Музыка перемен

      Долго оттягивать свое возвращение в прокуратуру я не имела права. Видя мое поправление, родители задавали естественные вопросы: когда выйдешь на работу? тебе уже гораздо лучше, просто дома отсиживаешься? Главным образом мое избегание прокуратуры беспокоило отца. Мама сохраняла нейтралитет во вспыхивающих между мной и отцом стычках, в которых я вела себя как покорная овечка, не имея возможности возразить отцу.       — Папа, я бесплатный работник, мое имя не закреплено там даже на туалетной бумаге.       — Оно и не будет закреплено, если будешь и дальше относиться безалаберно. Какое ты мнение о себе оставишь прокурору? Хочу — работаю, хочу — гуляю?       — Меня никто не ждет. Ждут, когда я приду и перелопачу то, что никто не хочет исполнять.       Чем больше я перепиралась, тем больше терпения терял отец. Он переставал жонглировать вескими аргументами и переходил на крик. Тут я снова превращалась в маленькую девочку, которую брат таскал за собой, подобно собачонке, — покорно смотрела в глаза, прикусывала язык, складывала руки за спиной в немом согласии. За неповиновение ждет наказание, но теперь поводок был в руках отца, и с годами становился все короче.       — А если я больше не хочу быть помощником прокурора. И не только им, а юристом вообще, — себе под нос промямлила я.       — Хочешь быть попрошайкой?       На лице отца изобразились все ужасы, связанные с моим воспитанием и с будущим одновременно. Сколько лет он потратил на то, чтобы искоренить влияние Максима на меня, но, так или иначе, проскальзывали промахи его усиленного контроля. Папа верил в мое стабильное будущее, направленное в сторону юриспруденции, особенно он радовался тому, если бы я заняла должность помощника прокурора. Даже на работе отец успел ляпнуть, будто я уже официально работала в прокуратуре.       — Почему сразу попрошайкой? Можно подумать, сейчас я не выгляжу ею, выклянчивая ходатайство и одобрение на свою кандидатуру!       Отец закричал, что я ничего не понимаю, втемяшила себе в голову каких-то непонятных мыслей, и он уже, между прочим, давно заметил, как я утрачиваю интерес к прокуратуре, хожу туда как под конвоем, или еще хуже — по его принуждению.       — Работа — самое главное в жизни. Ты проводишь там большую часть жизни, работа кормит, а о такой работе, какая намечается у тебя, мечтают многие!       Я выслушивала претензии к себе и озадачивалась вопросом. А если я и правда погорячилась, решив повернуть назад? Может быть, отец прав на том простом основании, что он отец, и как родитель лучше знает своего ребенка, что ему подходит, а что нет? В надежде на спасение я взглядом обращалась к маме: «Мама, помоги! Прочти в моих глазах боль и расскажи о ней папе! Ты же все знаешь, обо всем догадываешься, тебе одной не нравилась затея с прокуратурой!» Но мама молчала.       Как только каждый из нас расходился по углам, мама принималась обрабатывать каждого по отдельности. Она юлила между мной и отцом, не давая однозначных ответов. Со мной была мила, оказывала всякую поддержку.       — Получи сначала диплом. Таким образованием, какое у тебя, не разбрасываются во все стороны. А там посмотрим, выберешь то, к чему душа больше лежит, если уж юристом не желаешь быть. Мы же с отцом хотели как лучше. — Говорила она.       Я разгоралась желанием выложить ей все, что хранила в себе взаперти. Да, да, да! Я выберу, что больше всего люблю. С языка почти слетели слова: музыка, театр и Пьеро, да, конечно, Пьеро.       — Мама, я совсем не жалею, что проучилась на юрфаке. Ведь это еще раз доказывает — я не глупая, не дурочка. Вспомни, кто со мной учился: сплошные детки прокуроров, адвокатов, судей. А я доказала, что ничуть не хуже их, пусть мне и помочь было некому, день и ночь зубрила дисциплины, корпела над учебниками, законами, решала задачи.       — Почему ничуть не хуже? Даже лучше! — Мама с гордостью погладила меня по щеке, отчего я совсем распалилась, поддавшись порыву раскрыть карты. Меня было не остановить, я перескакивала с одного фрагмента на другой, начинала рассказывать с конца, но, вспоминая, возвращалась к началу. «То, что я попала в прокуратуру это большой опыт. Не каждый способен проработать бесплатно за идею, ежедневно отдавая свои силы в неизвестность. А я смогла! Но кажется, благодаря этому опыту я, наконец, обрела себя, нашла ключи к тайным дверям внутри себя, теперь я непременно знаю, что хочу. Музыка и только музыка! Хочу быть частью большого и великого, а не винтиком в демократичном механизме, от которого уже всех тошнит. Помощник прокурора или юрист, какая разница, что мне это даст? Каждое утро я буду просыпаться в одно и то же время, приходить в офис, садиться за свой стол, погребенный несметным количеством бумаги. Далее буду пить кофе в обеденный перерыв, равный часу, но из-за избытка бумаги на проклятом столе я вынуждена буду это делать за пять минут и снова возвращаться к бумаге, засиживаться до самой поздней ночи на работе, разгребая бумажный ворох. Такими темпами пройдет десять лет, двадцать, может, больше, но ничего не изменится. Каждый новый день будет похож на предыдущий!» Когда я произносила эти слова вслух, то видела собственное отражение в глазах матери, читала в них совпадающее со своим мнение, во мне воспылала надежда, что я смогу быть понятой.       — Человек не может быть подчинен кому-то, пусть это генеральный прокурор или еще кто-то. Человек свободен с самого рождения, все мы люди равны: одни руки, ноги, голова. Бог породил нас свободными с правом выбора, даже беспрекословно подчиняясь Богу, мы совершаем грех! Пусть я и ошибаюсь в дальнейшем, но я хочу попробовать быть другой, той, которую я прятала. Хочу получать удовольствие от того, что буду делать.       Я все больше и больше раскрывалась маме, окрыленная ее поддержкой. Я предрекала, что, конечно, на новом пути тоже будут преграды и ошибки, но это все ерунда. Когда занимаешься своим делом, то и разрешить проблемы гораздо легче, нежели тебя воротит от уголовных дел и статистики, убийц и воров, насильников и просто придурков.       — Но ведь ты и в прокуратуре справлялась с обязанностями. Смогла сразу же вникнуть в суть, ты с каждым сотрудником поработала, от каждого собрала опыт, научилась многому.       — Да-да. — Согласилась я, припомнив, как Удальцов нагло перевалил на плечи общественного помощника большую часть своей работы, за которую получал хорошую зарплату.       — Вот и подашь документы в резерв. Профессия эта очень хорошая. Осталось-то совсем немного до диплома, столько ждали, разве не подождем еще малость?       Удар был сильный и внезапный. Мои высокопарный слова, обращенные к матери, попросту летали по моей комнате, в которой мы с ней вели наш секретный разговор, и бились рикошетом о стены, потолок и пол. А теперь мать магическим жестом остановила их и направила против меня. Я чувствовала, как каждое слово, каждая буква впивались в мое беспомощное тело, оставляя неизгладимые ссадины, синяки и рубцы. Ее фраза не прозвучала грубо, настойчиво, и тем более не была похожа на приказ. Спокойный, уравновешенный тон, который громче приказа говорил: «Ты говоришь мне о свободе, я подарила тебе время, чтобы выговориться, на этом свобода кончилась. Забудь, о чем говорила, стань вновь той хорошей послушной девочкой, с понедельника выходи в прокуратуру, а главное, больше никогда нас не расстраивай». Дальше она ушла к отцу, а я осталась лежать, распростершись на кровати, и смотреть в потолок. В чем убеждала мама отца, мне было неизвестно, но наверняка она напевала ему, что все в порядке и мой срыв утихомирен. Собирая остатки мыслей воедино, я пришла к выводу, что человек не бывает свободен, он всегда во власти желаний, но не своих, а желаний семьи: отца, матери, брата или сестры, любимых. Во власти начальника, декана, ректора, генерального прокурора, которого я в глаза не видела, но уже так сильно оказывающего давление на мою жизнь. Даже чертов сосед может постучать ногой в нашу дверь и, тыча кривым пальцем, указать, как мне жить, и будет прав, потому что соседские желания нас учат уважать с детства. Я как никогда ощутила себя даже не дерьмом, а жалким куском дерьма, плывущим по такому же дерьмовому течению.              Наступили выходные, и я с отвращением признавала, что они последние перед выходом в прокуратуру. Я и Пьеро гуляли по городу. Погода стояла прекрасная: светило яркое весеннее солнце, на деревьях набухали почки, в клумбах скоро распустятся тюльпаны, близился теплый май. Я специально попросила Пьеро пройтись мимо прокуратуры.       Это мрачное высокое здание не радовалось никому и ничему. Ослепляющее солнце не могло его украсить лучами, посаженные рядом деревья не освежали серый кирпич зеленеющей листвой. Я поежилась и теснее прижалась к Пьеро. В этот момент я постаралась отбросить от себя все лишнее — свою предвзятость к прокуратуре, к юриспруденции, отцовское желание гордиться дочерью-юристом, мамино наставление не портить о себе представление, свою любовь к музыке. Я глубоко вдохнула и решилась прислушаться к внутреннему зову. Много дней, проведенных вдали от прокуратуры, вдали от обязанностей, от уголовных дел, от запаха архива — я почувствую острое желание вернуться или острое желание повернуть в обратном направлении. Это я должна понять не для родителей, прокурора, Удальцова, а для себя. Я прислушалась. Нет, ничего не екнуло. Даже лучше, если бы кто-нибудь сверху выкрикнул мое имя, я сделала бы вид, что это не я, дернула бы за руку Пьеро и пошла бы прочь.       Надя продолжала поддерживать со мной общение, мы с ней превратились в два голоса в телефонных разговорах. Она коротко передавала все, что происходило в прокуратуре. Иногда меня смешили наши с ней разговоры, я походила на иностранного агента, собирающего информацию, а она провокатор, сливающий ее. Удальцов проводил последние дни отпуска. На это время его обязанности взял на себя второй заместитель прокурора, лучший дружок Удальцова. Нагруженный двойной нагрузкой он с высокой частотой прибегал к Наде и просил ее связаться со мной.       — Представляешь, ему совести хватает выдернуть больного человека, чтобы помогать ему. Вместо того, чтобы осведомиться о твоем здоровье, как ты себя чувствуешь, не нужна ли помощь, он говорит такие гадости.       Я призадумалась. Действительно, я провела в прокуратуре достаточное время, на которое выпадало множество праздников, ни на один из которых меня не поздравили. Про день рождения забыли, на Новый год запамятовали, на восьмое марта поздравили только официальных сотрудниц, а меня и не удостоили даже самым паршивым цветочком. Неужели я была так занята тем, дабы доказать им свои способности, забыв, что являлась именинницей и просто девушкой, которую было принято поздравить в женский день? Не забывали просить меня о помощи.       Надя злилась на второго заместителя и срывала на нем гнев несправедливости, который для ее должности был неуместен в кругах людей с чинами и медалями на груди.       — Тут кое-какие слухи стали ходить за нашими спинами.       — Какие слухи?       — Что ты вовсе не болеешь!       — Как это? — я нахмурилась.       — Что ты ведьма! Вселилась в меня, и теперь из меня прут дерзость, острые шутки и подколы.       Большей глупости на белом свете я не встречала, чем необходимость защищаться в том месте, где люди ищут защиты. Поначалу мне пришлось защищаться от косых взглядов сотрудников и их насмешек, дескать, ну-ка, интересненько, долго ли она протянет так? Привыкнув ко мне и ощутив мою силу, а главное, мою способность пошатнуть под засидевшимися сотрудниками ветхие стулья, как ехидные насмешки сменились опасливыми взглядами — тут я снова встала в защитную позу. Потом я защищалась, чуть не потеряв жизнь, от похоти Удальцова. В понедельник я, стиснув зубы, буду отбивать нападки шутников, удивляясь самому занимательному в этой ситуации, что никто не постесняется попросить меня о помощи, подсунет самую мерзкую работенку. А все почему? Потому что я человек без фамилии, без рода, без ореола славы над головой. Я никто, но, может, чуть-чуть ведьма.       Прогуливаясь с Пьеро мимо прокуратуры, я распланировала себе дальнейшие действия. С понедельника начну помогать Наде: засяду наглухо в архиве. Затем начнется учебная практика — мне придется провести ее в прокуратуре, однако, к счастью, она продлится недолго — две недели, а там не за горами летняя июньская сессия. Июль и август я проведу отдыхая.        Пьеро шел рядом, ничего не зная о моих сомнениях, о терзаниях, бередивших душу. Он держал руки в карманах и иногда робко переплетал наши пальцы, чувствуя, что я погружаюсь в свой собственный мир, где ему пока нет места.       — Тебя что-то тревожит? — спросил он, когда мы задержались на несколько минут у крыльца прокуратуры.       — Разве?       — На этом месте ты притихла. У тебя проблемы на работе?       — Пье, мы договорились с тобой, что это не работа, а так, временная мера.       — Это связано с тем мужчиной? Он тебя обижает?       — Нет, конечно, нет.       Пьеро был другой человек, далекий от мира права, мира юридической терминологии, уголовных статей, составов преступлений и пределов уголовной ответственности. Он был единственным ребенком в семье, с самого рождения выбрал для себя музыку и наглядно доказывал правоту своего выбора. Может, все дело было в том, что нас, детей, в семье трое, и старшие братья выбрали то, чем каждый хотел заниматься. Костя мечтал о деньгах, карьере и сотнях поклонниц, Максим, как и Пьеро, жил музыкой. Тогда получалось, что родители решили выместить весь родительский потенциал на мне и заставить меня жить по их указке, выбрать то, что они посчитали нужным: пойти по стопам Кости, но при этом разительно от него отличаться дисциплиной, умом, старанием, прилежанием? Мне хотелось обсудить свои чувства с Пьеро, довериться ему. Ведь начинать отношения, впуская в них ложь, неправильно и омерзительно, но мне стало страшно, вдруг Пьеро неодобрительно покачает головой и примет сторону моих отца и матери. Напрочь раскритикует мое стремление к музыке, к которому я была не только Максом приучена, но и самой природой своей натуры, примется отговаривать от навязчивой идеи изменить себя и мир вокруг, а потом одним предложением убьет во мне всяческое желание продвигаться вперед.       Я посмотрела в его обрамленные длинными черными ресницами глаза. Пьеро появился в моей жизни как луч света, как горсточка надежды, вырвал из рутины и подарил счастье. Я не хотела обременять его проблемой собственного выбора, который так и не сумела произвести к двадцати трем годам. Я умолчала об Удальцове, умолчу и об этом. И как раз в этот момент Пьеро притянул меня к себе и пообещал, что все будет хорошо. И я поверила.       Позади нас раздался тоненький детский голосок, и я сразу же его узнала. Мальчик бежал ко мне навстречу, широко улыбаясь. Легкая курточка нараспашку, из-под которой виднелся школьный костюм. Пока он бежал, я боялась, что огромный портфель за его спиной перевесит мальчика, и он упадет.       — Привет! — Саша остановился, но так и не решился приобнять меня. Будь я одна, он сразу же бросился бы мне в объятия, но рядом с незнакомым парнем застеснялся.       Я познакомила его с Пьеро, с изумлением уставившегося на мальчика. Пьеро опустился на корточки и подал ему свою широкую мужскую ладонь.       — Пьеро? Тебя правда так зовут? — удивленно воскликнул Саша, протягивая маленькую ладошку и здороваясь по-мужски. От соприкосновения этих двух рук мое сердце сначала замерло и, чуть отдышавшись, пустилось биться так, будто я только что пережила сердечный приступ. Две пары глаз в оправах.       — Правда.       Меня поразило, каким чутким оказался Пьеро по отношению к ребенку. На долю секунды я ощутила себя лишней, но в добром смысле — мальчику было куда приятней проводить время со взрослым интересным парнем, чем с девчонкой, пусть и спасшей его от злых мальчуганов.       — Ты домой бежишь? — вмешалась я.       — Не-а, нас отпустили с последних двух уроков, училка заболела. Мы тут играем, — он повернулся и указал на других ребят. — А потом я заметил тебя.       — А бабушка тебя не потеряет?       — Не-а, по субботам она разрешает играть до вечера. У нас не обычные уроки сегодня, а так себе. Внеклассные занятия.       И как-то само собой получилось, что мы втроем отправились есть мороженое в кафе. Саша посередине, я и Пьеро по краям. Глядя на ребенка, я почувствовала себя сильнее, чем несколько минут назад. Словно открылось второе дыхание. Мальчик тянулся ко мне, а значит, я не настолько плохой человек, и точно ни какая не ведьма, какой изображали меня в прокуратуре. По дороге в кафе мы весело болтали, шутили, смеялись, расспрашивали о школьных успехах Сашу, вспоминали свои школьные подвиги. Больше всего забавных историй рассказывала я: как братья прогуливали школу, как им доставалось от учителей — особенно Косте, как Макс, задумавшись на уроке, принялся петь вслух, как я постоянно дралась с мальчишками. Саша хохотал и тем самым возвращал меня в беззаботное детство.       Пьеро было трудно припомнить смешные случаи из его школьной жизни, он силился, напрягая память, но в голову ничего не шло. Из него так и рвался наружу идеальный мальчик — прилежная учеба, опрятность и стиль в одежде, он снова и снова поправлял волосы и очки. И из-под очков сквозил тот, запавший мне в душу, авторитарный взгляд. Я вспомнила, как испытала физическую и умственную ущербность рядом с ним в гримерке Максима, как меня злило его умение преподать себя и держаться на людях. Пьеро сжимал в своей ладони робко протянутую к нему ручку мальчика, и, глядя на эту картину, только я знала, что за непробиваемым панцирем идеальности скрывалась доброта в естественном ее проявлении. Волна нежности наполнила меня, прогоняя прочь терзания и муку.       Мы зашли в кафе, заказали мороженое и прочих сладостей. Девушка-официантка принесла набор цветных карандашей и альбом, чтобы ребенок мог увлекательно занять себя. Я впервые обратила внимание, как на нас смотрели девушки, точнее на Пьеро. Официантки обращались только к нему, делая вид, как будто меня нет рядом, к Саше проявляли особую заботу. Возможно, из-за небольшой схожести Пьеро и Саши девушкам казалось, что они братья, и, чтобы выставить себя в выгодном свете, вели себя, как заботливые мамочки с младшим братиком понравившегося им парня. Меня, пустое место, пару раз удостоили вопросом, касающегося заказа. Во мне заклокотала ревность, но я моментально поспешила взять себя в руки, видя, что Пьеро отстранен от девушек. «Я ему доверяю», — уговаривала свою ревность я.       — Вот, это мои мама и папа. — Саша протянул листок с рисунком Пьеро. Тот долго смотрел на него слегка озадаченно, потом заулыбался и спросил:       — Почему твои мама и папа похожи на меня и Ксюшу?       — Потому что они такие. — Мальчик рисовал уже на новом листке, между делом уплетая сладость.       — Так не бывает.       — А вот и бывает! Я могу еще раз вас нарисовать.       Пьеро попытался ласково объяснить, при этом не теряя и капли терпения, что все люди разные и уж тем более не похожи на его родителей. Мне пришлось легонько тронуть лежавшую на столе ладонь Пьеро, заставляя посмотреть на меня. Пьеро перевел взгляд.       — Пье, у него нет родителей.       — Нет, есть, — не отвлекаясь от рисунка, возразил Саша.       Я не стала пускаться в объяснения, что и к чему. При ребенке не стоило ворошить болезненное прошлое, в которое он не хотел верить. Пьеро понял меня по взгляду, я ему все расскажу, но позже. Чтобы отвлечь всех от наступившей тишины и заполнить ее беззаботным весельем, я взяла в руки листок и карандаши. Получилось отнюдь не дурно! Я срисовала мультяшных персонажей с детского меню. Саша был в полном восторге и просил меня научить его рисовать так же.       — У тебя хорошие способности. А ты не говорила, что умеешь рисовать! — похвалил меня Пьеро.       — Не рисовать, а срисовать. Я могу лишь повторить уже готовый образ, а чтобы вывести его из головы на чистый лист — до этого мне далеко. Но у меня есть хороший друг, он художник, вот это настоящий талантище. Ты должен обязательно увидеть его работы, Пье! Кстати, некоторым приемам рисования я обязана ему, в свободное время он кое-чему меня обучает.       — И часто вы видитесь?       Пьеро нахмурил брови, между ними залегла ревностная складочка, обрадовавшая меня.       — Не так часто, как хотелось бы.       Последнюю фразу я постаралась произнести как можно непринужденнее, с ноткой равнодушия. Вместе с глотком ароматного кофе Пьеро сглотнул и ком ревности, все еще хмурившись. Вот уж не подумала бы, что мимолетное упоминание о моем загадочном друге-художнике всколыхнёт равновесие Пьеро. Девушки-официантки, женщины, сидящие за соседними столиками, пускающие томно-сладкие взгляды, как сигнальные ракеты, что их за версту видно, остались за бортом. Он ревновал одну меня, я ликовала!       После мы проводили Сашу до дома, мальчик расстроился и, скрывая грусть от расставания, наигранно-мужественным тоном спросил: когда мы еще встретимся, чуть погодя добавив, чтобы поесть мороженое. Я смутилась и заосторожничала с однозначным ответом. Кто знает, как отнесется к общению маленького ребенка со взрослыми тетей и дядей его бабушка? Не сочтет ли это за странность? Вдруг она возмутится нашим добрым желанием проводить время с внуком? И отказать язык не поворачивался, и дать согласие было трудно.       — Приходи вместе с бабушкой завтра на детский праздник! Бери с собой друзей, да побольше, там будет очень весело. Адрес запомнишь? — Пришел на помощь Пьеро. Он назвал мальчику адрес, по которому планировался детский праздник в честь открытия детской площадки.       От упоминания о предстоящем празднике меня передернуло: Максим уговорил участвовать на празднике артистов театра, в том числе и Пьеро, они приготовили детскую программу — распределили роли, приготовили костюмы, выбрали детские песни, конкурсы, угощения. По мнению брата, все должно было получиться не просто отлично, а потрясающе. Кроме того, подтянул к участию Артема, который с азартом согласился, втянул меня. В любой другой раз я бы первой собирала команду, но, после просиживания двух часов между огнями, мой пыл поубавился. Для меня тоже выделялась роль — парировать между Артемом и Владом с любезной улыбочкой, ради спокойствия брата.       Саша скрылся за дверью подъезда, а мы побрели до машины Пьеро.       — Славный мальчишка, — заключил Пьеро. — Значит, бабушка единственная, кто у него есть?       Я пересказала историю знакомства с Сашей, как узнала о том, что он круглая сирота, без мамы и папы. Рассказала, как страшно волновалась, звоня в дверь дома его семьи, чтобы извиниться и оправдать свой поступок — купить мальчику новые очки. Ведь все могло обернуться для меня скандалом со стороны его родителей. Кто такая, как посмела, какого черта лезла к ребенку? Я приготовила длинную и искреннюю речь, но дверь открылась раньше, чем я того ожидала. Нос к носу я столкнулась с худой, почти иссохшей старушкой с седыми волосами и вздернутым носом. «Ну, сейчас начнется!» — напряглась я. Не успела я и рта открыть, как женщина влепила подзатыльник Саше, отчего новые очки чуть не слетели с его носа на пол подъездной площадки.       — Опять ты что-то натворил? Сколько же можно? Одна мука с тобой! — гаркнула она и подтолкнула ребенка в квартиру хлопком по ягодицам. — Вечно он пристает ко взрослым людям! Вы уж простите его!       Ломая руки, со сбитым дыханием я просила ее не ругать мальчика, передала старую оправу и на ее попытки вернуть деньги за новую, замахала руками в однозначном отказе.       — Что вы? Никаких денег не нужно!       Неожиданно женщина заплакала навзрыд, хватая себя за грудь. Я испугалась: к такому повороту событий не оказалась готова и вовсе не предполагала, что покупка обыкновенных новых очков может вызвать такую реакцию — женщина заходилась в истерике. Истерика закончилась так же скоропалительно, как и началась. Женщина расправилась, утерла слезы, потухшим голосом извинилась и сказала, что она одна воспитывает внука. Ее дочь, мать Саши, и отец умерли.       — Она произнесла новость о смерти родителей Саши таким образом, что совершенно не понятно, умерли ли они в прямом смысле или умерли лично для нее, — сказала я Пьеро. — Я думала, что в школе его дразнили только из-за очков, но оказалось, его дразнят по другой причине. Одноклассники знают — мальчик воспитывается без родителей, в то время как он выдумывает различные истории про родителей, рассказывая о них, как о живых. Даже мне он сказал, будто они заняты работой по голову. А эти одноклассники, дразнящие…. Какими же могут быть злыми дети, осмеивая святое!       — Его родители, скорее всего, живы, — серьезно ответил Пьеро.       — Почему?       — Вспомни, как он сегодня нарисовал их. Тебя и меня. Неужели мальчику не показывали фотографий родителей? Мне кажется, бабушка навсегда стерла их лица не только из своей памяти, но и из детской тоже.       Я горько вздохнула. Моя жизнь, неопределенность и подвешенное состояние лопнули и улетучились. Маленький мальчик был во сто крат сильнее меня: он не сдавался и продолжал верить в существование своих родителей, искал их в прохожих и когда-нибудь обязательно найдет. Мне стало совестно, что я, взрослый человек, расклеилась хуже некуда. Померкли склоки с отцом, разговор с матерью, прокурорские работники слились с цветом прокурорских стен и превратились в бестелесных призраков мрачного здания прокуратуры. Наверное, так уж человек устроен, имея все необходимое, умудряться быть недовольным и пенять на судьбу. Я счастливая девушка, у меня большая любящая и любимая семья, прекрасная подруга, отличный друг, а теперь есть самый важный мужчина, вместе с которым я могу свернуть горы.       — Поехали ко мне? — читая мои мысли, спросил Пьеро.       — К тебе?       — Я хочу показать тебе свой дом.       — Уже поздно, что скажут твои родные? Сочтут меня за легкомысленную девицу.       — Не сочтут, никого нет.       Я взяла его свободную ладонь в свою.              Квартира семьи Брандоллини оказалась большой, просторной и уютной. Родители Пьеро, начиная с весны и до глубокой осени, уезжали жить на дачу вместе с родителями матери, его бабушкой и дедушкой. Во время их отсутствия Пьеро жил один.       — Ты лично поддерживаешь порядок? — спросила я, удивившись идеальному порядку, царившему в квартире. Я с трудом представила себе Пьеро, до блеска натирающего полы, но сама картинка была необычайно забавной.       — Я не мусорю, — рассмеялся он.       Я прошла в светлую гостиную. К моему разочарованию, обстановка в квартире была далека от лучших традиций сицилийской семьи, хоть я и никогда не видела, как должна выглядеть квартира сицилийцев. С усердием я пыталась отыскать яркие акценты южного горячего темперамента, но наткнулась на небольшие, ничего не значащие вещицы, в основном это были книги на итальянском языке и вазы причудливой формы, напоминающую человеческую голову.       — Я представляла все немного по-другому, — заключила я, подходя к массивному комоду и разглядывая фотографии в рамках. Сложно было сказать, на кого из родителей похож Пьеро, смотря на их совместную фотографию. Глаза от матери, нос от отца, скулы матери, но губы отцовские, все темноволосые — сами отец и мать были схожи между собой, как родные брат и сестра.       — Мама избавила себя от воспоминаний об Италии, чтобы они больше не причиняли ей боль того времени. — Грустно произнес Пьеро.       По его лицу пробежала тень печали, было заметно, что решение матери не принесло ему должного счастья. Пьеро наморщил лоб, и между бровей снова залегла складка, на этот раз не от ревности. Он приподнял фотографию и качнул головой.        — Ты что-нибудь помнишь об Италии?       — Когда мы вернулись в Россию, то я рыдал каждый день, и чтобы хоть как-то занять меня от ежедневного рыдания, которое я уже взял в привычку, открывая с утра глаза, мама стала брать меня с собой в театр. С тех пор я не вижу жизни без театра, сцены, представлений. Но! — Он ехидно улыбнулся. — Каждое лето я проводил на Сицилии, у итальянских бабушки и дедушки.       — Ты везунчик! А вот я живу до сих пор с родителями, — поддела его я. И за край джемпера потянула на себя.       Повинуясь, Пьеро отставил фотографию и приблизился:       — Все верно, за тобой нужен глаз да глаз. Вон сколько поклонников у тебя — от школьных дружков до учителей-художников.       — Тебе придется нелегко со мной! — подразнила я, освобождая его лицо от очков. Я любила этот момент. Оставаясь без очков, изюминки, делавшей его лицо таким притягательным, он доставался мне абсолютно беззащитным и открытым. Мои губы нашли тонкие губы Пьеро и с жадностью впились в них. Шоколадный запах, волнующий и будоражащий, снова окутал мое пространство, и я с удовольствием отдалась сладкому омуту. Рука Пьеро проскользнула в волосы и легонько сжала их на затылке. Я даже не заметила, как простым, но волевым движением он сумел подчинить меня себе, впиваясь губами все яростнее и настойчивее. Его крепкое тело вжалось в мое, сквозь одежду ощущалось нестерпимое желание. Однако Пьеро отстранился, надел очки и потянул меня на кухню.       На несгибаемых ногах я прошла за ним, пытаясь унять дрожь в коленях. Почему он помедлил? Может, я сделала что-то не так? Может быть, он почувствовал, что я зажата, закрепощена и не готова раскрыться? С Пьеро все было не так, как с Удальцовым в его машине. Я одновременно и хотела быть ближе к нему, и что-то останавливало. После Удальцова я зациклилась на себе, на собственных ощущениях, уверяя себя в том, что больше никогда не смогу испытать плотского удовольствия. Все манипуляции, проделываемые начальником с моим телом, остались для меня незамеченными, равнодушными. Тогда я с ужасом обнаружила, что на мужское прикосновение не отозвалась ни одна клеточка тела. С Пьеро же я ощущала острое непреодолимое желание соединиться, слиться воедино, один запах вызывал во мне бурю чувств. Но что, если я разочарую его? Окажусь бесчувственным бревном, которое только и может критиковать всех и вся, огрызаться да ругаться! Ведь я полная неумеха в этом деле: куда смотреть, куда не надо смотреть, класть руку или нельзя так делать? Потому решиться на отважный шаг у меня так и не получилось в этот раз. К тому же сам Пьеро вел себя вполне довольно, рыская в шкафчиках с едой, заглядывая по несколько раз в холодильник в надежде, что волшебным образом там появится что-нибудь вкусное.       — Паста? — радостно сообщил Пьеро.       — Паста, так паста. В самых лучших итальянских традициях.       На плите закипала кастрюля с водой, готовился соус, на кухне горел мягкий свет, нос щекотали самые пикантные запахи еды — сыр, пряные травы, вино. Не выпив еще ни глотка вина, я была пьяна. Между мной и Пьеро накалялся воздух, становясь густым, тягучим и сладким, как патока. Бульканье воды, подпрыгивание крышки, голос Пьеро, мурлыкавшего себе под нос песни, его мягкий джемпер, темный завиток, упавший на расслабленный лоб, — я словно выпила эликсир блаженства и попала в запредельный мир счастья, откуда никто и никогда не вырвет меня, так мне было хорошо и спокойно. Когда становишься взрослым человеком, то в суматохе дней практически невозможно различить поистине счастливый миг, а их на самом деле слишком много вокруг: улыбка ребенка, первый снег, разноцветная радуга, миллионы звезд на небосклоне, Рождество и Новый год в кругу семьи, ужин, приготовленный в четыре руки. Сегодня я не ощущала чувства предвкушения счастья или чувства, близко схожего с ним, — это было настоящее счастье, равное детскому умиротворению, когда засыпаешь рядом с мамой, с ее теплым и мягким телом. На ум мне пришло одно из таких воспоминаний. Будучи маленькой девчонкой, ночью я перебралась в кровать Максима, под его одеяло. А под утро мама пришла будить брата в школу. Он нехотя спустил ноги на пол, сидел несколько минут с закрытыми глазами, пока мама поглаживала его по голове и уговаривала поскорее просыпаться. Я тоже закопошилась под одеялом.       — А ты куда подскочила? Ложись, спи! — Мама уложила меня и покрепче укрыла одеялом, поцеловав напоследок. Остаться в теплой кровати, всегда вкусно пахнущей стиральным порошком, ощущать на губах сладковатую мамину помаду, быть любимой не за что-то, а просто так — это было наивысшей степенью блаженства. Сегодня в первый раз в незнакомой квартире, на незнакомой кухне я испытала тот самый нежный прилив, когда глаза начинает пощипывать от распираемого счастья. Позабыв про закипевшую воду, я поцеловала Пьеро самым обыкновенным и простым поцелуем, как целуют дети родителей, родители детей, вмещая в поцелуй всю любовь.       Пьеро, подобно мальчишке, засмущался, раскраснелся и плохо скрыл свою радость. Он до того растерялся, что не произнес и слова, которое стало бы лишним. Я удивилась своему открытию насчет мужчин: они не хуже женщин бывают робкими, застенчивыми и тянутся к заботливой ласке сильнее, чем к сметающей и разрушающей страсти.       — На следующих выходных я приглашаю тебя на семейный обед, — сказал он.       Из моих рук во все стороны разлетелись спагетти. Фраза «семейный обед» звоном колоколов раздалась в ушах. Значит, Пьеро решил ввести меня в свой семейный круг, вывести наши отношения на новый уровень, устанавливая край доверия. С огромным трудом я переваривала ошарашившую новость и непослушными пальцами собирала тонкие нити спагетти.       — Ничего, откроем новую пачку. — Пьеро сделал вид, что не заметил моего волнения, но то раздражение, с которым я боролась, взяло верх, и он спросил: — Ты не хочешь?       — В следующие выходные я не смогу.       Мне хотелось добавить, что я занята не только в следующие выходные, но и в последующие, и вообще, все выходные расписаны на годы вперед. Ни один парень не знакомил меня со своими родителями, у меня не было опыта знакомства с родственниками парня. Да что там говорить! Ни опыта, ни парня до Пьеро. Встреча с семьей Брандоллини в полном составе была равносильна землетрясению, чтобы пошатнуть и так не твердую почву подо мной.       Пьеро огорчился, и я выругала себя за отвратное поведение.       — Ладно, я солгала. Я совершенно свободна. — Я сдала позиции, сменила испуг на раскаяние. Опустившись на пятки, пробормотала в свое оправдание: — Меня первый раз приглашают на семейный ужин, я попросту спасовала. Видишь ли, у меня до тебя не было серьезных отношений, так, детский лепет: за ручку подержались, пару раз поцеловались, в кино ходили, гуляли, но на этом все. Я, наверное, выгляжу смешно и нелепо.       — А как же друг-художник? — В глазах Пьеро вспыхнул огонек, он сощурился, словно проверяя меня на прочность. В эту минуту Пьеро был красивее, чем всегда. — Ой, вода совсем выкипела!       — Он очень хороший, надежный друг. Завтра ты с ним познакомишься.       Пьеро вскинул бровь в удивлении. Как бы я ни пыталась оградить нас ото лжи, однако за ложь принималось и сохранение чужой тайны. Если бы я как на духу выложила Пьеро, что Артем гомосексуал, да еще и парень моего брата, я непременно бы спасла свою шкуру от ревностных уколов. Но это была тайна брата, и только ему решать, кому быть посвященному в нее, а кому идти стороной. Хотя я немного кривила душой, говоря, что с честью и достоинством несла тайну как собственную. О Максе знала Даша, а о том, что знает Даша, не знал Макс. Вот такое хитросплетение! Я согрешила, нарушив обет молчания, но спасла, как мне показалось, от отчаяния вторую женскую душу. Что Даша влюбилась в Макса, я догадалась не сразу. Симптомы ее влюбленности протекали бесшумно и молчаливо, но пройти мимо моей интуиции не смогли. Однажды я прямо спросила ее: влюблена ли она в брата? Даша серьезно ответила: не просто влюблена, а любит, и давно. И вместе с этим она ненавидит эту больную любовь, она рвет ей сердце: одновременно мягкое и не прохладное равнодушие Макса загнало девушку в тупик. Чтобы вытащить подругу из болота безответной любви, куда она загнала себя, мне пришлось открыть правду. Но с Пьеро Максу приходилось работать на одной сцене. Кто знает, чем обернется правда? Поэтому я расписала Артема перед Пьеро в самых лучших канонах дружбы: умный, живой, интереснейший, интеллигентный парень.       — Завтра проверю, — усмехнулся он.       И тут я выпалила то, что давно держала в уме и на сердце:       — У тебя много было девушек?       Зачем я задала этот вопрос? Что намеревалась услышать? Что я единственная и неповторимая, а все остальное шелуха облетевшая? Мне не давало покоя приглашение на семейный ужин. Многих ли девушек Пьеро приглашал к себе домой, кого ревновал? Мы не признались друг другу в любви, не скрепили свою жизнь клятвой, я не имела права на Пьеро, а он на меня, но я уже ощущала в себе власть над прошлым, настоящим и будущим парня. Дух собственника развивался во мне со скоростью света, внутри просыпались дремавшие потайные темные силы, которыми я могла обвязать Пьеро вокруг себя и обладать им. Для меня было ясно одно — обладать им могу только я.       — Нет.       — Но ты же наверняка любил кого-нибудь.       — Любил.       — И вы расстались. Почему же?       — Какое это имеет значение?       — Если спрашиваю, значит, имеет.       — Та любовь была юношеской, она соответствовала возрасту.       А вот я никого не любила до Пьеро, и мне стало приятно, что именно к нему я с каждым разом применяю это прекрасное слово «любовь». «Какая разница, что было у него до меня, главное, что сейчас мы вместе». Я отогнала от себя хмурые мысли и с яростью принялась готовить ужин, чтобы больше ни о чем не думать.       После ужина Пьеро показал свою коллекцию наград, грамот и кубков. Только первые места в музыкальных конкурсах. Но потом он прекратил принимать в них участие.       — Я был глуп, сосредоточиваясь на первых местах. Не нужно ничего доказывать.       — А как же место в театре, которое ты зубами выдрал у баритона?       — Театр святое, такие шансы второй раз не выпадают.       Я помолчала и призадумалась. Раз уж вечер брался быть почти до конца откровенным, то стоило продолжить нести откровенность:       — Если бы не твоя настойчивость за это место, то сейчас я была бы самым несчастным человеком на свете.       У Пьеро помимо музыкальных достоинств были и другие. Он свободно владел итальянским и английским языками. Я же забросила уроки английского, к которым приучал меня отец, прогуливала их, увязываясь за Максимом. Также Пьеро поведал, как отец занимался с ним, иногда специально переходя с литературного итальянского на диалект, чтобы мальчик мог чувствовать разницу.       Затем он потянул меня к старому фортепиано, на котором еще играла его прабабушка. Она же научила играть его мать, а та в свою очередь обучила игре Пьеро.       — Я хочу исполнить свою любимую песню «Sempre e per sempre». Для тебя, но только ты закрой глаза.       — Зачем? — ласково поинтересовалась я.       — Мне будет неловко.       — Ты же артист!       — Перед публикой одно дело, перед тобой другое.       Я закрыла глаза. Эту песню я слышала впервые, к своему стыду. Пьеро пел на итальянском тихо, не надрывая голоса, но проникновенно и душевно. По моим щекам покатились слезы. Я не понимала языка, не разбирала слов, но чувствовала сердцем все, что он хотел донести. В середине вечера я расстроилась: между нами не было близости по моей вине, я растрезвонила Пьеро об отсутствии мужчин в своей жизни, испугавшись прослыть в его глазах мещанкой и ханжой. Сейчас же, слыша надрывность в голосе Пьеро, как вздрагивали пальцы, пробегая по клавишам, чувствуя, как бьется мое сердце, как слезы оставляют влажные дорожки на щеках и шее, я больше не стыдилась их. Для близости не нужно обнажать тела, в момент настоящей близости обнажаются души. Только для нас двоих существует мир, для нас горят звезды, и улыбается луна, для нас звучит старое фортепиано. Только тогда любовь становится поэзией, когда музыка в голове одного влюбленного отзывается песней в сердце второго. Не дослушав до конца, я открыла глаза и крепко-крепко обняла Пье, поцеловав в макушку и зарываясь носом в его волосы на затылке.        -Ты плачешь? — Это слезы счастья.