Музыка перемен

      Я чувствовала, что наступил момент сказать о грядущей поездке. Слов я не приготовила, рассчитывая на собственную фантазию и экспромт. Осталось только выждать подходящий момент, но он не наступал, или мне так казалось. Я нервничала и время от времени теребила цепочку с кулоном в виде скрипичного ключа, от него переходила к мочке уха и терзала сережку, тоже в виде скрипичного ключа. Этот набор мне подарил Пьеро со словами «пусть музыка всегда будет с тобой». Шутя добавив, не только в ушах, но и на ушах. И, видимо, совсем развеселившись, припомнил старое: «Не оставь серьги в чужом свитере!»       Пьеро помрачнел, когда я поведала ему свои детские страхи. Как Максим тяжело боролся с отцом, как ему все-таки удалось связать судьбу с музыкой, и то, как отец продолжает враждебно относиться к актерской и оперной карьере брата, как отец боялся, что я пойду на поводу у брата и тоже ввяжусь в театрально-музыкальную историю.       — Ему не нравится все, что связано с театром, актерами, артистами, песнями и плясками. Будь ты уборщиком, но в проклятущем театре, он уже возненавидит тебя. На отца слово «театр» действует сильнее, чем красная тряпка на быка.       — Я ему понравлюсь. Поверь мне. Все будет хорошо.       И я поверила. Стоило Пьеро сказать «все будет хорошо», как я расслаблялась и забывала о тревоге.       Конечно, если бы еще год назад мне предложили уехать в Италию, на остров, окруженный водой, с человеком, которого знаю пару месяцев, я бы рассмеялась в лицо этому чокнутому и послала бы к черту! Я бы разболтала это подруге Даше, и мы вместе бы придумывали самые нелепые сюжетные истории, которые могли бы со мной произойти, отправившись я в далекое путешествие с новоиспеченным другом. Лежа на кровати в темноте, мы бы сочиняли небылицы, объедаясь шоколадными конфетами. Смеялись и дурачились, что меня заберут в рабство на швейную фабрику «Армани», или я попаду в рабство к итальянскому мафиози, покрытому густой черной порослью. Он бы непременно курил сигару и сальными губами произносил «чао, белла». Все это было бы.       Но когда я в самом деле рассказала Даше о предложении, она лишь спросила:       — Почему ты медлишь с ним? Пьеро тебя любит.       — Я просто боюсь. Раньше моя жизнь была похожа на кардиограмму умирающего — ни скачка, сплошная прямая. Ни терять, ни приобретать было нечего, а теперь я за все боюсь.       Произнесенные следом слова подруги прозвучали для меня толчком, пинком под зад:       — Если бы сейчас сюда зашел Максим и позвал меня на крайней север или в пустыню, я бы вещи даже собирать не стала. Зачем тратить драгоценное время — побежала бы босиком!              Когда разговор за праздничным столом немного утих, я глубоко вздохнула и произнесла:       — Я уезжаю на целый месяц на Сицилию.       На мгновение все разом перестали жевать, кроме деда; прекратилось звяканье столовых приборов о тарелки. Бабушка шумно запила соком мои слова, а звук глотков, казалось, распространился на весь район. Отец сощурился, приподнял бровь, но вилку не отложил, а продолжил спокойно есть:       — Со своим попрошайкой?       — Да.       — И когда же?       — В июле.       В диалог вмешался Костя, по-хамски спросив, о чем идет речь. Тактично взял слово Макс с расстановкой и спокойной интонацией, чеканя каждое слово, как будто выступал на сцене перед полоумной публикой.       — Пьеро Брандоллини? — Костя истерически рассмеялся. — О, господи! Еще один завывало! — В истерическом смехе брат откинулся на спинку стула, закинув назад голову, еще немного, и он бы свалился от приступа хохота.       — Я не вижу здесь ничего смешного, — осадил его отец. Костя мгновенно заткнулся, утирая пальцем слезы. — Здесь нужно не смеяться, а, как говорится, плакать!       С другого конца стола послышались бабушкины вопросы: «Он что, иностранец? Она хочет уехать от нас? Сейчас по новостям показывают, что наших женщин иностранцы убивают жестоким способом!» Мама нервно шикнула на нее, мол, никто никуда не собирается уезжать.       — А на какие шиши ты собралась ехать, позволь поинтересоваться? — спросил отец. Надвигалась буря.       — Пьеро оплачивает.       — Да ты что! Экий Робин Гуд выискался! Целый месяц он будет тебя обслуживать? Или ты его будешь обслуживать?       — Папа! — закричала я. — Ты его даже не знаешь!       — В том-то и дело, что не знаю! — заорал еще громче меня отец.       Началась суматоха. Все стали кричать. Мама, подобно опытному кукловоду, тянула отца за веревки, пускаясь в объяснения о Пьеро, что они с отцом уже с десяток раз обговаривали мои отношения. Отец кричал: он ненавидит попрошаек и не позволит испортить мне жизнь, как когда-то позволил это сделать с жизнью Макса, уступив матери в ее прихоти отдать мальчика в музыкальную школу. Заворошив прошлое, сцепились родители, выясняя, кто из них больше виноват в судьбе детей. Дед перекинулся на известных певцов, которым не заплатил бы и копейки за их драные концерты, будь они неладны.       — Я этого итальяшку в глаза не видел! — кричал отец уже на мать.       — Как к тебе людей приводить, если ты все время орешь? Тебя все не устраивают, все бродяги, все попрошайки, ты людей ненавидишь! — кричала на него мать.       — Чтобы ноги его в моем доме не было! — уже назло матери вопил отец. — Я не собираюсь получать мою дочь в чемодане по морскому течению!       Я что-то пыталась говорить, вставлять хоть слово, которое никто не слышал. Зато, услышав, что меня могут убить, взорвалась от ужаса бабушка, заохала:       — Зачем тебе эти иностранцы нужны? У нас разве уже в России нет хороших парней?       «Да никакой он не иностранец!» — убеждала бабушку я, мысленно моля ее не вспоминать о хорошем парне Сереже. «А в твоей прокуратуре нет хорошего парня?» — добила меня она, и я заорала громче всех: «Да чтоб провалилась ваша чертова прокуратура со всеми ее хорошими парнями!»       Родители вмиг перестали грызться, отец искоса поглядел на меня. Я задела его больную тему, задела гордость, которой он уже хвалился перед коллегами.       — Вот! Вот что на самом деле! Ты не хочешь работать, не хочешь быть уважаемым человеком, тебе только песни и пляски подавай! Макс лучше тебя, он хотя бы стабилен! А ты все гребаные гены от Зинаиды подобрала! Теперь еще до Сицилии докатились!       За Зинаиду молниеносно вступилась бабушка, выругав отца за скверные слова о родной сестре. Отец лишь отмахнулся.       Я начинала сходить с ума, кругом творилось безумие. Мне хотелось крикнуть, что хватит всем в этом доме решать за меня! Что это моя жизнь, и я сама решу, как ее прожить! Хотелось цинично крикнуть отцу, что захочу и вообще стану проституткой, и никто меня не остановит! Я искала защиты. Однако Максим хмуро отмалчивался, будто ему и вовсе нет дела до граничащей с идиотизмом перепалки. Молчала Ира, как всегда. Больше всех меня разозлил Костя, который вдруг решил стать образцовым семьянином. Он вторил каждое слово за отцом, перенимая все его жесты, повадки, словечки. Главным образом, он призывал меня к разуму, но в действительности он издевался и подхихикивал, потому что скучная семейная посиделка ему давно надоела, и теперь тут разыгрывался такой спектакль. Своим ядом он подливал масла в огонь.       — Ты-то заткнись, учитель хренов! — прошипела ему я. — Не то я все расскажу!       — Что ты расскажешь? — Принял от меня вызов Костя и перегнулся через стол, сверля взглядом.       Мы сцепились с Костей, он знал, что я ничего не выложу, поэтому продолжал подтрунивать. За любимого сына вступилась мама, обвинив меня в поганом языке!       — Ты виновата, ты их так воспитала! — заключил отец. — С каждым шушукаешься, мне ни слова. Обо всем на свете я узнаю самым последним!       — Ты просто еще не обо всем знаешь, — наконец, раздался голос Макса.       И тут с мягкой улыбкой, чуть откинув упавшую прядь на лицо, он выпрямился и произнес фразу. Ее я услышала первой. Можно сказать, даже прочитала по губам. От услышанного я очень громко нецензурно выругалась, чего не делала никогда в родительском доме. В доме всегда на ругательства было табу. Благо, никто не обратил на меня внимания, я пошатнулась и села слегка мимо стула.       Все замерли. Я держала ладонь у рта, чтобы сдержать истерику. Все остальные были похожи на сонных коров, вставших посреди проезжей части и не спешивших покинуть ее. Даже дед перестал жевать, так и не донеся вилку с куском еды до рта. Я переводила взгляд то на одного, то на другого. С побледневшего отца на побагровевшего Костю, с испуганной матери на брата, готового сорваться с места и удирать сверкая пятками.       — Кто ты? И что у тебя? — еле слышно, посиневшими губами прошептал отец.       — Педик! Мой брат педик! — не своим голосом заорал Костя и схватился за голову, принявшись ее трясти так, словно не хотел впускать эту страшную новость себе в голову. Он не то зарычал, не то замычал. Полилась грязная оскорбляющая брань.       — Заткнись! — снова прошипела на него я.       — Заткнитесь оба! — приказал отец и обратился к Максу: — Это правда?       — Да.       — И давно ты им стал? Сегодня с утра или вчера с вечера?       Максим отцовскую шутку оценил:       — Давно, папа. Еще со школьных лет.       Наступила пауза и тишина. Костя тряс под столом ногами, ему явно хотелось ударить Макса, но он боялся делать это в родительском доме.       — И у тебя есть парень?       — Ты все правильно понял.       Вмешалась я, но от волнения голос был настолько слаб, что я с трудом слышала собственную речь. Отец даже не смотрел в мою сторону, никто не смотрел в мою сторону. Я проклинала себя за то, что затеяла этот разговор, но я абсолютно не подразумевала, что все выльется в ужасный скандал. Злилась и ненавидела саму себя, потому отчаянно ползала перед родителями с объяснениями. Со мной никто не разговаривал, не слышали, что я говорила. Сухо, четко, беспрекословно отец подвел итог:       — Пошел вон!       Макс дернулся со стула и бегом кинулся в двери, следом за ним выскочила и я, без обуви пролетев лестничные пролеты. Только на улице он обернулся и вжался в меня. Уткнувшись в его плечо, я ревела взахлеб, а Макс хохотал. Наверное, каждый страдал по-своему.       В ту же минуту сзади налетел Костя и, откинув меня, с размаху ударил брата, но промахнулся, чуть поскользнувшись. Они сцепились в драке, Костя сопровождал драку отборным матом, отчего я его совершенно не узнавала. Но первым схлопотав в нос, Костя отскочил назад с выпученными от удивления глазами. Он ринулся второй раз и снова получил. С разбитой губой и опухшим носом, старший брат не мог поверить, что оплеух ему надавал какой-то гей, жалкий педик, его младший братик-пианист.       — Я тебя больше не люблю. Я тебя ненавижу, — крикнул Костя, как маленький обиженный мальчик, и нервной походкой поплелся в дом.       — Иди домой, так будет лучше, — обратился уже ко мне Макс.       — Я тебя одного не оставлю.       — Забыла? Я больше не один. — Он поцеловал меня.       Растрепанная, зареванная я поднялась в дом.              Из ванной комнаты доносился шум льющейся воды из крана. По очереди мама и Ира прикладывали холодные ватные тампоны к посиневшей переносице брата, отмахивающегося от женской заботы. Кровь не останавливалась. Ею был закапан пол в прихожей, и дорожкой из красных точек она тащилась к ванной комнате. Деды все еще сидели за столом, каждый на своем месте, будто переполох, как дефолт, прошел мимо. Не к месту я захотела состроумничать, дескать, продолжения ждете? Но прикусила язык, деды-то уж точно ни при чем. Злая была я: хотелось оскорблять, громить, бушевать, раскурочить родительский дом, в котором больше не было места брату. Я поискала отца, но он закрылся в спальне, и зайти к нему и поговорить — я не рискнула. Потому заперлась в своей комнате и не выходила весь вечер.              В доме было мертвенно тихо, как ночью на кладбище. Никто не выходил из спален, не стучал дверцей холодильника, не шуршал пакетиками с едой. Стол так и остался накрытым с грязными тарелками, остатками еды, шкурками, наполовину наполненными бокалами. Родительских голосов тоже не было слышно, я приоткрыла дверь и прислушалась — тишина. Они не разговаривали друг с другом или, может быть, шептались слишком тихо.       Ночью сон не шел. Внутри меня пусто и глухо, не хотелось ровным счетом ничего, даже переворачиваться с одного бока на другой. Отрешенно я следила, как маленькие звездочки над соседним домом с течением времени ползут за пределы окна. Красной лампочкой мигал самолет ночного рейса. А еще Пьеро обещал, что все будет хорошо. Не вышло.       Неожиданно дверь скрипнула. Крадучись в темноте, вошла мама. Я лежала тихо, неуверенная, подавать голоса или нет. Тревожны были ее намерения поговорить, вдруг за первым разочарованием ее настигнет еще одно. Она потопталась на месте с минуту и тронула меня за плечо.       — Я не сплю, — отозвалась я.       Присев на край кровати, она спросила срывающимся голосом:       — Ты давно знала?       — Всегда.       — Но вы же с ним как-то это обсуждали? Как-то же он сам признался тебе.       — Да вот так же однажды разбудил посреди ночи и сказал.       Мама плакала, беззвучно, одними глазами, без всхлипов, только редкие, самые крупные слезы шумно ударялись о ее колени.       — Задавай вопросы, на что смогу, отвечу, — сказала я.       Первым делом она спросила:       — Это кто-то с ним такое сделал?       Было больно за спиной у брата картой разворачивать его личную жизнь. Но лучше прояснить все самой, чем позволить матери додумать черт знает что. Максим сам ничего не расскажет, отделается единственным: я такой родился, какой есть, такой есть. Да и маме со мной легче говорить чисто по-женски о сугубо мужском. «Мужское, мужчина, мужество» — этого Макс не лишался, а наоборот, оно в нем от природы, с рождения.       — И вообще, какой смысл это обсуждать, он мужчина! — ответила я на странный мамин вопрос: «Он что, при мужчине как девушка?»       — Он с кем-то встречается, постоянным? — едва прошептала она.       Все так же беззвучно мама разрыдалась, закрывая лицо руками, когда услышала, что с Артемом брат чуть ли не полгода, что мать Артема в курсе их сожительства, что мы вчетвером гуляем, проводим время вместе в Максовой однушке или в квартире Пьеро, в мастерской Артема. Наша жизнь не стояла на месте, она бурлила, кипела, как сильные проточные горные воды; вчетвером мы были счастливы: ходили в кино, катались на велосипедах, ели заказанную пиццу из коробок, лежа вокруг нее кружком, слушали музыку и громко, во все горло, орали песни, в основном я и Артем, чтобы перекричать двух самых первоклассных теноров, кривлялись и разыгрывали спектакли, когда парни разучивали новый материал. Я рассказала о том, как я любила слушать Артема, любила его добрую улыбку, любила сидеть с ним в зрительном зале и восхищаться ребятами, замирать от волнения при появлении на сцене Пьеро и чувствовать, как замирает Артем при появлении Макса. Я рассказала, что бесконечно рада видеть брата счастливым. Каждое откровение о жизни сына ударяло маму хлесткими ударами, она вздрагивала и прикрывалась рукой, будто от саднящей боли.       — Артем не пропускает ни одной премьеры, по мере возможности ходит на представления, хоть был на них уже тысячу раз. Любимое дело любимого человека бродяжничеством не называет, гордится и аплодирует громче всех. Видеть Макса на сцене для него особое удовольствие, говорит, что тогда словно воочию видит исходящие разноцветные энергетические круги от него.       Известие о том, что незнакомый мальчик, парень сына заполнил ту нишу, которую отец навсегда отрезал для себя, было невыносимо. Там, где отец, взрослый мудрый человек с опытом, нарочно пробивал отверстия, расшатывая опору, молоденький мальчик насыщал душевные дыры теплом, смазывал любовным бальзамом и залечивал детские и подростковые раны, что совсем не оставалось шрамов.       Мы проговорили до самого утра, но маме легче не стало. Проще было принять правду, чем истину. Поверить в чье-то таинственное вмешательство в жизнь сына или их с отцом неправильное воспитание, а еще лучше все исправить — найти ошибку, как в детской математической задачке, зачеркнуть и написать правильный ответ.       — Что же мне делать теперь?       — Зачем что-то делать? Разве что-нибудь изменилось? Макс перестал быть вашим сыном или моим братом?       Но мама пообещала все исправить.