человек улыбнулся одними уголками губ. Я никогда не видела его, но интуитивно, на уровне кожи, ощутила физическую неприязнь к нему. Он сковал меня, лишь один раз взглянув из-под тяжелых черных бровей. Без приветствия прошел вглубь комнаты царственной походкой. Хоть бы корона не свалилась!       — Ксень, поставь чайник, — скомандовал Макс.       Я потянулась за чайником, при этом стараясь не смотреть на незнакомца, но отчаянно приглаживая взлохмаченные рукой брата свои волосы. Непонятное чувство накрыло меня: то ли выглядеть хорошо, чтобы меня заметили, то ли остаться лохматой, чтобы незнакомец не думал, что я разволновалась из-за него. Мне казалось, что парень таращится на меня, как на диковинку, подозревает в чем-то, увидев наши с братом объятия. Коротко бросила на него быстрый, полный презрения взгляд — пусть прекратит меня разглядывать! Но незнакомец стоял неподвижно, крутя свой сверток в руках и не обращая ни малейшего внимания на меня.       Вода слишком быстро наполнила емкость, и мне надо было возвращаться в гримерку. Медленно, практически шаркая ногами, я добрела до двери и посчитала секунды, пока они не отбили минуту. Застряв в дверном проеме, мне стало жутко неловко под чужим надзором — темноволосая голова моментально обернулась на мое появление, глаза сощурились, губы криво утянулись — я чувствовала себя неуклюжей и нерасторопной. Меня поразило, что незнакомец полностью игнорировал мое присутствие в гримерке, словно я была вещь или сценический костюм, скромненько расстеленный на диване. Обо мне помнил только старый чайник, дико шумевший и напоминающий, что скоро закипит.       — Это наш новый артист. — Наконец-то, хоть Макс вспомнил о моем присутствии. Хотя я догадалась самостоятельно, что за царственная птица передо мной. Они обсуждали рабочие моменты, молодой человек без перебоя задавал вопросы, не унимаясь, а Макс с удовольствием отвечал, потому что ему нравилось все, что связано с работой, к тому же за разговором он отвлекся от грустных мыслей.       Шум чайника прекратился, и я встала, чтобы налить воду в чашку, придвинуть ее поближе к гостю, в общем, ухаживала за ним как за самым дорогим гостем. Сев обратно на место, сообразила, в честь каких святых я так расхорохорилась перед неизвестным мужиком? Когда он успел подчинить меня себе? Сидит напротив, весь такой из себя, молодая звезда, аристократически поправляя очки в черной оправе, хотя в этом не было нужды, они сидели идеально. В нем все было идеально: от шнурков белейших мягких кроссовок до уложенной волосинки к волосинке модной прически. Борода и та, казалась мне, подстрижена под линейку. Недельная или чуть больше щетина. Но меня поразили его глаза, огромные, шоколадные, беспросветные, как два темных колодца, в которых не видно дна. И такие же густые шоколадные волосы. Под шумок незнакомец уплел несколько пирожных с таким аппетитом, будто никогда не ел.       — Пьèро и еда — любовь навсегда! За недолгое твое пребывание здесь мы уже поняли твою любовь к еде! — Максим по-дружески заулыбался, этот парень ему нравился в хорошем смысле. Последний засмущался и отодвинул коробку, прихлебывая чай.       — Пьеро? — недоуменно спросила я у обоих.       — Да, меня так зовут.       Я так удивилась, что едва удержалась, чтобы не расхохотаться, не схватиться руками за живот и повалиться на бок. Я даже договорилась со слезами, которые бы брызнули из глаз, не делать этого. «Не смейся! Это неприлично!» — сказала я себе.       Последние современные тенденции называть детей экзотическими именами неожиданно предстали передо мной воочию. Вот сидит и смотрит на меня Пьеро! Он мой ровесник или чуть постарше, но много лет назад вся страна обезумела от наплыва бразильских страстей. Все бросали дела, не домывали посуду, не достирывали вещи, не доедали, а сломя голову неслись к черно-белому телевизору с одним каналом, у кого было каналов больше, тем повезло меньше. Теперь каждый мог почувствовать любовь заморского принца из Южной Америки. И если каждая женщина втайне от мужа мечтала назвать сына Хулио или еще каким-то подобным образом, чтобы подарить мальчику наисчастливейшее детство в русском дворе, то одна решилась и назвала его Пьеро, видимо, ей больше нравился французский или итальянский кинематограф. Я боялась представить его отчество, которое бы сочеталось со столь изысканным именем.       — Случается же такое! — брякнула я.       — Пьèро Брандоллини. Я наполовину итальянец.       Неожиданно, и у меня само как-то вырвалось:       — Тогда нужно было начать с правильного приветствия. Буонджорно! — я протянула ему руку, на что он саркастически улыбнулся, обнажая белые ровные зубы, как из рекламы зубной пасты. Нехотя протянул руку и раздраженно, почти агрессивно произнес:       — Именно так я каждый день приветствую всех, живя в российском городе. Такое клише, честное слово! Стоит сказать, кто я, за этим следует одно и то же.       Я не могла найти слов, чтобы ответить ему одновременно едко и колко. Вместо этого замолчала и принялась выжидать момент для ответного броска. Значит, его взяли на место того зануды. Было хорошо, стало еще лучше. Самовлюбленный самец. И имя у него дурацкое, как марка плохой обуви.       — Так, значит, вы баритон. — Я начала заходить со стороны. Очкарик покосился на меня, между бровями образовались две складочки, поправил очки. — Предыдущему здесь было скучновато. У вас же есть дополнительное хобби, например резьба по дереву? — Он напрягся. — Я сейчас нормально спросила, такого вопроса вам еще не задавали?       Под столом Макс ударил меня ногой, намекая заткнуться.       — Пьеро тенор. А резьба по дереву очень увлекательное занятие. — Макс перевел тему.       Вот как выглядит предательство близкого человека! Только что на моих глазах брат принял сторону моего врага. Я осталась одна. Пьеро поглядывал на меня из-под очков, готовя очередную реплику. Наверняка он был прилежным хорошим мальчиком в детстве. Выглаженные брючки, белоснежная рубашка, приготовленные заботливой мамой. Такие всегда сидели за первыми партами поближе к учителю, на каждый вопрос изначально знали ответ. Я представляла его в смешном образе, как он отвечает у доски и поправляет свои омерзительные очки в толстенной оправе с невероятными линзами, через которые можно увидеть жизнь на Марсе. Зубрила! С такими в классе никто не общался, над ними зло шутили и смеялись. И их заумный вид родился раньше них самих. «Буду считать его некрасивым, и меня никто не переубедит», — заключила я.       Стиснув зубы, закипая и варясь под крышкой в собственном соку, я разглядывала его облик и с мастерством следопыта искала хоть одну, одну-единственную, погрешность в идеале. Даже концы его темных брюк подвернуты с одинаковой длиной, что меня разозлило.        — А вы играете на каком-нибудь инструменте? — вклинилась в мужской разговор я, замечая, в конце концов, одну неполадку. Его руки. Совсем не руки музыканта. У Макса изящные руки с длинными красивыми пальцами. А руки Пьеро большие. Ими неудобно играть ни на одном инструменте мира.       — На фортепиано и немного на барабанах. — Ответил он, и его тонкие губы стянулись.       Он музыкант, тенор. Но поет он ужасно, такими тонкими губами не выдавить и несчастного звука. Он снова поправил очки. Очкарик.       Я нервно дергала ногой и опять считала секунды. Минута, две, десять, двадцать. Когда он уйдет? Меня раздражала его размеренная речь, белоснежная ухмылка, никогда не сползающая с лица, и безупречная прическа. Свои волосы я намотала на пальцы несколько раз и столько же раз размотала. Его колкие взгляды почти научилась не замечать. Но Бог услышал мою скромную просьбу избавиться от третьего лишнего в нашей компании. Пьеро решил пойти к себе, но напоследок наклонился ко мне так близко, что я ощутила его запах. Пахло шоколадом. Я застыла с накрученной на палец прядью. Его глаза так близко, что я чуть не провалилась на их дно. Ни тоненькой полоски белка, две чашки горячего шоколада. Бред какой-то. Такого не бывает, может, все из-за линз?        — Когда пойдешь домой, то не нужно переходить дорогу на красный свет с громко играющей музыкой в наушниках, особенно с Тициано Ферро. — И Пьеро удалился в свои царские покои.       Мне оставалось в недоумении пожать плечами и еще раз удостовериться, что дирекция театра взяла на работу больного на голову. Странно, больной и не лечится! И уже обратилась к Максу:       — Это что за заносчивая, самовлюбленная задница?       — Он хороший парень. С чего ты взяла? Определила по первому общению, сама себе надумала что-то.       — Нет, ты вообще видел, как он со мной обращался? Я такого отношения к себе никому не позволю! Подумаешь, не так выразилась!       Макс расхохотался и умоляюще посмотрел на меня:       — Из-за фамилии он здесь, как обезьянка в зоопарке, все так и норовят посмотреть на него, расспросить, потрогать, пощупать. Не бери в голову, я уверен, Пьеро не со зла, как-никак притирка к коллективу сложная штука.       — Терпеть таких не могу, напыщенных павлинов. По нему же видно, что привык получать все и сразу. Вот ты как, считаешь его красивым?       — Он талантливый! — Максим положил руки мне на плечи. — Невероятно. Когда услышишь, обо всем забудешь!       Я выскользнула из-под рук брата.       — Нет, ты скажи. Считаешь его красивым? Он мог бы тебе понравиться?       — Да. И второе тоже да. Что ты взъелась на него? Сама не упускала случая подколоть его. При чем тут резьба по дереву?       Я махнула рукой и стала собираться домой:       — Ой, все! Подумаешь, недотрога. Так его не спроси, это не скажи. Я выражаюсь так, как выражаюсь. Это мой стиль. Кому не нравится, — я указала пальцем на дверь, — просьба проходить мимо. И далеко не потомок римского Аполлона твой Пьерò!       Я надула губы, попрощалась с братом и вышла из гримерки. В конце коридора стоял Пьеро с молоденькой, недавно устроенной помощницей костюмера. Она прямо млела рядом с ним, плавилась как кусок сливочного масла на раскаленной сковороде. Они взорвались смехом, шутил он, потому что девушка смотрела прямо в его противный рот. Но они вдвоем перевели взгляд на меня. Означало ли это, что он пошутил надо мной? Или просто неприятная случайность? Я вскинула бровь так высоко как умела, показывая свое равнодушие.       — До свидания, — произнес он, прищурившись.       Я молча отвернулась.       

***

      На носу висел еще один экзамен по уголовному процессу. Последний в этой сессии. Через два дня назначена сдача, а я вместо того, чтобы штрудировать учебники и уголовно-процессуальный кодекс, провела дни, занимаясь бесполезным делом. Я готова ответить только на половину вопросов, потому что оставшаяся часть осталась заброшенной из-за наглой фотографии, светившейся на мониторе ноутбука.       Я была бы не я, если бы не нашла наглеца в социальных сетях. Но информации собралось самый минимум. Год рождения, он оказался моим ровесником, учебные заведения и несколько фотографий. По ним я могла составить психологический портрет Пьеро. До этого я считала, что никто себя не любит так, как любит Удальцов, но мой начальник мерк на его фоне, как догорающая скрюченная спичка. С каждой фотографии на меня смотрели авторитарный взгляд с прищуром и безукоризненная улыбка. Он не позировал для фотографа, так он смотрел на людей в жизни, свысока, по крайней мере, на меня точно. На одном снимке Очкарик был в светло-бежевых брюках, белоснежной рубашке с закатанными рукавами и в белых кроссовках, в тех самых, в которых я его видела в гримерке. Идеально уложенные волосы, смуглая кожа, он знал, как ему все это идет, и нес как знамя. Как омерзительно! Я захлопнула крышку ноутбука.        Нужно сосредоточиться на уголовном процессе. Я полистала странички учебника одну за другой, что-то помечая карандашом, но глаза бегали вхолостую между строчек, а в голове ничего не запоминалось. И причем тут Тициано Ферро? Я принялась читать с большим усердием. Интересно, у него близорукость или дальнозоркость? Ударив себя рукой по лбу, попыталась выбить дурь и нахальный образ из головы.       Я снова открыла ноутбук. Черт, зарядки совсем не осталось! Заряд не шел даже тогда, когда я подсоединила шнур питания. Что случилось? Я потыкала питание, включая и выключая. Опять ничего. Придется отдавать ноутбук в ремонт, на это уйдет день или, может быть, больше; половина не подготовленных вопросов по процессу, я не сдам экзамен, мне придется идти на пересдачу. И это все из-за долбаного Пьеро!       В самых расстроенных чувствах я проверила последнюю догадку, пощелкав выключатель в комнате. Ничего не произошло, просто отключили свет. Значит, нужно найти место, где есть свет. Самый простой и верный способ — позвонить Максу. Но телефон сам затрещал в руке.       — О, привет. Как раз тебе набирала. У нас свет отключили, когда дадут — неизвестно, а мне заниматься нужно. Можно я воспользуюсь твоей электроэнергией?       — Давай, только бегом сюда, я скоро ухожу. Я вообще чего звоню. Сегодня утром Пьеро попросил меня тебе кое-что передать. Сказал, ты поймешь, но я сам не рассматривал. Какая-то коробка.       — Выбрось ее! — закричала я. Мне стало страшно и любопытно в то же время.       — Придешь, разберемся.              Через мгновение я летела по шумному зимнему городу в направлении дома Максима. В верхней одежде и шапке я вцепилась пальцами в коробку, которая выглядела подарком.       — Вдруг там бомба? Или червяки?       Я скривилась и вспотевшими пальцами развязала ленточки, но крышку открыть не решилась, отпихивая ее к Максу:       — Дальше ты. Ты старше, а значит, дольше пожил, а у меня впереди экзамен не сданный.       Открыв коробку, мы оба разинули рты. Брат от недоумения, а я от неожиданности. В коробке лежали мои босоножки.       В целом у меня отличная память на лица. Увидев однажды человека, я запомню его надолго, может быть, причину нашего знакомства припомнить не удастся, но черты лица отложатся в небольшой ящичек на полке моей памяти. Лица Пьеро я не запомнила, наверное, потому что кричала, стоя посреди перекрестка, как сумасшедшая. Осыпала его оскорблениями и всеми теми словами, на которых держится свет. Ну конечно, тот самый дальтоник хренов!       Горел зеленый свет. Зеленый. Как сейчас помню. Зеленый свет светофора для автомобилей… Не он дальтоник, а я рассеянная курица. Выскочила на красный, прямо под колеса. Пьеро чудом успел затормозить и не сбил меня насмерть. А я сломала радиаторскую решетку его автомобиля лежащими передо мной босоножками. Ну и ладно, сам виноват!       К горлу подступил истерический смех, и я расхохоталась.       — Ты чего? Что это значит?       — Мы с Пьеро очень давно виделись при довольно, как сказать-то помягче? При довольно странных обстоятельствах. Я его не узнала, зато он хорошо запомнил меня.       Рассказывать о случившемся стыдно. Моя собственная вина не мешала мне ненавидеть его дальше. Мог бы напомнить и по-мужски объяснить всю неправильность моего недопустимого и легкомысленного поведения, а также поругать за пренебрежение к правилам дорожного движения, но не смешивать меня с грязью. Не удивлюсь, если бы тогда он переехал меня, то с фирменным прищуром высунулся бы из окна и свысока поглядел. Мало ли что там под колесами валяется!       — Ладно, я побежал. Потом расскажешь, что у вас за секреты общие наметились. Обещай, когда вернусь, все будет в порядке, без сюрпризов.       — Да, шеф!       Теперь я была перевозбуждена еще больше, и сосредоточиться на вопросах практически стало невозможно. Это же надо, еще и сохранил их, упаковал! Маньяк! Не зря он мне сразу не понравился. Я снова загрузила его фотографии.       Было ближе к семи вечера, когда в дверь позвонили. Я открыла дверь, и меня озарила самая светлая улыбка, какую я когда-либо видела.       — Привет, а Максим дома? — Молодой человек в темно-бежевом кашемировом пальто с шелковым платком на шее вопросительно смотрел на меня.       — Да, — зачем-то ответила я. — То есть нет.       Он обогнул меня и вошел как к себе домой.       — Я подожду его. А ты, значит, Ксения!       Так, отлично, меня знали, но я не знала его. Парень скинул пальто. На нем была красивая рубашка и темные брюки.       — Артем. — Он протянул руку и дружелюбно улыбнулся. Слишком радушно и открыто. С незнакомыми людьми я привыкла вести себя закрыто и скованно, держа дистанцию, и тем более не переходить с первой минуты на «ты». Но я не могла возразить ему. Его радушие не было напускным, он был таким на самом деле. Меня словно заворожило его чарами.       — Проходите в комнату. Макс вернется позже. Я ему позвоню и скажу, что вы ждете.       — Не стоит. Приготовим ему сюрприз.       «Никаких сюрпризов». Я не виновата, все твой друг.       — Я в восторге от твоего цвета волос. Тициановская девушка. — Парень приблизился ко мне и без всякого стеснения принялся перебирать прядь моих волос пальцами. Так нежно, что это не похоже на мужское грубое прикосновение. — Я бы мог тебя нарисовать. — Он разглядывал меня не как девушку, а как материал, глину или что-то похожее.       — И в каком же образе? Портрет?       — Ну что ты! Какой портрет? Но для начала я избавил бы тебя от длины волос. Она портит твое маленькое лицо и закрывает тонкую длинную шею.       Слегка коснувшись моего запястья, он подвел меня к зеркалу и встал позади.       — Вот, смотри. — Артем приподнял волосы, делая мне прическу в виде каре до плеч. — Тебе подойдет такая длина.       Я никогда не задумывалась о смене прически. Длинные волосы были со мной с детства, и я не решилась бы их обрезать, тем более таким варварским способом, сразу выше линии плеч, почти до подбородка.       — Почему?       Артем заулыбался мягко, и глаза его заискрились.       — Длинные волосы идут кротким и нежным девушкам. А ты дерзкая и несдержанная. Каре подчеркнет загадочность твоих больших зеленых глаз.       Обалдеть, Артем видел меня впервые, но насквозь. Любого другого за подобную дерзость я послала бы в задницу. Кстати, о заднице. Я бы отправила туда с превеликим удовольствием Пьеро. Пока я любовалась собой в новом образе в зеркале, Артем прошел в комнату и остановился у картины. Он принялся водить указательным и средним пальцами по нижней губе.       — Давно это здесь?       — Она мне очень нравится, раньше висела в родительском доме. А после Нового года Макс унес сюда. Ему ее подарил его друг. Какой-то начинающий художник.       Когда я произнесла последние слова, он даже не моргнул.       — Художник, — как будто рассуждая сама с собой, повторила я, — ты тоже художник. Она твоя, да?       — Она никогда не была моей. Я писал ее для твоего брата.       — Если ты так здорово рисуешь, то мой портрет выйдет сногсшибательным!       Артем раздраженно мотнул головой, но без злости, без укора, будто откинул мешавшую прядь, и снова заулыбался:       — Я обязан Максиму, это его заслуга в том, что я начал рисовать по-настоящему. До встречи с ним я рисовал поверхностно, без глубины. Он научил меня чувствовать, слышать, а главное, видеть не этим, — он дотронулся до глаз, — а сердцем.       — Вы встречались?       — Нет, мы старые друзья. Хочешь, я покажу тебе все свои работы?       — Да, — я радостно закивала. С художниками я никогда не дружила. — А когда можно?       — Когда захочешь.       Мы проболтали с ним весь вечер. Уголовный процесс безнадежно пролежал в стороне, иногда привлекая мое внимание. И чтобы не смущаться и не испытывать угрызений совести, я спрятала учебники в сумку. Артем мне понравился, даже больше. Он излучал солнце и невообразимую внутреннюю теплоту. Мне захотелось тоже иметь такого друга.