Музыка перемен

Ксения       Мы с Пьеро остановились неподалеку от площадки, возле которой толпились дети, взрослые, туда-сюда бегали артисты. Пару раз мимо нас в спешке проскочил Максим, успевший махнуть рукой и всучить Пьеро какие-то принадлежности. Я еще раз перебрала в голове детские конкурсы, которые должна была проводить, вспоминая очередность их проведения.       Возле футбольного поля вырисовывалась широкоплечая фигура главного организатора праздника. Подходить первой для приветствия я не захотела, потому сразу же пошла в противоположную сторону, дабы избежать неприятной встречи.       Дальше я наткнулась на окруженного взвизгивающей детворой Артема. Он рисовал на детских лицах мордочки животных. Повсюду раздавались животные звуки: лаянье, мяуканье, кто-то рычал как тигр, кто-то фыркал. Детям до того нравилась эта забава, что они облепили Артема, выхватывали кисти, баловались краской, пачкая друг друга куда придется. Я посмеялась над бедным парнем, которому никак не удавалось успокоить взбесившийся зоопарк вокруг себя: пока он отбирал драгоценные кисточки, чья-нибудь маленькая, но проворная ручонка выдавливала тюбик с краской. Кивком я позвала к нам Пьеро, настал момент его знакомства с другом-художником, не дающим покоя.        — Пьеро! Как я рад! Я ваш самый преданный поклонник! — Артем затряс руки ошеломленного Пьеро.       Наверное, природа наделила Артема даром располагать к себе людей, потому что через пару минут общения с ним Пьеро, до этого все еще хмурившийся, вовсю болтал о прелестных детских лицах. Я не успела облегченно выдохнуть, как сзади подкрался Влад. Скрывая от посторонних глаз, он коснулся моей руки, чуть сжав ее. Влад был явно счастлив от происходящего, а этот скромный жест рассчитывался как проявление сверхсчастья или подкат к сестре друга. В этот момент печальнее всего было наблюдать за изменениями на лице Артема. Он все так же продолжал радушно беседовать с Пьеро, но с появлением Влада жизнь отлила от его лица, взгляд потух, но он и бровью не повел, чтобы показать свое смятение. Разумеется, Артем что-то предчувствовал и догадывался, что могучая фигура этого мужчины еще не раз встанет между ним и Максом. О том, насколько глубоко уходит корнями эта история, он вряд ли подразумевал.       — Краска-то смоется? — спросил Влад у Артема, указывая на детские лица.       — Да. Никаких проблем. Я решил пока не выставлять чистые бумажные листы для рисования, а то до конкурса не дотянут. Вон как разбаловались!       — Как скажешь, я тебе полностью доверяю. Спасибо, что принял участие, хоть и не обязан был.       — Если ты об этом, то я принял решение лично, а не из-за него.       Мы втроем переглянулись. Между двумя мужчинами назревало противостояние за место под солнцем. Несмотря на внушительные размеры Влада, Артем показался мне сильнее и тверже: он знал, что хотел и кого любил, и никогда бы в жизни ни за какие золотые горы не отказался от этого. Влад переминался с ноги на ногу, по всей видимости, его душила неловкость или, возможно, чувство вины.       — Я не сомневаюсь, но мне все равно неудобно, что оторвал его на долгое время от тебя, — тихим тоном добавил Влад.       Артем кивнул, ничего не ответив. Догадавшись, что лучше разговор прекратить на этой, пусть и затянутой ноте, Влад вернулся к футбольному полю, а Артема снова обступили дети, и мы с Пьеро скорым шагом тоже поспешили к труппе.        Пьеро был удивлен состоявшимся разговором, от него не ускользнули странноватые интонации беседовавших.       — О ком шла речь?       — Я тебе позже объясню все. — Ответила я. Набравшись смелости, я все-таки решусь поговорить с братом, попрошу его дать согласие на раскрытие тайны. Я знала, что поступок мой эгоистичный, но на кону стояли наши с Пьеро отношения, и я питала надежду, что Пьеро поймет все верно.              Подготовленный детский спектакль прошел просто потрясающе. Даже взрослые сияли восторженными улыбками, а дети уж и подавно светились радостью. Еще во время представления среди сидящих я приметила Сашу с бабушкой. Он помахал мне рукой — я послала ему воздушный поцелуй. После спектакля начались конкурсы, себе в помощники я, несомненно, выбрала Сашу, с большим удовольствием помогавшего мне. На сердце становилось теплее от того, что и мальчик, и его бабушка сегодня больше не грустили. Маленькое, но чудо все-таки произошло.       Пьеро был всегда под рукой, Артем тоже, не хватало только Макса. Я поискала глазами брата, но не обнаружила его нигде, как и Влада. Максим       Я не мог прятать под равнодушной личиной свой восторг, когда видел приподнятое настроение Влада. Я, я, я это сделал! Для него! Разумеется, не без помощи друзей, но какой в том был смысл? Сразу же после того, как мы отыграли представление, Влад отвел меня в сторонку. Я снова видел в нем неугомонного мальчишку, тот угрюмый тридцатилетний мужчина остался далеко позади. Мой же внутренний влюбленный подросток на сей раз помалкивал, что отчасти смущало меня, так как я уже давно привык к его шумным революциям. Сейчас же я испытывал простую человеческую радость, что благодаря моим стараниям Влад счастлив, я приложил руку к исполнению его мечты.       — Вот бы отстроить все старые дворы в России с таким размахом! — воскликнул он. — А еще вернуть бесплатные спортивные секции, чтобы каждый ребенок мог заниматься спортом.       — Ты мечтатель!       — Ну а что?! Разве не здорово получилось?       — Здорово, кто же спорит. Поэтому мы все здесь.       Влад немного отстранился и покосился на соседний многоэтажный дом, словно выискивал кого-то. Я не забыл, что в этом доме он родился, в нем же до сих пор живут его родители. Может, он высматривал родительский взгляд, падающий с высоты этажа?       — Твои родители могут тобой гордиться!       — Не думаю, для них я снова ерундой занимаюсь. Для отца уж точно. — Он чуть подумал и добавил: — Хочешь? Можем подняться? Я знаю, что мать все равно наблюдает из окна за нами, а отец специально не выходит из комнаты и проклинает тот день, когда я появился на свет.       Мы с Владом давно не разговаривали о его запутанных отношениях с родителями. Он сразу же дал мне понять, что в эту тему лучше не совать свой разлюбезный нос. Но раз он сам поднял ненавистную тему, то я осторожно спросил:       — Неужели все так плохо?       — Для кого как. Для меня просто невыносимо. Отец был моим и Костиным тренером. Я всю жизнь делал все не так, как положено, все не мог воплотить отцовские замыслы. Он постоянно подсмеивался над моей позицией «полузащитника», что ключевое слово здесь «полу». Все так и пошло дальше. Полуигрок, полуфутболист, полусын, полумуж, а теперь вот и полумужчина.       Чувствуя, какое направление набирает разговор, я хотел было вмешаться и напомнить ему, что выдумки относительно его предпочтений мы уже обсуждали. Да и нечего тут было обсуждать!       — Нет, нет, все именно так. Однажды мне предложили перейти в питерский клуб, конечно, запасным игроком, но я долго не раздумывал. Ночью собрал вещи втихую от родителей, сел в поезд и уехал. Помню, через две или три недели в Питер примчался отец и с порога навалился на меня с обвинениями, но стоило услышать ему название моего нового клуба, как он тут же оттаял. А я на самом пике своих возможностей сломался, так еще и обратно, как побитая собака, вернулся. Один с рюкзаком за спиной, без жены, без квартиры, без работы.       Мы стояли в сторонке от веселого праздника, от долетавших до нас смешков, криков и радостных воплей. Дети смешались со взрослыми, одни прыгали, другие выхватывали сладкие угощения. Всем было хорошо. Рядом с сестрой и Пьеро крутился незнакомый мальчик. В моей голове вырисовывались образы будущего, не мутные, а настоящие и ярко очерченные иллюстрации к книге будущего: Пьеро кладет руки на большой живот моей маленькой сестренки, которая таит в себе новую жизнь, новую плоть от старой плоти. Вот оно бессмертие — и Ксюша, и Пьеро будут жить вечно, разливаясь по венам крошечного человечка. Я посмотрел на смеющегося Артема, окруженного детьми. Как он был красив среди детского рассадника! Из него бы вышел замечательный отец, заботливый и любящий: как он улыбается детям, играет с ними, заливается точно таким же детским смехом, этот его сияющий взгляд, лучистая улыбка. Во мне снова зашевелилось теплое чувство к Артему, я захотел обнять его, уткнуться в плечо, но горечь схватила меня за горло. Что со мной происходит? Что может быть хуже, чем всю жизнь прятать свое желание и бояться за счастье, что люди его растопчут своей глухотой и слепотой?       Я как зачарованный глядел на все движения Артема.       — Тебе хорошо с ним? — неожиданно спросил Влад, что я испуганно вздрогнул.       — Да, — не отрывая взгляда от Артема, ответил я, чувствуя, как по спине бегут теплые волны.       — А я с профессоршей расстался.       — Как это?       Влад заулыбался, не отрывая от меня пристального взгляда. Я ощутил себя неловко, словно очутился голым на детском празднике.       — Так будет лучше.       На этом мы замолчали, не осмеливаясь продолжить разговор. Говорить было о чем, но каждый не знал, с чего начать.       — Посмотри в окно на четвертом этаже! Видишь кого-нибудь? — попросил Влад.       Подняв глаза наверх, я заметил женский силуэт в оконном проеме. Женщина поспешила скрыться за занавеской.       — Вот и отлично, значит, пришла пора наведаться в гости. Пойдем, вдвоем мне будет легче.       Так, совершенно случайно, я оказался в родительском доме Влада.       Дверь открыла его мать, та самая женщина из окна. Я поздоровался и опустил глаза вниз, когда мать и сын приветствовали друг друга. Влад прижался к ней и поцеловал в висок скорым поцелуем, почти беззвучно. «Мне нужно кое-что забрать», — и Влад скрылся в недрах квартиры. Минуты его отсутствия стянулись для меня в вечность, я короткими выстрелами отбивался от учиненного женщиной допроса.       — Вы с Владом работаете?       — Нет, я из абсолютно другой сферы.       — Надо же. И откуда?       — Солист в театре оперы и оперетты.       Женщина удивленно оглядела меня с ног до головы, видимо, такой экземпляр в окружении сына она видела впервые. Она внимательно посмотрела на мой безымянный палец правой руки. Я тут же упрятал обе руки в карманы, но ее взгляд проникал и туда. Казалось, эта женщина обладала способностью смотреть сквозь стены: она изучала мой внешний вид, пробиралась под одежду, копошилась во внутренностях. Она была из тех матерей, которые тщательным образом следят за кругом друзей сына, обнюхивают одежду, улавливая запах табака, устраивают проверки будущим снохам. Долго выдерживать испытание я был не в силах и первым отвел глаза в сторону.       — Тоже неженатый?       — Да.       «Тоже неженатый» звучало как диагноз неизлечимой болезни. Может быть, и брак своего сына она сочла за брак в своей работе, как матери? К счастью, вернулся Влад, мы распрощались и спустились на улицу.              Под конец праздника, когда все потихоньку стали расходиться по домам, я предупредил Влада, что на полторы недели уезжаю с Артемом.       — Без тебя мне будет совсем туго, — с грустью в голосе заметил он.       Я воспользовался случаем, чтобы напомнить ему его собственный побег от меня, когда туго пришлось мне.       — Не буду вас беспокоить, — безрадостно пообещал он.       — Ты обиделся, что ли?       — Да, но на самого себя. Я был идиотом.       На этом мы разошлись. Я вернулся к Артему и на ухо прошептал, что дико соскучился, это было правдой. Украдкой чмокнул его в шею, и этот краткий и чистый поцелуй загорелся на моих губах — такой он был желанный. Потом вчетвером — я, Артем, Ксюша и Пьеро — отправились гулять по вечернему городу, плавно перетекающий в ночной. Город зажегся огнями, отблесками магазинных витрин, на небе появились первые, совсем крошечные, звезды, практически не заметные из-за торчащих высоток. Мы гуляли по опустевшей набережной; завтра понедельник, поэтому люди встречались редко. Вечер был на удивление теплым, и мне захотелось петь, что есть сил, прямо посреди набережной. Мы с Артемом шли впереди, а сестра с Пьеро позади, специально отставая, чтобы подарить друг другу поцелуй или объятие. Шутливо возмутившись, Артем подразнил их:       — Ты только глянь на эту сладкую парочку!       Все рассмеялись, а влюбленные только крепче прижались друг к другу. И не зная, что на меня нашло, но, возможно, это было мое самое главное желание — быть свободным человеком, не скрываясь и не оглядываясь по сторонам.       — Нам тоже есть что показать, да, Тем? — И не дожидаясь ответа, поцеловал остолбеневшего Артема прямо в приоткрытые губы, крепко притянув к себе. Тех переживаний, которые пронеслись хороводом по лицу Артема, было достаточно, чтобы доказать ему мои не до конца ясные чувства к нему. Я еще раз поцеловал его, как всегда, наслаждаясь любимыми губами, и чуть было не прошептал «люблю тебя», но вовремя опомнился, вспомнив о потрясенном Пьеро.       Мы долго смеялись над первичной реакцией парня, который оказался вторым человеком после сестры, спокойно принявшим мой выбор. «Если честно, я бы расстроился больше от того, что вы продолжали бы скрывать от меня. Ненавижу ложь».              Я взял отпуск за свой счет, перед этим выслушав тираду негодования худрука. До конца театрального сезона оставалось чуть больше двух месяцев, но я не мог ждать: небольшой отдых вдали от людей, проблем необходим как лечение, к тому же в зимне-весенний период я выходил за многих заболевших артистов, выжимаясь до последних сил. С угрюмым выражением лица, делая поблажку, худрук отпустил меня, и мы с Артемом уехали за город в маленькой поселок курортного типа для горнолыжного отдыха. Теплая весенняя погода уже не позволяла кататься с гор, и именно по этой причине в эту пору снизился поток туристов, что было нам только на руку. Заранее я позвонил и забронировал понравившийся деревянный домик, его картинка красовалась с сайта курорта, который по описанию находился на самой окраине. Тем лучше! Чем дальше от чужих глаз, тем отдых получится значительно результативнее.       Моих вещей собралось немного, но вот Артем упорно набивал сумки тюбиками с краской и прочей дребеденью, с которой похоже никогда не расставался.       — Ты думаешь, у тебя будет время на рисование?       — Макс, там невероятные виды! — он уставился на меня с круглыми от изумления глазами, словно не веря, что вообще можно задавать такой вопрос. — Горная местность, молодые зеленые растения, цветы! А какое там высокое небо и яркое солнце!       — Сумасшедший!       Я растянулся на кровати перед телевизором (до выезда оставался час с небольшим) и лениво пощелкал каналы, так и не остановившись ни на одном. Артем ходил взад-вперед по комнате, проверяя, все ли он взял, все ли кисточки, карандашики на месте, не забыл ли он десятый тон зеленого цвета.       — Это с собой не будешь брать? — обратился он ко мне.       Я поглядел в его сторону: Артем держал в руках пресловутого Коэльо. Ну вот зачем он напомнил? Меня прошибло потом. Я сделал звук телевизора громче, не ведя ухом, будто не расслышал вопроса. Артем швырнул в меня книгой.       — Что это? Мы что, туда еще и читать едем? — недовольно проворчал я.       — Тебе придется себя чем-нибудь занять, пока я буду рисовать.       — Прекрасный отдых намечается. Можно было провести полторы недели перед телевизором, смотря каналы про природу и животных, раз тебя потянуло на естественные пейзажи. — Я отшвырнул книгу и демонстративно уткнулся в экран телевизора. Не хватало перед самым отъездом рассориться в пух и прах, однако настроение у меня сделалось самое паршивое. Я планировал потратить отведенное время свободы на то, чего не мог позволить себе в душных стенах комнаты и границах города: просыпаться около полудня, никуда не торопясь; много есть, выбираться на пешие прогулки и уходить подальше в лес к подножиям гор, где людские взгляды и шушукания не доберутся до нас; любоваться красотой, дышать чистым горным воздухом, возвращаться в домик поздним вечером, опять много есть и проводить долгую прекрасную ночь, целуясь и занимаясь любовью. Чтения последних книжных новинок и уж тем более сидения на студеной земле в ожидании завершения художественного шедевра совершенно не входили в мои планы.       — Тогда ее буду читать я, пока ты будешь в плохом настроении. — И Артем все-таки упаковал книгу в сумку. Я смирился.       По дороге мой пыл остывал, я вообще долго не люблю дуться, а особенно на дорогих мне людей. Видимо, из-за этого мягкого принципа, я так быстро простил Влада и пустил его на свою территорию, снова устанавливать приемлемые только для него правила и законы, как на футбольном поле. Я пытался вернуть гармонию и лад в отношения с Артемом, вел разговоры на пустяшные темы, говорил обо всем, что видел за окном, пытался шутить, постоянно налаживая тактильный контакт между нами. Артем вел себя как обычно в своей дружелюбной манере, но я знал его слишком хорошо, чтобы не заметить холодного блеска в глазах. Я был похож на гипнотизера, обрабатывающего свою жертву до получения нужного результата, и вот, кажется, лед тронулся. В глазах заискрилось небо, засияла лучистая улыбка, отчего я не смог оторвать от него глаз, и пришлось съехать на обочину, чтобы посвятить мгновение жаркому поцелую.       — Я всегда думал, что знаю тебя, — спустя время произнес Артем. — Но то, что ты вытворяешь, вводит меня в замешательство. Эти твои перемены: то ты боишься всего, чуть ли не шепотом со мной разговариваешь, то целуешь при знакомых, да так, что у меня земля из-под ног ушла. Что там внутри? — Он погладил меня по груди.       — Сам не знаю. Желание жить свободно порой борется с желанием жить правильно, каждое из которых в разное время берет верх. — Я вызывающе посмотрел на него. — Тебе лучше сейчас не знать, что я хочу.       — Увольте! Следующий раз предупреждай или намекай к чему мне готовиться: обороняться или радоваться.       Да, я с Артемом был согласен, в последнее время ему приходится больше защищаться от моих нападок, но я поставил перед собой цель — наладить и систематизировать свою жизнь, перестать врать каждому встречному и поперечному, проводить больше времени с семьей и как можно больше заботиться об Артеме. Этим я и займусь!       — Я не хотел спрашивать, но тогда на детском празднике вы с Владом ненадолго пропали. Где вы были? — Артем задал вопрос с самой обыкновенной простотой, так же спокойно добавив: — Ты не подумай, что я тебя хочу контролировать, нет, ни в коем случае.       Заерзав на сидении, я понимал, что должен ответить правду: «Да, мы уходили, Влад познакомил меня с родителями, в этом нет ничего страшного, а еще, если ты не заметил, я весь праздник не спускал с тебя глаз, потому что — что?» А вот почему, я еще до конца не понял. Но вместо этого ответил, что в машине нас двое, мы специально едем подальше ото всех, чтобы быть вдвоем, тогда зачем приплетать третьего, тем более Влада, который о нас уже позабыл.       Наконец, мы добрались до нашего небольшого деревянного домика. В нем всего одна комната с двухместной большой кроватью и маленьким отделением, напоминающим кухню. Но главной ценностью был настоящий рабочий камин, который я тут же поспешил разжечь, чтобы вместе с теплом оживить дом и согреть продрогшие руки и ноги, и растопить наши, начинающие леденеть сердца. Время близилось к ночи, и я решил начать воплощать свой план с конечных пунктов — сплести собственный внутренний жар с любимым телом Артема под омывающие волны бушующего огня в камине и треск сухих поленьев.              Дни нашего пребывания текли медленнее зависших над горной цепью облаков, своей медлительностью наполняя их наслаждением от каждой прожитой секунды. То ли от перемены места, то ли от горного воздуха первые три ночи я не мог уснуть, слушая спокойное дыхание Артема и смотря на тлеющие красноватые угольки в камине. Кроватью мы не пользовались, а перетащили матрас, одеяло и подушки к камину — так было теплее и романтичнее, несмотря на проведенное отопление. Через три дня, проведенных без сна, при обилии прогулок я все-таки свалился в глубокий сон, и только с грохотом горного обвала можно было меня разбудить. Иногда я вспоминал о Владе. Сам воспоминания не вызывал, они приходили в голову случайно без моего участия: проносились его слова, привычки, образ его матери-надзирателя и выдуманный образ его отца, которого я так и не увидел, потому что он не вышел поприветствовать нас, эти сложные отношения родителей и детей. Я думал о Владе случайно, сидя на холодной земле, пока завершалось произведение искусства. Я смотрел на проплывающие мимо облака, на шуршавших молодой листвой птиц и глубоко втягивал свежий воздух. Потом нагло отбирал карандаш или пастель, откидывал в сторону альбом и опрокидывал Артема на спину на клочок нашей счастливой земли. Под открытым небом, на глазах у молчаливых каменных великанов я любил и отдавался любви.       В последние два дня меня опять мучила бессонница. В предпоследнюю ночь перед отъездом я признался Артему в своем давнишнем желании, давно позабытом. Я вспомнил о попытке устроить при театре кружок для ребят, мечтающих стать такими же, как и я, артистами. Странно, что именно Артему, а не Владу, который уже имел опыт по воплощению мечты в реальность подобного масштаба, я открыл свое признание. Говорил путано, смущаясь и сильно волнуясь, изредка терял голос. Голова Артема лежала на моей руке, и я не мог видеть его лица, мы оба смотрели в потолок, на играющие тени огня. Я ждал, что он ответит, но, словно пытаясь взять слова назад, обронил:       — Все равно ничего не получится, на это нужны большие денежные средства.       Без доли замешательства Артем ответил, по-прежнему оставаясь на моей руке:       — Я продам все свои картины, возьму новые заказы по оформлению. У нас будут эти деньги, по крайней мере, на первое время может хватить, а там что-нибудь придумаем.       В последнюю ночь я долго лежал без сна. Впервые без всяких мыслей. Удостоверившись, что Артем крепко спит, я теснее прижался к его телу и чуть слыша прошептал, что люблю его.              По возвращении домой я настоятельно высказал свое требование — хочу, чтобы Артем переехал ко мне. Отказов я не принимал: с меня хватит подросткового ребячества. Мы приехали домой к Артему за его вещами, и я встретился с его матерью, Надеждой Викторовной, женщиной небольшого роста и такой же худой, как сын. Пока Артем собирал вещи, мы с ней сидели в гостиной в мягких креслах напротив друг друга. Разговор вести не удавалось, мы оба с ней стеснялись всей ситуации в целом.       — Может, чай или кофе? Может, перекусите? — женщина спрашивала меня робким тоном. Я ласково отказался, потому что мы уже пили и чай, и кофе, и перекусывали, как только переступили порог этого дома. Она понятия не имела, чем заполнить трудные минуты затяжного молчания. А мне не хотелось выдумывать небылицы, шутить, я спокойно ждал, когда заберу с собой навсегда ее единственного сына. Изредка женщина вставала и удалялась к Артему, они что-то тихо обсуждали и до меня доносилось: «Мам, не надо! Зачем это? Зачем то? Мам, я прошу тебя!» В голосе Артема не было злости или раздражения к настойчивому вниманию матери, он все произносил с любовью, и я мог предположить, что после каждой категоричной реплики он целовал ее. Потом женщина возвращалась ко мне в гостиную, и мы снова молчали. Я видел, как она сдерживает себя, чтобы не расплакаться, прикрывает руками лицо, будто поправляет волос. Возможно, устав сдерживаться, она нарушила молчание.       — Я давно приняла выбор сына, рано или поздно это должно было случиться. Дети вырастают, покидают дом, оставляют стариков доживать свой век.       Дальше она чуть не добавила, что как раз мне этого никогда не понять, но осеклась на половине сказанной фразы, прикрыв рот ладонью. Для восприятия точного смысла мне было достаточно и первых двух букв. Я опустил голову.       — Да, вы правы. Мне никогда этого не ощутить.       — Извините, — она с тяжелым вздохом откинулась на спинку кресла, — просто, глядя на вас, я никогда бы не подумала. Вы такой статный, красивый, главное, мужественный.       — Ошибаетесь, ваш сын гораздо лучше меня. Я даже диву даюсь, за что мне это счастье.       В гостиную вышел довольный Артем, готовый идти за мной хоть на край света, однако в нашем случае переехать из родной квартиры в съемную однушку. Чтобы больше не терзать свое сердце болью и отчаянием, вызванных словами бедной матери, которая пожалела только себя, выставив меня и Артема бесчувственными и безжалостными детьми, которые пренебрегли законами природы ради своей любви, я вышел первым. Мучительное расставание на несколько километров (от нашей однушки до сюда проехать всего-то четыре проспекта) осталось позади.       Сев в машину, расстроенный Артем жалел мать. Он все прекрасно понимал, даже больше, чем я: из нас двоих о себе открыто заявлял только он. Я поцеловал его, показывая всю свою готовность разделить с ним печаль и радость.       — Мы же справимся, да? — как ребенок, спросил он.       — У нас все будет замечательно. Я обещаю.       Но не этих слов ожидал Артем. Давно раскрывший мне душу и чувства, он верил, что однажды я по-настоящему произнесу «я люблю тебя». Я улыбнулся, и мы тронулись с места.