Музыка перемен

      Как всегда, свободного места в автобусе мне не досталось. Еле пропихнувшись в двери, я оказалась зажата между двух сидений. Автобус дергался, то рывком срываясь с места, то с визгом колес тормозя. Каждый раз толпа пассажиров то валилась вперед, то падала назад. Я не успела достать наушники и тихо проклинала утро, автобус и женскую сумку, бьющую мне по ноге и рвущую колготки. Все пассажиры задыхались в клубах дорожной пыли: грязные поручни, грязные сидения, грязный пол, грязный кондуктор. Пыль крутилась вихрем, когда двери автобуса с грохотом открывались и закрывались. Кто-то потянулся к окну, чтобы приоткрыть его.       — Ты мне окна еще тут открывай! Нашелся умный! — прокуренным голосом заорала кондукторша и потерла синяк под правым глазом.       Грязь сыпалась с потолка «гармошки» автобуса. Сложно было сказать, с этой ли весны эта пыль или еще с прошлого года. Грязь оседала на чистые волосы, на свежий утренний макияж женщин, на белоснежные воротнички мужчин, забивалась в ноздри и щипала глаза, вызывая жжение. Кто-то в конце автобуса несколько раз чихнул.       Я возвышалась над сидением, где сидела молодая мама с ребенком. Всю дорогу мальчик плакал, размазывая слезы и сопли по лицу, а оседавшая пыль превращала эти ручейки в точно такие же, какие текли по серому асфальту. Устав просто плакать, ребенок принялся психовать и надрываться в голосе, прося у своей мамы отдать ему телефон.       — Я хочу играть! Отдай, отдай! Ты одна всегда играешь!       Мать ребенка словно не замечала детской истерики, делая вид, что это обыкновенная рядовая ситуация в их тихой, размеренной семейной жизни. Женщина смотрела в монитор телефона, и сверху мне было отлично видно, что она смотрела фильм. И только тогда, когда мальчик принялся бить ее грязными ботинками по коленям, она во весь голос гаркнула, испугав даже закореневшую кондукторшу:       — Отстань! Я сама хочу сериал посмотреть!       Драка за телефон продолжилась до конца поездки. От нервного плача ребенок наверняка свихнется в будущем, а его мама свихнется от большого количества сериалов. До чего жестока жизнь, давая детей тем, кому они не нужны, и забирая последнюю надежду на счастье у тех, кто заслуживал его больше всего на свете.       Зайдя в прокуратуру, я ничего и никого не узнала. Казалось, за время моего недолгого отсутствия все кругом изменилось или изменилась я сама. Мне вдруг открылась настоящая картина: офис с ненавидящими друг друга людьми. Одна Надя бросилась мне навстречу и заключила в крепкие объятия.       — Плохо было без тебя, — отстраняясь, сказала она.       Я закрылась в архиве. Огромные стеллажи с плотно набитыми коробками, маленькое оконце, типографский запах, железная массивная дверь — эти бесхитростные вещи были куда приятнее, чем то, чем я раньше занималась. Я вставила наушники в уши, включила музыку и занялась описями, шитьем, нумерацией.       Так пролетела неделя. Из архива я совершала вылазки в исключительных случаях, коих насчиталось три: обед, туалет, и когда уборщица выгоняла меня, чтобы помыть пол. За тяжелой массивной дверью протекала прокурорская жизнь, я слышала торопливые бега сотрудников, их голоса и радовалась тому, что дверь плотно прячет меня. Мой покой часто нарушали визиты помощников с просьбами: «Помоги, а?» Всем хотелось пораньше уйти домой, не засиживаться допоздна, отдать нудную работу.       — Я уже занята, — твердо говорила я, не поднимая головы.       Каждый день в одно и то же время звонила мама:       — Как у тебя дела? Соскучились по тебе?       Я сжимала кулаки, чтобы только не расколотить телефон о железную дверь архива.       — Все прекрасно, мама.              Сегодня, в пятницу, вышел из отпуска счастливый Удальцов. Удача ему настолько сопутствовала по жизни, что даже первый рабочий день выпал на пятницу. О том, что кто-то зашел в архив, я поняла, когда замерцала длинная офисная лампа. Удальцов стоял уже в помещении, позади него закрытая тяжелая дверь. Я стала соображать: начну кричать — никто даже не услышит, потому инстинктивно ногой задвинула коробку в центр стеллажного проема, рукой уперлась в коробку наверху, главное, успеть вовремя ее опрокинуть.       — Почему без света в темноте сидишь? Зрение испортишь, — не поднимая глаз, произнес он. Далее зазвучали нотки сожаления. — Медкомиссию еще из-за такой ерунды не пройдешь, в резерв не попадешь.       Я промолчала, а между тем Удальцов приблизился. Отдых пошел начальнику на пользу, хотя до отпуска уставшим его трудно было назвать. Накопил больше сил, а между нами одна коробка. Неожиданно Удальцов протянул мне подарочный пакетик, который я не торопилась принять. Глухонемая сцена из черно-белого фильма: двое взрослых людей, не могущих произнести ни единого слова. Я трепетала и считала минуты до его ухода. Пальцы начальника перестали стучать по пакетику, и Удальцов вздохнул:       — Это подарок. Тебе.       Поскольку я никак не отреагировала, то мужчина молча поставил пакетик на одну из полок. Немного помявшись, пытаясь произнести что-либо поистине стоящее, например слова извинения, Удальцов почесал смуглый лоб с начинающими расползаться залысинами, повернулся и прошагал навстречу тяжелой архивной двери.       — Не сиди без света, не порть глаза, — посоветовал напоследок он.       Лишь перестав слышать его шаги, я расслабила сжимающие насмерть коробку пальцы, которые сразу же заломило, как от обморожения. Всю нашу недолгую встречу я почти не дышала. Медленно, но с явным облегчением сползла по стеллажу вниз, усаживаясь прямо в коробку с надзорками. Я не понимала: хотела ли я плакать или смеяться, но первое и второе могли объединиться в одно, и выглядела бы я просто отвратительно.       Больше Удальцов не заглядывал в архив, в его подарок я не заглядывала тоже, как и не послушалась его совета, — выключила свет и просидела в темноте до конца рабочего дня, так мне было спокойнее. Стараясь не показываться на глаза начальнику, я вдоль стеночки кралась к этажной лестнице. Дверь кабинета Удальцова была, к несчастью, распахнута настежь, потому остаться невидимкой не получится ни за что, если не произойдет чуда.       Однако кабинет оказался пустым, ни души: открытое окно, развернутое к окну кресло, на столе раздувались сквозняком бумаги, а ежедневник с каракулями вовсе замер «веером из страниц». Конечно, где же еще быть начальнику, если не на своем месте? Сперва, поддавшись своей натуре и горячему нраву, я хотела выбросить его подарок в мусорное ведро под его же собственным столом или в любое другое, но на территории прокуратуры как свидетельство того, что не боюсь ни Удальцова, ни его власти, ни кого-либо еще. Но я солгала самой себе, я боялась и очень сильно: за себя и за свою семью. Потому и подарок его идиотский выбросила в урну на ближайшей остановке. «Только бы дотянуть до учебной практики, а там две недели мигом пролетят, это не полтора года», — умоляла я саму себя.              В субботу Пьеро приехал рано утром, что означало одно: ужин в кругу семьи Брандоллини превратится в семейный и завтрак, и обед, и ужин. Также это значит, что мне придется весь день провести с незнакомой семьей. От одной мысли становилось жутко. Лошадкой на лошадиной ярмарке мне еще не приходилось бывать, в общем, готовилась я к самым худшим последствиям. С вечера пятницы перевернула гардероб в поисках подходящего наряда, в качестве главного эксперта усадила маму. Перед ней я появлялась в различных образах, и каждый раз она одобряюще кивала головой, что больше вызывало панику. Я вконец растерялась.       — Ты судишь как моя мать, — кипела от негодования я.       — А как чья мать я должна судить?       — Как мать Пьеро.       — Но я твоя мать, мне ты нравишься во всем.       В итоге я надела то, в чем чувствовала себя комфортнее всего: теплое платье с длинным рукавом и завышенной горловиной. Накрасилась и сделала пышную прическу из больших мягких волн, безусловно, я рассчитывала произвести впечатление на семью Брандоллини.       Пьеро промолчал о том, как я выгляжу, когда я села к нему в машину.       — Сначала заедем ко мне, нужно взять кое-что для обеда из посуды. Самая мелочь, но мама без этого не сможет обойтись.       Первое, что попало мне на глаза, когда мы вошли в квартиру: на столике в прихожей лежало несколько коробок шоколадных конфет, одна с явным романтическим намеком. Руки и ноги враз похолодели — я уже хорошо знала, откуда эти «сладкие подарочки». Вчерашнее пятничное выступление, на котором меня не было, потому что я выбирала дурацкий наряд, о котором Пьеро не сказал ни слова! Я давно заметила, как количество букетов после спектаклей стало увеличиваться, увеличивалось число поклонниц, желающих поболтать с Пьеро после выступления, так сказать, выразить свои глубочайшее признание и любовь! Я рассердилась, но взяла себя в руки раньше, чем Пьеро вернулся. Я поклялась, что не испорчу этот день.        Пьеро старался разговаривать со мной всю дорогу, но я отмалчивалась. Страх подкатил к горлу, отчего я лишилась дара речи, только отмахивалась руками. А когда мы подъехали к небольшому деревянному двухэтажному дому, огороженному кованой оградой, мои ноги налились тяжелым свинцом, и я кое-как выбралась из машины. Нас встретил отец Пьеро, и от того, с какой радостью мужчина кинулся на меня, я чуть не выронила из рук корзину с фруктами и не пустилась удирать домой через десяток километров. Пьеро твердо подтолкнул меня вперед, задерживая на спине ладонь.        Эрколе Брандоллини представлял собой будущую копию Пьеро в средних летах — возраст лишь добавлял солидности и мужской выдержанной красоты. Следом вышла мать Пьеро, та самая женщина с театральной фотокарточки, только чуть постаревшая. О следах надвигающейся старости говорили сеточки морщин вокруг рта и глаз и потерявшие блеск волосы. Родители Марии встретили нас в доме. Я мгновенно избавилась от страха.       Семья Брандоллини ни в чем не уступала моей собственной: кричали, спорили, перебивали друг друга, деды сетовали на родителей и на меня с Пьеро, родители сетовали на дедов и на меня с Пьеро, а я и Пьеро смеялись и переглядывались, под столом переплетая пальцы. Я представила, что, когда обе наши семьи соединятся в одну, — будет убойная смесь, и мысленно пожелала скорее наступить этому дню.       — Значит, ты работаешь в прокуратуре! — Эрколе покачал головой. Он говорил с сильным акцентом, а к супруге всегда обращался «аморе», что меня поразило. — Я бы так сразу и не сказал! У вас в стране занимать такой пост очень престижно.       Мы немного поговорили о системах права наших стран, о недостатках и пробелах законодательства, я выразила свое замечание образовательной системе в области юриспруденции:       — На моем факультете навсегда отменили латынь. С чем связано — объяснения не дали. А потом расправились с римским правом, так что сложно назвать студентов моего факультета будущими высококвалифицированными кадрами, если мимо нас прошли самые азы науки.       Эрколе очень много знал о правовой науке. Как архитектору ему непосредственно приходилось сталкиваться с законом. Эрколе пошутил, что на работе его зовут Колей.       Потом речь зашла о Максиме, о нем расспрашивала Мария. Мне нравились ее воспоминания о театре того времени, когда Макс еще разучивал ноты и ставил голос, а я восхищалась братом, его удивительным стремлением, а главное, его смелостью перед отцовским гнетом. Я пожалела, что рядом не было брата, — он был бы в восторге!        Так, час за часом день подошел к вечеру, и, распрощавшись, мы с Пьеро уехали. Всю дорогу болтала одна я без остановки, молчал Пьеро.       — Ну, я пошла. — Сделав паузу, я тянула время, чтобы Пьеро хоть что-нибудь сказал о прошедшем дне. Пьеро поправил очки, запустил пальцы в волосы. Он нервничал. Я потянулась поцеловать его, он слегка отстранил щеку, но взял меня за руку.       — Когда у меня закончится театральный сезон, а у тебя сессия, мы с тобой уедем.       — Куда?       — На Сицилию.       — Навсегда? — пошутила я. Но Пьеро не рассмеялся, сильнее сжал мою ладонь, даже чересчур сильно, при этом не причиняя боли. — Что ты делаешь?       — Борюсь с желанием сделать все по-своему, как привык.       — А ты всегда делаешь, что хочешь?       — Да, в мерах разумного. В июле мы уезжаем, на месяц.       — Ты даже не дашь мне времени подумать: хочу ли ехать или нет? — Я не удивилась этой выходке. Пьеро всегда контролировал все происходящее с ним, особый контроль он проявлял к семье: он должен был быть в курсе всех событий, проблем, стремился помочь, взять на себя ответственность. То же самое он проявлял и со мной. — Ты ничего не сказал о моем наряде!       Тонкие губы стянулись в черточку, а пальцы судорожно вцепились в мои, требуя ответа. Я прижала его ладонь к губам и поцеловала. Только тогда пальцы разжали мои. Я поняла, что Пьеро хотел этим сказать: он боялся, что я выскочу из заглушенной машины и дам деру, как сбежала от него в первый раз на перекрестке, как чуть не сбежала, встретившись с Эрколе. Если можно было бы связать меня, он бы связал!              На следующий день Пьеро был мрачнее тучи, но вида не подавал. Я все еще тянула с ответом. Нотки напряжения давали о себе знать, однако Пьеро первым не заговорил о поездке. С ответом я тянула по нескольким причинам: у меня не было денег, а гордость ехать за чужой счет не позволяла; месяц для меня показался слишком длинным сроком; и я совершенно не представляла, как сообщу об этом родителям. Было бы все проще, то я без оглядки сбежала бы хоть на край света.       После прогулки мы с Пьеро направились в кинотеатр на вечерний сеанс. В кинопрокате показывали американскую комедию, психологический триллер и остросюжетный приключенческий фильм с вероятным множеством спецэффектов. Мы выбрали комедию — триллера и приключений на мою голову уже осыпалось достаточно. В зале было практически пусто, мы и еще человек десять, все остальные разошлись по другим кинозалам. На экран я смотрела редко, иногда поглядывая на актеров, вспоминая, что нахожусь в кинозале. Все мое внимание занимал Пьеро: его гордый профиль. Этот парень тоже хотел контролировать мою жизнь, мои поступки и решения. Если я пыталась вырваться из-под властного родительского крыла, то почему в отношениях с Пьеро не чувствовала себя угнетенной или в чем-то ущемленной? Избавиться от постоянного надзора, стать самостоятельной и независимой, а значит, свободной, — как раз то, что я пыталась донести до матери в тот холодный вечер в моей комнате. Может, дело все в том, что человек изначально должен сделать самый важный выбор в своей жизни — быть подвластным кому-то одному, а не всему полчищу желающих распоряжаться чужой жизнью? Понять, что действительно важно в жизни, и начать за это бороться, захотеть самому подчиниться, позволить взять себя за руку и пойти по неизвестному пути?       — У меня нет денег! — шепнула я.       — Я позвал тебя к себе в гости, а не на сицилийскую платную вечеринку, — шепнул в ответ Пьеро.       — Мой отец ненавидит попрошаек!       Пьеро вскинул бровь.       — Бедный мой мальчик, тебе придется это узнать.       Когда закончился фильм, то на улице совсем стемнело. Теплый майский вечер мягко опустился на улицы суетного города. Пахло цветами, черемухой и яблонями, пахло началом лета, зарождением чего-то нового и прекрасного.       — Я хочу пригласить тебя на танец, — неожиданно сказал Пьеро и протянул мне руку, прямо в центре города.       Почему с этим мужчиной я готова совершать безрассудства? Без тени замешательства я протянула руку. И как в первый раз, стоя посреди шумной улицы, мой мир снова сжался до его темных глаз и заботливых рук. Человек должен принадлежать другому человеку, заботиться, уважать и любить вопреки. Любовь не знает времени, не знает границ, не знает пола и возраста — любовь всесильна и могущественна, как сам Бог. А может, Бог это и есть любовь? Я сжала Пьеро покрепче, прижимаясь щекой, пока он напевал слышимую нами двумя песню Майкла Бубле «Always on my mind». Банально, но я, кажется, влюбилась окончательно и бесповоротно.       — Да, — я дала свой ответ.