Музыка перемен

Максим       Путь от двери до кресла показался невероятно длинным, каждый шаг отдавался глубоко в мозгу точащей, острой как сверло, болью. Я двигался будто во сне, как в плотном занавесе тумана, не различая дороги, обо что-то ударяясь и запинаясь. Упав в кресло, я уставился на Артема, который несколько раз поинтересовался, как прошел праздник.       — Максим, не пугай меня, ответь что-нибудь!       — Я признался.       Артем вскинул брови и дернул подбородком, он не понял.       — Я сказал о нас. О себе. О тебе.       Рот парня медленно приоткрылся, а державшие на важном месте книжные страницы пальцы расслабились. Книга захлопнулась. Робко, допуская надежду, он спросил:       — И как?       И как? Я прикрыл глаза и потер переносицу. Что толкнуло меня на раскрытие? Точно такое же желание поделиться с семьей новостью, какое возникло у сестры? Или, может, встать на ее защиту, когда все накинулись, раздирая ей душу в клочья? А может, я просто увидел на ее месте себя? Такого же беззащитного и пристыженного в своих человеческих желаниях? Вдруг вся картина с разворачивающимся скандалом разрослась в моем сознании до огромных размеров, ломая стены и потолки, а потом рванула горячей световой вспышкой — после взрыва не осталось никого. Не так я себе представлял покаяние, не так. А представлял ли я его?       Глупо надеялся, что после произнесенных слов моего признания голова опустеет от постоянно будоражащих мыслей, плечи расправятся, а спина выпрямится. «Скажу и увижу, что мир после моих слов не остановился, солнце не потухло, а вода не вышла из берегов», — думал я. Но солнце, обещающее светить всем одинаково, потушило свет только над моей головой, вычеркивая имя из семьи. Пусть лучше бы отец избил, схватил за волосы и потащил куда угодно по земле, лучше бы убил, забил до смерти, но крича и проклиная. «Пошел вон!», а потом чуть слышно одними губами «для меня ты умер».       Может, лучше было действительно умереть? Разогнать машину до предельной скорости и влететь в столб, чтобы наверняка, чтобы навсегда. Но вместо этого, не помня, как руки сжимали руль и нога давила на газ, я приехал сюда, в вонючую однушку на третьем этаже, где даже из окон был дерьмовый вид. Почему я приехал?       Артем все так же, не меняя позы, сидел на полу на коленях рядом с креслом, все еще ждущий ответа. Чего он ждет? Я не обманывал, когда говорил ему — семья не примет. И все же он ждет, и в нем не гаснет вера. Запустив пальцы в его волосы, оттянул голову Артема назад. Вот что не дало мне умереть! Мигающая точка вдали звала к себе, завораживала и манила, не позволяя крутануть руль вправо или влево.       — Готовься, будет нелегко.              По сто раз на дню звонила мама, приходить к нам она боялась или не хотела принимать действительность в лице живущего, а главное, спящего в моей постели мужчины. Говорила тихо, иногда шептала. Поначалу я думал, что прячется от отца, но потом осознал — от Артема. Нутром, кожей она чувствовала, как будто он стоит позади меня и слушает вместе со мной ее слова. В ее речи проскальзывало «этот человек» или «этот парень», «этот мальчик», она уточняла: «Точно никто не слышит?» — боясь, что в другое ухо «тот самый мальчик» нашептывает мне обратные слова, соблазняет, дьявольскими уговорами призывает оступиться, свернуть со светлой дороги в беспросветный мрак. «Мы все решим, все исправим, мы поможем тебе». Я боялся услышать от матери самые примитивные способы: от врачей-специалистов до церковного похода вокруг храма с большой иконой в одной руке и желтой свечой во второй. Но, к счастью, мать об этом не заговаривала, просто по-матерински промывала мне мозги, одновременно вынося их. Я взрывался, орал, чтобы меня оставили в покое, бросал трубку. Из кухни или ванной выходил Артем, поднимал телефон и шипел на меня: «Не ори на мать!» Пока я снова говорил, Артем уходил на кухню или в ванную, чтобы там, зажав уши и включив воду, не слышать моего разговора, причиняющего ему не меньшую боль.       Но хуже всего было другое. Как только разъяренный после телефонного разговора ни о чем я заходил к нему, Артем повторял бесившую меня фразу: «Это я во всем виноват. Я толкнул тебя! Ты же предупреждал». И мы ругались.       Помимо мамы звонил Костя. Его пьяные звонки я скидывал сразу же. Потом Костя заявлялся к нам под двери. Диким воплем будил подъезд, тарабанил по двери кулаками и ногами. Вообще-то, трезвым брат не звонил и не приезжал, из чего следовало, что последнее время трезвым он не был. Пока Костя орал про брата-педика и его подружку, я молча тащил его по ступеням в свою машину, дабы увезти к жене, или усадить в такси, на котором он же и приезжал. Так, благодаря старшему тридцатичетырехлетнему брату весь подъезд узнал про поселившуюся в нем голубую парочку. Я возвращался в квартиру, слышал до боли раздражающую фразу «это я во всем виноват», и мы ругались опять.              Как-то утром, подойдя к машине, я увидел, что колеса проколоты. А Артем столкнулся с маленьким мальчиком — лет пяти — шести — во дворе, который крикнул ему вслед «шлюха». Артем остановился и спросил, знает ли мальчик настоящее значение этого слова? Ребенок отрицательно помотал головой, так говорили его родители. На что Артем попросил больше никогда не употреблять это плохое слово в отношении любого человека.       Другим ранним утром я вновь смотрел в окно. Без всяких соображений и слежки поглядеть на прекрасное солнечное утро. Погода стояла чудесная, все дышало надвигающимся жарким летом. Я просто хотел еще раз увидеть, как зарождается прекрасный, чертов прекрасный день, как всем вокруг будет хорошо, кроме меня, привыкшего от бессилья и отчаяния выть и лезть на стены. Я смотрел на узкие красноватые полоски солнца, пробивающегося через соседний дом, и желал, чтобы этот день не наступил, как и все последующие, потому что больше не мог так жить. Кофе в чашке вибрировал от трясущейся руки. А потом меня разломило напополам от смеха. То, что я увидел, было действительно смешно. Пожилой мужчина, ровесник моего деда, седовласый, грузный от старости, с морщинистым лицом и стоптанными от шорканья башмаками что-то царапал на водительской дверце моей машины. Перед тем, как достать острый предмет, мужчина осмотрелся по сторонам, по окнам, достал из кармана блестящий предмет и нацарапал нецензурное слово, склоняющее мою сексуальность. Я понятия не имел, кто был этот мужчина, с какого подъезда, дома, с нашего ли района?        Однажды, выйдя из квартиры, я еще закрывал ключом дверь, как до наших с Артемом ушей донесся шумный женский разговор. Соседей знал я плохо, но вот с соседкой снизу пришлось как-то познакомиться. Ее голос я узнал сразу же. Женщина беседовала с другой соседкой. Живо, в красках, в мельчайших подробностях, почти взахлеб она передавала «совокупления бесстыдников сверху». Послушать ее, так мы трахались днем и ночью, по утрам и вечерам, в полдень и на полдник, без перерывов на сон и еду. Женщина жаловалась, что практически потеряла из-за нас сон, ей еще с вечера приходится выключать телевизор и прислушиваться, прислушиваться, прислушиваться к нашим звукам. Днем она клевала носом, все время хотела спать, однако не могла, опять же из-за голубых распутников, «прости их, Господи».       — Этот светленький, второй который, так кричит! Что-то животное у них там происходит!       Светленький Артем болезненно посмотрел на меня и проговорил: «Какая откровенная наглая ложь!» Артем вообще в постели не издавал звуков, терзал свои губы или подушку, но молчал, редко отдаваясь голосу, будучи уверенным, что никто нас не слышит. И секса у нас уже не было. У нас вообще ничего не было. Я уходил утром, приходил вечером, иногда ближе к ночи. Артем пропадал на ресторанной фреске, иногда не ночевал дома, и к тому же с новостью, облетевшей всех соседей, у нас круто поменялся график размеренной жизни. Дни состояли из череды звонков, дебоширства брата, шиномонтажки, ремонта двери автомобиля, ремонта входной двери, на которой было написано то же самое, что на двери автомобиля. И мы ругались постоянно, потому что от «это я во всем виноват» меня тошнило. Я, я принял решение сказать, это была исключительно моя вина!       Мы двинулись по пролету вниз, Артем едва ухватил меня за локоть, предостерегая:       — Не связывайся с ней! Она наверняка старая одинокая женщина.       Как только мы спустились на второй этаж, женщины обернулись. Наша фанатка расплылась в миловидной улыбке, задев верхней губой нос, и чуть подалась вперед:       — Доброе утро, мальчики! — протяжно, выжимая всю растерянную доброту, она поздоровалась как с самыми дорогими соседями подъезда, как с самыми милыми ее сердцу друзьями.       Видя даже не лицемерие, а лицедейство, я почувствовал себя ущербным артистом, просто никудышным. А еще захотелось, впервые после долгого перерыва, трахнуть Артема, прямо на лестничной площадке, и чтоб орал он и стонал в голос, пугая местное население. Вместо этого мы молча прошли мимо. Сев в машину, я предложил Артему переехать в другой район.       — Я больше не могу так. Может быть, скоро убьют меня или тебя, а может быть, подожгут квартиру! Я боюсь нового дня!       — Прекрати! Хватит бегать, ото всех не убежишь. В любом другом месте начнется та же история. А слушать людей? Да пусть болтают! Болтать — это поганая человеческая привычка, которая переживет человечество. Болтают всегда, по делу и без него. Водил бы баб — плохо, жил бы один за закрытой дверью, значит, психопат. Дети топают и плачут, собаки лают, кошки воняют. Люди говорят всегда! Хорошим ни для кого не будешь!       — Давай съедем, я тебя умоляю! — попросил я. Артем был непреклонен.       — Ты уже один раз съезжал, и что с того?       В переезде с прошлой квартиры тоже был замешан Артем. Не заметив соседку, в дверях, провожая Артема, я совершенно невинно чмокнул его на прощание. Косого взгляда соседки хватило. На следующий же день я съехал. Хозяйку второй квартиры уже предупредили о странной парочке. Я прямо ее спросил, когда освободить жилье? «В квартире порядок, платишь вовремя, даже никаких проблем, не переживай», — ответила она. Слухи вокруг нас ползли, разрастались, сплетались в грязную отвратительную паутину лжи. Казалось, еще немного, и начнут пугать непослушных детей: «Не будешь слушаться, станешь таким же, как дяди из сто тридцать второй квартиры!» По этой же причине я уговорил Влада пока не приходить к нам в гости, к нашему дуэту не хватало до полной гармонии третьего, чтобы слиться в сладкое трио. Вот тогда соседка снизу была бы предельно довольна!       — Ты рассказал только о себе? — загадочно спросил на мое предупреждение Влад.       — О нас, что живу с Артемом.       — Значит, твои о нем узнали, — ядовито-радостно заметил он. — Что, мальчики, решили поиграть в войнушку?       Это еще раз доказало мне, что я прав. Влад ждет моего падения, а лучше унижения. Желает нам проиграть битву и разбежаться по безопасным углам. Мой безопасный угол, видимо, находился рядом с Владом, чтобы мусолить несостоявшуюся футбольно-семейную карьеру, а также чтобы поучаствовать в новых его задумках. Это приводило меня в бешенство.       Вечером мы готовились ко сну самым человеческим способом. Горел ночник, мы лежали уже под одеялом. Артем внимательно читал свои «умные» книги, я пытался читать Коэльо, с конца. Вдруг Артем рассмеялся:       — Люди правду говорят, что мы ненормальные.       — Почему?       — Ты даже книгу не по-людски читаешь!       Потом он призадумался, отложил «эпоху Возрождения» и задумчиво произнес:       — Как думаешь, она сейчас подслушивает?       Я как-то растерялся, но подумал, что да. Сама мысль, что в сию минуту кто-то за мной следит, была омерзительна.       Неожиданно Артем застонал. Сильно, громко, в голос, выкрикивая отвязные похабные словечки. Подавляя смех, от теории мы перешли к практике, не издав ни единого звука. После я поблагодарил Артема:       — Спасибо, что ты не такой, как из соседских историй.       — И только? — рассмеялся он.       — Вообще, спасибо, что другой.       Это был первый день в баталиях, когда мы не поссорились.              Воскресное утро не задалось с самого начала. За завтраком мы трижды столкнулись пальцами: у сахарницы, над одной булочкой, схватились за один нож. От каждого столкновения Артем фыркал и поджимал руку под себя. Я ловил же тонкие пальцы специально, таким чудаковатым способом пытался примириться. Не смотря друг на друга, каждый отхлебывал из своей чашки чай, потому что кофе в доме закончился.       Поссорились мы с вечера. Уставший, совершенно измотанный после субботней оперы, после двух телефонных разговоров с матерью в гримерке, где перекидывался дежурными фразами, мычанием и поддакиванием, чтобы не вызвать интереса Володи. Потом бессмысленное материнское причитание продолжилось, когда я сел за руль и направился домой. Мать выработала свою особую стратегию — звонить, по ее мнению, в отсутствие «мальчика», имя Артема не произносилось.       — У него есть имя, долбаное имя, как у каждого человека! И он не мальчик! — последний раз заорал в телефон я, который выпал из нервных пальцев под сиденье. Я долго шарил рукой в его поиске, отвлекаясь от дороги и ведя неровно автомобиль. Как сумасшедший, один в машине разговаривал сам с собой, с потерянным телефоном, проклинал разбитую дорогу и недостаточно длинную руку, способную пролезть куда угодно. Когда я вынырнул из-под руля, зажимая в руке трубку, то не сразу заметил человеческую фигуру, рассекающую воздух черно-белым жезлом.        Инспектор пригласил меня в свой автомобиль, проверил права и предложил дунуть в приборчик, определяющий степень опьянения. Ему показалось, что я вихлял по дороге.       — Я трезвый. — Оскалился я, но выполнил требование.       — Да, все верно. Извините. Просто алкашей за рулем развелось тьма тьмущая, вот и приходится за каждым приглядываться.       Это его «за каждым приглядываться» ударило по моей больной мозоли. Начиналась неизвестная мне раньше паранойя: слова, жесты, взгляды. Я все примерял к себе, и точно так же сейчас: сжался, зажмурился до белых кругов под глазами, ожидая удара. Но мужчина еще раз принес извинения, проводил до моего автомобиля и, широко улыбаясь, пожелал счастливой дороги и быть аккуратнее. Немного расслабившись, я спросил:       — А вы каждому так желаете?       — С меня не убудет, — легко ответил он.       — И гомосексуалам тоже? — ляпнул я       Инспектор, мужчина не очень приятной наружности, наклонился ниже, вполголоса произнес, покрутив пальцем у виска:       — Какие гомосексуалы? У меня что, больше проблем нет? Ты видишь, кто вообще сейчас за рулем сидит? Малолетки на отцовских тачках, отчаянные домохозяйки с купленными правами да алкашня обдолбанная! А этих агрессивных мужиков с битами, чуть что готовых на драку, ты видел?       Потом махнул на меня рукой, посылая в нужном направлении со словами: «Поезжай уже, философ!»       В окнах квартиры свет не горел. Была четверть одиннадцатого, а я тысячу раз его умолял не шататься по вечерам одному в свете последних событий. Но он снова самонадеянно не послушал меня, вися на стремянке над своей расчудесной фреской, которая почти была готова.       Как только вернулся Артем, слово за слово мы опять сцепились. Спать легли, отвернувшись друг от друга, оба ворочались, перетягивая одеяло каждый на себя. Началась перепалка, сведшаяся к условному делению кровати на две половины. Мы снова лежали спина к спине, и я специально тяжело вздыхал, привлекая внимание Артема. Он не отозвался, тогда я пнул легонько пяткой по его ноге.       — Прекрасно! Спи один, эгоист чертов! — Артем вскочил с кровати и рывком стянул одеяло, забирая с собой и укладываясь на пол.       Хоть температура ночью держалась теплая, и в комнате было душновато, я все равно не мог уснуть без одеяла, кутаясь в простыню, как в кокон. Шуршал тканью и скрипел кроватью, копошился в ожидании сна.       — Как же ты достал, угомонись!       — Я не могу без одеяла, — проворчал я в ответ. Тут же в меня полетело одеяло.       Где-то через час или чуть больше Артем, замерзнув лежать на голом полу, пробрался обратно и отобрал у меня одеяло, зло кинув: «Хорошего понемногу».       Я обхватил парня руками и ногами, согревая его холодную кожу своим теплом и зарываясь носом в волосы на затылке. Только так, ощутив рядом его тело, биение его сердца, вздымающуюся в спокойном дыхании грудь, я начал засыпать, чувствуя, как сладкий сон затягивает меня и погружает в тягучее состояние.       Воскресный сон нарушило злосчастное солнце. Своими хитрыми коварными лапами, оно расползлось по всей постели, по нам, по волосам Артема, по его лицу. Яркий свет заливал комнату, блестел в черном глянцевом ободке телевизора, отсвечивал от пуговицы на моих джинсах. Я встал и немедленно закрыл окно шторой, прошел на кухню и повторил действо. Войну я вел не только с соседями, подъездом, районом, семьей, но еще и с солнцем. Я отказывался приглашать непрошенные лучи в свой дом, я боялся нового дня, не зная, что он готовит на сей раз.       По своей поперечной привычке Артем первым делом открыл все окна, впуская еще один замечательный день в наше логово. Я закрыл. Он открыл. Я снова закрыл. Артем открыл. Мы ругались и дергали шторы, не уступая друг другу.       — Не трогай! — орал я.       — Я не хочу жить в склепе! — бунтовал Артем.              За завтраком мы молчали. Не разговаривали. Я пил черный чай, Артем зеленый, который терпеть не мог. Зеленый и я не выносил, но черного чая одноразовый пакетик остался один, потому я и делал безрезультатные попытки по перемирию. Артем сам выбрал для себя зеленый, уступив мне. Было около одиннадцати утра, и в дверь неожиданно позвонили. Артем, выдав гримасу недовольства, пошлепал босыми ногами открывать. Волосы на голове зашевелились, когда в прихожей послышался голос Зинаиды. Она была в самом приподнятом настроении и с тортом.       Целых три часа я не находил себе места. Это был не просто дружественный визит родной тети, а любопытная экскурсия в мир мужской пары. Без отвращения, без осуждения, без интереса к непознанному — одно сплошное любопытство, чтобы потом разнести как вирусное заболевание по всем родственникам и друзьям. Зинаида не спускала глаз с Артема, она пришла изучить интересующий ее экспонат.       — Сколько вам лет?       — Учитесь? Работаете?       — А ваши родители? Только мама, как жаль!       Свои вопросы она строила определенным образом. Начинался он так: «Вот ты мне скажи…» Получив ответ, говорила: «Странно, почему так?» Я видел, как в памяти она фиксирует все ответы Артема, его поведение, чтобы в мельчайших деталях пересказать.       — Ну какой ты худенький, ушки торчком, волосики в разные стороны, — смеялась она над Артемом, будто за три часа он стал ей роднее племянника. — А Максим в детстве страшненький был такой, ножки кривенькие, тощие ручонки.       Я никак не мог свыкнуться с мыслью, что мне, взрослому мужчине, приходится терпеть унижение со стороны родной тетки, отцовой сестры, что приходится подавлять желание прогнать ее из дома. Стоит проявить агрессию, как новость облетит родню. С Зинаидой я никогда не был особо близок, вообще, ни сестра, ни брат. Она жила своей странноватой жизнью, настолько беспечной и чрезмерно активной, что, оставшись в доме наедине с собой хоть на минутку, могла взреветь от скуки. Отец свою сестру недолюбливал, редко приглашал в гости, а если она появлялась, то избегал общения с ней. Как шпион, Зинаида выпытывала интересующее, нацепляя сведения как бусины на нитку, чтобы вскоре разорвать и рассыпать во всей красе перед любопытной родней.       Она расхаживала по квартире, трогая наши вещи, Артемовы художественные принадлежности; подергала носом, когда рассматривала небольшой цветной набросок райских птиц. Наброски тетка принялась разглядывать по личной инициативе, никто разрешения не давал, но возразить, нагло вырывая из рук, не смогли. Ей не нравился ни один рисунок, хоть и мило улыбалась, но глаза блуждали поверхностно. Женские руки быстро пролистывали работы. Артем почему-то заелозил, занервничал, часто задышал, несколько раз повторил, что не стоит тратить время на эту чепуху и протянул к альбому руку. Наверное, Зинаида оказалась сообразительнее меня, альбом не отдала и, ехидно улыбнувшись, продолжила его листать дальше.       О том, что Артем рисовал спящего меня в черно-белом цвете, я не догадывался. Откровенными наброски не были, скорее, интимными. Интимными только для нас двоих. Он просто изображал вызывающие в творческий момент умиление мои части тела: ладонь с длинными пальцами, закрытые глаза в обрамлении густых черных ресниц, спящее лицо с упавшей на глаза прядью волос, губы. И лишь на одном рисунке была запечатлена полностью постель со мной во весь рост, как всегда, укутанным в одеяло. Зинаида получила то, за чем пришла. Маленькое, но доказательство нашей личной жизни. Искоса она поглядела на ту самую постель. Если бы меня поместили в чан с дерьмом, я чувствовал бы себя куда радостнее, чем сейчас.       Зинаида ушла. Через два часа перезвонила мать. Процесс был запущен. Обойдя бесконечный родственный круг, выяснилось, что я и Артем хвастались перед Зинаидой своими порноснимками. Я отключил разговор, даже не дослушав до конца. В душе было гадко и мерзко, а долбаное солнце светило! Еще и открытая дверь балкона пропускала раздражающий глаза свет, однако в глазах щипало вовсе от другого. С улицы доносились детские радостные крики, звуки качелей, шелест птичьих крыльев, воркование голубей на козырьке. Зарычав, я закрыл уши руками и бросился на балкон, чтобы прекратить мучение, закрыться, спрятаться, щемиться. Но на пороге застыл…        Артем выглядывал через открытое окно застекленного балкона, он стоял под правильным углом, позволяющим скрыть свое лицо от проходящих мимо дома людей, детей, стариков, даже голубей, собак, бегущих на поводках. Артем смотрел на окружающий свободный мир и все еще верил, что он и я сможем когда-нибудь стать его частью.       Вдруг сердце сжалось, грудь сдавило, дыхание стало частым и прерывистым. Проблем с сердцем у меня не было, но происходящее близко напоминало сердечный приступ. Я успел только охнуть и скатиться вниз по стеклянной двери. Меня быстро подхватил Артем.       — Что, где болит? Скорую? — он кинулся звонить, одновременно ища в аптечке нужные лекарства. — Потерпи, пожалуйста, потерпи, мой хороший.       «Скорая» приехала через минуту. С сердцем проблем не оказалось, обыкновенный нервный приступ, вызванный расстройством, недосыпом, утомляемостью и прочей, убивающей человека, дрянью.       Артем закрыл дверь за врачом и удручающе провел рукой по лбу, потом сцепил пальцы на затылке, рванул к столику, схватил рисунки и сжег их. Торопливо чиркнув спичкой, уничтожил мои изображения.       — Как же я виноват!       Я закатил глаза.       В конце концов, разгорелся скандал. Сам не понимая, что несу, я плюнул в лицо Артема озлобленным обвинением: «Да! Ты виноват, ты во всем виноват! Ты мою жизнь разрушил, лишил меня всего, семьи, друзей, если из-за тебя я лишусь работы, то жизнь моя закончится!» И прежде чем выскочить за дверь, громко ею хлопнув, крикнул, что из нас двоих больной он, и «скорая» приезжала не к тому. Ксения       Наступили тяжелые дни. С утра я настраивала себя собраться с духом, нацепить улыбку на бледное безжизненное лицо и появиться на пороге прокуратуры. Не дожидаясь окончания рабочего дня, на обеденном перерыве вытаскивала купленный маленький календарик и зачеркивала еще один прискорбный день университетской практики. Прокурор утвердил руководителем практики Удальцова. Именно этот человек должен был по окончании двух недель написать мне характеристику и передать ее в университет для выставления оценки. С Иваном Николаевичем я вела себя нарочито дружелюбно, подчеркнуто вежливо, по-издевски мило.       Он помаленьку, по воскресеньям, паковал вещички. На Удальцова пришел приказ о назначении районным прокурором. Две недели моей практики — последние дни прокурорской жизни с Удальцовым. В его кабинете уже стояли небольшие картонные коробки с личными вещами. Начальнику было не до меня, его с головой охватила радость. Он пропадал в соседнем кабинете второго зама, откуда слышались смешки. Внешне Удальцов все еще был тем самым Удальцовым, но в нем произошли значительные перемены: развязная походка, посасывание нижней губы, когда смотрел на собеседника; кольцо на пальце порой исчезало, взгляд стал снисходительным, он больше не говорил «я вас слушаю», а заменил на «ну и?». Меня обходил стороной, намеренно не касаясь, дескать, боюсь замараться. Но абсолютно не замарался, когда вывалил передо мной в первый же день практики всю кипу накопившихся бумаг.       — Замуж еще не собираешься? — спросил он, водя пальцем по экрану телефона, пока я нагружала бумажную кипу заданий на грудь, чтобы еще минут пятнадцать протаскаться с ней по коридорам в поисках свободного кабинета.       — А что? — огрызнулась я.       — Да схуднула ты совсем! Твоя тощая задница меня больше не привлекает. А ему нравится?       Я ничего не ответила. Нужно было отсчитать мысленно до десяти и глубоко вздохнуть, потом дойти до сумки, вытащить календарик и вычеркнуть день. Я знала, Удальцов бесится перед уходом, злость его кипела внутри, потому что, даже получив заветную должность, раскрывающую перед ним любые двери и дарящую полное поклонение, в моих глазах он читал к себе отвращение, как к жалкому насекомому. Так уж вышло, что поклонялась я звездам на небе, а не звездам на погонах.       — На свадьбу-то пригласишь?       — Еще чего! Отвлекать вас от новой интересной должности!       Подперев подбородком кипу дел, я направилась к дверям. Удальцов окликнул:       — Я желаю тебе несчастья. Хочу, чтобы он бросил тебя. Знаешь, почему? Не потому, что ты мне нужна, а потому, что ты сука. Красивая, но сука.       На последних словах он сфотографировал меня, остолбеневшую от изумления. Поглядев на изображение, он расхохотался:       — Думал, запечатлеть тебя красивой, а вышла уродской. Видела бы ты свое лицо! Когда надоест скучать в прокурорском кресле, достану фотку, погляжу и вспомню, из-за чего чуть было все не потерял.       И принялся хохотать.       Приложив огромную выдержку остаться до конца дня, в бешеном темпе, будто проглотив микстуру для скорости, я перелопатила задания и, шумно кинув их на стол, вернула начальнику на проверку. Выйдя из прокуратуры, я обратила внимание на припаркованный черный внедорожник Удальцова. Если на машине Макса можно было нацарапать ругательство, то почему нельзя было написать этого слова на дверях машины Удальцова? Несомненно, Удальцов крутил задницей перед высшими чинами куда интенсивнее с прикладыванием фантазии. Вон как скоро пришел приказ! Я прошла мимо его отвратительной машины, лобовое стекло и крыша которой были обгажены птичьим пометом. Вот, сукин сын, и здесь ухитрился вывернуться! К деньгам!              Дома с каждым днем становилось невозможнее. Мама вела какую-то странную политику по возвращению среднего ребенка в семью. С ней было невозможно разговаривать: она была в себе, в своих мыслях, на своей волне. «Максим должен оставить «мальчика». После ругани с Максом, и отметая вариант неудавшегося воспитания, она вбила в голову, что это просто сексуальный эксперимент. Скоро сыну наскучит, и он вернется.       — В детстве Максим рос слишком тихим мальчиком, занимался музыкой, с ребятами во дворе не играл. Потом девушки у него долго не было, и «этот человек» воспользовался случаем.       Я слушала маму и следила за ее стеклянным отрешенным взглядом, затем доставала пузырек с валерианой и капала несколько капель в стакан с водой. Мама выпивала пахнущую кисло-сладким жидкость, но легче не становилось. Дальше ее мозг был готов придумывать другую версию вербовки сына из настоящего мужчины в стан непонятных, неизведанных, пугающих незнакомцев. Конечным она видела результат один — возвращение сына. А ответить мне на простые вопросы: куда, зачем и для чего? — не могла.       — Нужно его вернуть! — твердила мать.              С отцом было еще хуже. Он закрылся в себе, молчал, почти ничего не говорил, ничем не интересовался. Приходил с работы, первым ужинал, вставал из-за стола и уходил спать. Я пыталась поговорить, однако он делал вид, что не видит меня и не слышит. Один раз я села рядом и принялась рассказывать ему о его замечательном сыне, которого он любит, как ему трудно и тяжело сейчас. Но натыкалась на глухую стену непонимания. Закрывала рот, уходила к себе и клялась не встревать, дабы не усугубить шаткое положение. Состояние родителей отягощалось ухудшением отношений с родственниками. Самые разговорчивые и любопытные названивали с расспросами, заходя издалека и постепенно подбираясь к центру интриги. Некоторые вообще перестали общаться, ссылаясь на занятость. Нашу семью обсуждали со всех сторон и со всех углов. Подглядывали за нашими движениями чуть-ли не через лупу. У родственников закрались сомнения: Макс не единственный гей в семье, у которого не было никогда девушки. Также и Костя, находящийся в браке восемь лет и до сих пор не зачавший внуков, был под подозрением. Если бы злые языки знали, что под Костей была добрая половина женского населения города, то упали бы в обморок.       Одним вечером, я навещала дедов. Позвонив в домофон, долго пришлось слушать одинокий сигнал. Я нажала снова. Деды были дома, это точно. Вдруг меня осенило, я вышла из-под скрывающего меня козырька на тротуар, чтобы явить себя старческому взору. Дед в то время выглядывал в окно сквозь узкую полоску занавески. «Они не открывают, потому что боятся визита внука. Они тоже от него отвернулись!» — негодующе решила я. Но оказалось все по-другому. Действительно, они боялись появления Макса, но в следующем плане: из-за старческого неведения боялись ляпнуть не то, тем самым обидев его. Макса деды ждали.       Зачастил домой и Костя. Один, без Иры. По вечерам сидел в гостиной, трепался ни о чем, но, так или иначе, сводил разговор к брату. Что происходило с родителями он понимал, потому «между строк» бестолкового разговора обращался ко мне с вопросом, будто всплывающем в его сознании с неба. Костя отчаянно показывал своим видом, что Макс его не интересует, но чем беспристрастнее был вид, тем поганее звучали издевательские формулировки. «А сколько этому годков-то? — Двадцать пять. — Я бы не дал сучке и восемнадцати». «Выходит, зря я Ирку к братцу ревновал, у него вон какая сучка!» Об Артеме он говорил исключительно в женском роде. Мама осекала Костю, просила так не выражаться, а отец в свою очередь не поддерживал ни одну сторону. С каждым днем становилось хуже.       Был и такой случай. Мы с Пьеро уже почти вошли в подъезд дома ребят, как за спиной я уловила шепоток взрослых женщин, сидящих у подъезда на лавке. Их маленькие дети играли рядом на детской площадке: два мальчика и девочка, все одногодки.       — Сестрица одного из голубков.       — Такая же. От одной крови. Вечно как шлюха разодетая.       Я отреагировала моментально, чуть не ввязавшись в драку, но меня схватил Пьеро, почти силком перекинув через себя, и заталкивая в подъезд.       — За своей кровью лучше посмотри, — со злостью отозвалась я, вися на плече Пьеро и указывая на одного мальчика, справляющего нужду прямо в детской песочнице при приятелях.       Я осталась одна в подъезде, потому что Пьеро скрылся снаружи на пару минут наедине с женщинами. Не знаю, что он им сказал, но, когда мы уходили от ребят, сплетницы, давясь кривыми улыбками, выдавили из себя: «До свидания!». На лестничной площадке Пьеро отругал и меня:       — Не смей сейчас с таким озлобленным лицом заходить к ним. Не хватало еще раз напоминать о ненависти кругом. Мы должны ребят поддержать, а не настраивать против остальных.              В пятницу в прокуратуре сокращенный день, на час. Пьеро был задействован в пятничном спектакле, и увидеться не получилось. Расстроенная я притащилась домой, разбитая и измотанная семейной неразберихой. К тому же Удальцов нагружал по полной и постоянно тянул с проверкой документов, заставляя подолгу выжидать его, бегать за ним, уговаривать его. Кроме того, вчера Зинаида поинтересовалась у матери, не собираюсь ли я замуж. «Хоть на свадьбе племянницы погуляем», — унизила она. Мама, на мое удивление, не моргнув и глазом, хлестко ответила: «А ты в свои сорок не собираешься? Может, тоже уже пора пришла первый раз попробовать?» В трубке не было слышно голоса Зинаиды, но я могла следить лишь за материным лицом: оно оставалось холодным и спокойным. Что сказала тетка, я так и не узнала, потому что мать ледяным тоном отправила ее к чертям и посоветовала держать «вонючий нос» подальше от нашей семьи. Положив трубку, она дошла до отца и все в том же тоне сообщила, что послала куда подальше его родную сестру. Отец не отозвался.       С кухни потянуло вкусной едой. Я заглянула к маме. Она готовила почти праздничный ужин.       — Есть повод? — спросила я. — Отмечаем юбилейный посыл очередного родственника?       — Просто настроение хорошее, — промурлыкала она.       Через полчаса заявился Макс. Оказалось, по вызову матери. Она попросила его, пользуясь его высоким ростом, поменять перегоревшие лампочки в родительской спальне.       — Отец ни с кем не разговаривает. Какой толк просить? — с ходу призналась мама.       Вот для кого она старалась с ужином! Порхала над сыном, сдувала с него пылинки, не могла наглядеться. В последнее время они стали друг для друга голосами в телефонных трубках. Но мне вся эта ситуация с самого начала показалась подозрительной. Выдумка с лампочками, праздничный ужин, слишком обильный для одного Макса. И точно! Через двадцать минут в дверь вошел Костя — поменять лампочки. Вид у него был самый занимательный — побитый в прямом смысле. Рассеченная скула, роскошный синяк на левый глаз и прочие засохшие следы побоев. «Шрамы украшают мужчину» — полностью подходило к нему, так как даже с расписанной рожей он мог уложить любую даму в постель. Брат был похож на взъерошенного, растрепанного воробья, только что дравшегося из-за крошек с тощего стола. О внешнем виде сына мама промолчала, лишь нервно сглотнув.       В действительности, мама решила, пользуясь отлучкой папы, помирить сыновей. Для начала хотя бы их! А там дальше как масть ляжет, возможно, и папа поддастся уговорам и заговорит. Мы сидели вчетвером за столом, молча, в определенной последовательности: я, Макс, мама, Костя.       Мама по очереди расспрашивала каждого о трудовых буднях, но с Костей общалась больше. Братья отвечали неохотно и сухо, не смотря друг на друга. Максим пару раз попытался выскочить и удрать, но мама задерживала его, хватая за руку и усаживая, как ребенка, на место. Я отвлеклась, задумалась, да и просто устала, потому и не расслышала, с какой просьбой обратилась к Косте мать.       — Сейчас подам, — отозвался он, вставая как-то бочком. — Только вот не думал никогда, что в родном доме будет опасно поворачиваться задом!       Я не сдержалась и плеснула в лицо Кости соком, набросившись на него: «Ты отвратительное животное!» В один миг Костя очутился рядом со мной с перекосившимся от злости и вязкой жидкости лицом и зарычал. Из-за спины вырос Макс, схватив брата за грудки и заслоняя меня:       — Только тронь ее!       — Перед бабой своей будешь кулаками махать! Пусти, придурок!       Они сцепились в драке, но с протяжным воплем на колени перед сыновьями упала мама. Она, рыдая, возвела руки к ним и просипела:       — Я вас Христом Богом молю, остановитесь!       Братья замерли с идиотским выражением на лицах. Подзабыли, что драться на глазах у матери — перебор! Но сейчас, глядя на вставшую картину, я по-настоящему увидела, как сильно похожи друг на друга Костя и Макс — одна кровь и плоть, два упертых, любящих друг друга барана, не готовых уступить и бодающихся рогами.       Вместо подготовленного матерью стола перемирия, братья разбежались по своим углам.       — Помирила? — подколола я маму. — Ну и выдумщица, нашла, кого мирить!        Этим же вечером раздался тревожный звонок от снохи. Ира просила приехать и унять вдрызг пьяного мужа. Костя напился до беспамятства и рвался ехать облить бензином подъезд Макса и поджечь его.       — Господи, неужели он настолько ненавидит родного брата? — от услышанного мама еле стояла на ногах, что я вовремя подсунула под нее стул.       Папа бегом кинулся одеваться, хватаясь за голову. Через пятнадцать минут Ира перезвонила снова — Костя спит. Отбой.       Выяснилось, что Ира не все рассказала. Мне пришлось ей перезвонить, чувствуя, что некоторую информацию она преднамеренно укрывает от родителей.       После ссоры Костя напился. Стал размахивать руками, кричать, что брат предал его и ему придется личным примером доказывать всем, что он, Костя, не педик. На этих словах Ира рассмеялась, но как-то болезненно. Костя ненавидел брата, потому что теперь каждый будет тыкать в Макса пальцем и оскорблять! «Как он собирается дальше жить? Я же не смогу переломать все чужие пальцы? Олух, придурок, ненавижу, чем он только думал?» Брат хотел поехать к Максу и вылить следующее ведро оскорблений, однако Ира заявила ему: «Благодаря твоему пьяному базару о Максе теперь не знает только глухой! У него проблемы, а ты злорадствуешь!» На Костю новость, что кто-то узнал о Максе и угрожает ему, подействовала противоположным образом. В пьяном угаре он вовсе не подразумевал, что вещал иерихонской трубой с лестничной площадки. Залив горе парой рюмок алкоголя, Костя взялся порешить обидчиков брата.       А побои на лице — также результат очередной душераздирающей попойки. После работы он с исполнительным директором отправились в бар, где у Кости расплелся язык от выпитого. Сослуживец еще раз переспросил, подзабыв: «А кто педик?» Как говорится, за педика директор ответил. На следующий день Костю вызвал к себе генеральный директор. О дебоширстве брата стало известно всему отделу.       — Еще раз подобное повторится — сниму с должности начальника и отправлю в рядовые юристы.       Костя кивнул. А исполнительному директору пообещал, прежде тряхнув за грудки:       — Скажешь кому-нибудь — затрясу! И не потому, что я стесняюсь брата-педика, а потому что только я могу его так называть!       Хоть я и продолжала злиться на старшего брата, но в голове стали прокручиваться воспоминания из детства. Мой Костя, мой противный, мерзкий старший брат. Девчонки из моего класса сохли по нему: я училась в первом, а Костя уже оканчивал школу. Одаренный ростом и крепким телосложением, он выделялся среди ровесников еще и яркой харизмой, чрезмерной мужской энергией даже для семнадцатилетнего подростка. По переменам разгуливал с компашкой друзей, громко хохотал, сидел на подоконниках, курил прямо на крыльце школы, смачно выпуская кольца дыма, обожал физкультуру, завоевывая различные победы в спортивных соревнованиях. Школу Костя окончил хорошистом, без единой тройки, но и пятерок у него никогда не было. Меня, почти круглую отличницу, поражало, как моя четверка по математике равнялась его четверке? Если мне приходилось зубрить математические формулы, корпя над учебниками сутками, силком загоняя правила в голову, то брат вообще не шарил ни в геометрии, ни алгебре! Став старше, позволяя списывать одноклассникам домашку и контрольные, я догадалась, что и Костя был из числа списывальщиков. Тогда я представляла, как он жалобным голоском скулил соседке по парте помочь ему закрыть четверть с хорошими отметками! «Я бы никогда не дала списать ему!» — говорила я сама себе. Но я судила как младшая сестра, убирающая его разбросанное шмотье в комнате, мывшая за ним тарелки и кружки, стиравшая и гладившая рубашки перед его свиданками. А для одноклассниц брата было счастьем дать ему списать; ту, чью тетрадку выберет Костя, значит, он отметил своим вниманием. На уроках брат долго высидеть не мог, поднимал руку и просился выйти. Выходил из кабинета и топал в спортзал играть с тем классом, у которого была физкультура. Оставшийся в кабинете портфель подбирала та или иная одноклассница и с замиранием сердца держала сокровище в руках, чтобы отдать его Костеньке.       Такое поведение Кости меня возмущало, а еще больше я удивлялась: как ему не попадало от учителей? За прогулы, за несделанные домашние задания, за списывание? Как ему удавалось спустить все с рук?       Для маленькой школьницы учительницы в возрасте от двадцати до тридцати являли собой взрослых теток, требующих учиться хорошо. А для выпускника школы, для красавчика они были просто женщинами, видевшими в подростке будущего мужчину: сильного, мужественного, способного вскружить голову, мощного, сексуального, ненасытного. Я и понятия не имела, что мой придурок-брат был фантазией любой женщины в школе, что тогда было говорить об его университетских годах? Стоило припомнить их с Ирой свадьбу. Ее подружки, холостые и те, кто пришли с парнями, пускали слюни на жениха и воображали себя на месте невесты. Сейчас я смело могу заявить, что с каждой подружкой Костя уже переспал, и не раз, и, возможно, начал эстафету прямо со дня своего бракосочетания.       Его дурацкая привычка бросать рюкзак для тренировок посреди коридора меня раздражала. Я пинками загоняла рюкзак в комнату брата, перемешивая в одну смесь его содержимое. Доставить брату гадость было для меня превеликим удовольствием. «Ах ты маленькая нашкодившая дрянь!» — шипел он, наваливаясь на меня, прижимая своим сильным телом, и кусал. Или щекотал, пока я не заходилась в смехе, обливаясь слезами. Ребенком я была уверена, что брат меня не любит.       Прокрутив годы прошлого, я кое-что осознала. Скорее, до меня дошло, как дела обстояли на самом деле. Перед глазами стояла еще свежая сцена несостоявшейся драки братьев, как они сжимали друг друга, сверкали глазами, скрипели зубами, готовы были разорвать друг друга. Только сейчас я пожалела, что драка не состоялась. Мама напрасно пыталась примирить их вкусной едой, семейной болтовней и материнской заботой! От мамы в крови братьях ничего не было — они были копиями отца. Упертого, стоявшего на своем, непоколебимого, истинного главы семейства, который взял на себя ответственность за всех нас. Выпустив пар, покатавшись по полу, расчесав зудящие кулаки, братья бы рассмеялись и обнялись. Вот как выглядит мужской мир, где мужчины не умеют красиво говорить, как в кино. Они оба защищали семью, как их научил отец, как велел им с самого рождения. Костя обозлился не на брата-педика, а на те последствия, которые сулили младшему брату.       Да, ребенком я была уверена, что Костя меня не любит. В средних классах у девчонок росла грудь, а у меня росли надежды на нее. Один раз, возвращаясь домой после школы, за мной увязались одноклассники. Они шутили и смеялись, кричали «плоска, как доска». «У меня все есть», — в ответ кричала я. «Покажи», — восторженно обвивали они меня. Показывать никому ничего я не собиралась, собственно, нечего было демонстрировать. Шутили мальчишки уже зло, распуская языки до пошлых шуточек. Тогда я первая выловила грязь из лужи ладонью и запустила прямо в лобешник одному из ребят. Домой я вернулась вся в грязи. Костя хохотал до коликов в животе, он видел из окна, как мы обстреливались грязевыми снарядами: я и четверо мальчиков.       — Из-за чего? — спросил Костя.       — Не твое дело.       Я была рассержена, силилась сдержать слезы, но все-таки расплакалась и убежала в ванную комнату. Через день ко мне боялись подходить одноклассники, про грудь не вспоминали, даже боялись поднять на нее глаза. Я росла угловатым тощим ребенком, схожая фигурой на Макса; если бы не длинные волосы, то можно было принять за мальчика. Потому сильно удивилась, когда Костя зашел в мою спальню, сел напротив и, заикаясь на полуслове, прочитал братскую лекцию:       — Видишь ли, — начал он, задыхаясь, — для мужчины женская привлекательность первое дело.       — Чего?       — Ну формы говорю!       — Ты головой ударился?       — Я про то, что на сиськи мы только смотрим, но цепляет в девчонке другое. Этого я не могу объяснить.       — И не надо. Все равно я уродина.       Костя ласково засмеялся и назвал меня «дурочкой, а не уродиной».       Постоянно обитавшие в нашем доме друзья Кости, спортсмены, красавчики, женские любимчики, и ни один из них не обращал на меня внимания. Я крутилась у них на виду, но они отворачивались и не глядели в сторону сестры друга. Поначалу меня мужское невнимание задевало, обижало женскую гордость, так как у одноклассниц появлялись прыщавые дружки, с которыми они ходили за ручку, жались за крыльцом и тискались под лестницами. А у нас дома собирались красавчики, от которых захватывало дух, но им было все равно на меня. Долго на этот счет я не переживала, ни один из них мне тоже не нравился, такие же придурки, как и старший брат, — озабоченные маньяки!       К слову, о Костиных друзьях, было и еще кое-что. Костин, близко к лучшему, друг — Кирилл, на пять лет его младше, поступил на юридический следом за Костей. После специалитета парень продолжил обучение в аспирантуре и затем занялся преподаванием на кафедре гражданского права. Он вел семинарские занятия по части первой гражданского права. Вел он занятия и у моей группы. Одногруппницы переполошились, когда в аудиторию вошел обаятельный молодой человек. Кирилл Александрович уже привык к восторгу студенток, не робел, не краснел, по-преподавательски улыбался без намека на взаимность. В первый день знакомства с группой он зачитывал список присутствующих. Услышав свою фамилию, студенты вставали, и молодой препод кивал головой.       — Ксения Александровна Надеждина, — Кирилл произнес фамилию тихо, словно испугался прочитанного, и забегал глазами по аудитории. Я встала. Кирилл кивнул, и щеки залились румянцем.       После пары я хотела остаться и поговорить чуть ли не с лучшим другом брата. С человеком, который сжег в духовке мою куклу, с человеком, который ошивался вечерами в нашем доме, ходил на кухню пить, шарился в холодильнике, один раз решивший мне трудную задачу по математике. «У тебя красивые волосы», — как-то сказал он.       — Привет, — робко ответил Кирилл. — Не могу с тобой поговорить, нужно бежать на другую пару.       На семинарах Кирилл Александрович не спрашивал меня. Букву «Н» в списке присутствующих пропускал, полностью игнорировал мое присутствие, не афишируя, что мы знакомы с моих пеленок. Было странно делать вид, что нас ничего не связывало. Я видела Кирилла в одних трусах на озере, с мокрыми смешными волосами. Мужской компанией они прыгали с моста, разбивая воду гулким ударом и оставляя после себя множество кругов. Мы купались, а после он накинул мне на плечи свое сухое полотенце, сказав, что ему вовсе не холодно, и потом серьезно предложил научить меня плавать. Я согласилась, хоть и без того умела немного держаться на плаву, пока ноги доставали дна.       — Я научу там, где глубоко!       — Ладно.       Держась за его руку, мы заплыли дальше от берега. Он придерживал меня к себе, пока я не ощутила что-то твердое, уткнувшееся мне в бедро. Его лицо было близко с моим, руки покрепче сжали мою талию, мокрые волосы налипли ему на лоб, закрыв потемневшие глаза. В то время я была глупой дурой и ничего не поняла. Оторвавшись от парня, поплыла к берегу. Кирилл на некоторое время остался в воде.       Сидя на паре по гражданскому праву и рассматривая Кирилла Александровича, не могла представить нас парой: слишком разные, слишком далекие. Да и после он появлялся в нашем доме не так часто, а если и зависал, то, встретившись со мной, хмурился. В конце семестра перед зачетом на безымянном пальце правой руки Кирилла заблестело колечко. Я просто подошла поздравить Кирилла. Он кивнул мне и попросил подождать, пока студенты не разойдутся. Кирилл медленно собирал вещи в свою сумку, не поднимая головы. Я сидела на кромке парты, когда он приблизился и, мягко взяв мое лицо в ладони, поцеловал. Несмело, задыхаясь, почти благоговея. Положил мою руку себе на грудь, под пальцами я ощутила неровное сердцебиение, будто сдавать зачет нужно было ему, а не мне.       — Ничего не изменилось, — прошептал он.       — Ты же женат!       — Да, и очень люблю жену, но и тебя пальцем не трону, как и обещал.       — Кому обещал? Что обещал?       — Косте.       Я смутилась, оторвала руку от мужской горячей груди.       — Видишь ли, в то время у нас у всех было одно на уме. Я бы поступил так же, имея младшую сестру.       — А что сейчас у тебя на уме? Или снова нужно спрашивать разрешения у моего брата?       Кирилл улыбнулся, взял сумку и поторопил меня покинуть аудиторию. Я пошла первой, он сзади. Закрывая аудиторию, невнятно он пробормотал:       — Весь этот семестр я прожил как один день.       — Какой еще день?       — Тот, на озере. Представлял, что могло бы с нами случиться.              Тогда я разозлилась на Костю, что влез в не свое дело. Но сейчас я поняла, как он был прав. Брат, чувствуя в своих друзьях такую же слабину, как и в себе, не подпускал их ко мне. Костя наслаждался женщинами, но не позволял сделать этого со мной своим друзьям. Он защищал меня. Как и Максима.       Поздно вечером я решилась попросить прощения у брата, что облила его соком и назвала животным. Позвонить не отважилась, потому набрала сообщение: «извини».       «Отвали!» — мгновенно пришел ответ. Но тут же телефон пискнул вторично:       «Приходи к нам с Иркой».       «Ладно, с макаронником своим тоже».       «И голубых придурков тоже позови».       Я ответила ему самому позвать голубых придурков.       «Вот и позову!!!»       «Вот и позови!!!» — написала я. Максим        Я колесил по городу, сворачивая на незнакомые улицы, поворачивая обратно, двигаясь вперед и возвращаясь назад. Мной овладело безразличие: к еде, к питью, ко сну, ко всем телесным желаниям, к собственной боли. Все вокруг превратилось в прах. Как взрослый человек я понимал, что где-то среди молчаливых незнакомцев есть люди, проживающие жизнь хуже моей, но отчаяние с силой сдавливало голову и грудь, что, казалось, мир отвернулся только от меня. Так одиноко я не чувствовал себя никогда. И сам не понимая каким образом, оказался под окнами дома Влада. Услышав в домофон его густой голос, я как в бреду поднялся на нужный этаж и вошел в раскрытую дверь.       — У тебя есть выпить? — спросил я.       Влад оторопел, но одобрительно кивнул. Достал припасенную бутылку с неизвестной мне жидкостью, поболтал ею у меня перед носом и разлил по рюмкам.       — Хреново, да?       Мой вид ответил за меня. Я проследил, как Влад первым опрокинул рюмку. Прежде чем выпить, поморщился, как от рыбьего жира, одним глотком осушил рюмку и сощурился. Отвратительно! Я докатился до того, что заявился сюда в поисках собутыльника, желая напиться, дабы забыть последние дни. А может, последние годы или свою жизнь в целом? Понюхав жидкость, отдающую карамельными конфетами, я сглотнул слюну, которая острее алкоголя обожгла горло. Нет, мне никогда не нравилось пить, однозначно! Я отставил рюмку.       — Легче станет, — посоветовал Влад.       — Не станет. Я все равно на утро проснусь со старой проблемой.       Квартира Влада ничем не отличалась от моей. Тот же холостяцкий домострой: что нашел, то надел, что нашел, то и съел. У меня, правда, есть плотные шторы и мягкая кровать, а у Влада почти голые окна из старых деревянных рам и с москитными сетками на форточках, да раскидной диван, на который я со скрипом уселся. Немного попрыгав на скрипучих пружинах, засмеялся. Влад, пристроившись на полу, как когда-то в дни его ночлега у меня устраивался я, развлекал весьма не веселыми историями, отхлебывая из горла бутылки. Мне выпить он уже не предлагал.       Снизив голос, он осторожно сказал:       — Я с Костяном виделся.       — И?       Влад поковырял этикетку бутылки, глотнул.       — Он начал о тебе говорить, мол, поссорились. А у самого вид, как у побитой собаки, да и сам он в руках себя не держит. Как бы у него самого проблемы не начались.       — Пожалел лучшего друга?       Я тоже сполз вниз. Надоело смотреть сверху вниз.       — Пожалел. Только тебя! Взял и сказал ему: знаю о тебе и об Артеме, дружим, при мне они давно не скрываются.       Влад изложил состояние брата как близкое к помешательству. И сам Влад также счел, что Костя не справляется с ужасной мыслью, ему стыдно за меня, я запятнал его имя, имя отца.       — По правде говоря, я ошибся. Костя обижен, — добавил он.       — Обижен? Чем же я его обидел?       — Что молчал и скрывал от него. Изначально усомнился в нем, как в брате, как в друге. Поговори с ним, пойди навстречу, сделай шаг первым к примирению.       Я был слишком мягким человеком с близкими. Многое прощал, много спускал с рук: обиды, колкости, замечания. Простил Влада и подпустил его к себе, а теперь и вовсе находился в сантиметре от него. Слушал, как мужчина, презирающий мою любовь, помогает мне наладить отношения в семье, подсказывает, как вернуть взаимопонимание с братом. «Пока не готов, еще слишком больно», — ответил я. Да, слишком рано идти на перемирие, когда вокруг бушует ураган. Я и сам взрывался по пустякам от малейшей искры. Бедный Артем! Как он только терпит все это? Я всю жизнь прожил в толстой скорлупе, а когда расковырял трещинку, и в глаза забил яркий свет, испугался до дрожи, схватился за голову и принялся замаскировывать трещину, которая расползалась шире по чужой воле. Я вел себя как жалкий трус, срываясь на любимых людях. Как я мог поступить так бесчеловечно с Артемом, обвинив его в своей жалости к самому себе? Почему? А все потому, что близких легче оскорбить, бросить им в лицо страшные слова, чем поставить на место соседку-идиотку или любого другого обидчика, задыхающегося в зависти и злости. Может, и на сцене я не всем нравлюсь? И что с того? Разве меня это волновало когда-нибудь? Я делал то, что любил и считал нужным. Тогда почему кто-то имеет право обсуждать мой выбор? Я с ужасом представил, как сейчас впопыхах после ссоры Артем собирает вещи, вызывает такси и уезжает. Закрыв глаза, я сжался, как от недавнего нервного приступа.       — Я лучше пойду, — предпринял попытку подняться я, но Влад накрыл мою ладонь своей и удержал, заглядывая в глаза. От его взгляда у меня внутри все похолодело, и я остался.        Влад прикончил больше полбутылки.       — У меня тоже новости, — ухмыльнулся он. — Бывшая ребенка ждет.       — Как ты узнал?       — Птичка принесла на хвосте.       — А вы с ней детей не хотели?       Он снова ухмыльнулся, отпивая глоток:       — Со мной она не хотела. Я просил ребенка.       Я видел, как Влад общался с детьми на детской площадке. Из него бы вышел хороший отец, настоящий. О таких папах мечтают мальчики, когда во всем вторят отцу. Но у его жены должна была родиться девочка. «Дочка еще лучше», — сказал он. Сын или дочь, Владу было без разницы, он мечтал о маленьком теплом комочке, ради которого бы он жил. «А лучше, когда и сын, и дочь. Как у вас в семье, в общем».       — А ты хочешь детей? — неожиданно спросил он.       Я почувствовал, как по волосам провела невидимая леденящая рука, и сердце замерло.       — Давай не будем об этом.       — Мы же просто делимся друг с другом. — Влад совсем близко приблизился ко мне, от его дыхания меня обожгло горячей волной, а по спине пробежал холодок. — Хотел бы?       — Естественно, — я вздохнул и отвел взгляд в сторону. — Я часто об этом думаю, но даже представить не могу, что такое может случиться.       — А Артем хочет?       Я запнулся на ответе. Артем сам, как маленький ребенок, будто вчера на свет народившийся. Я поражался тому, как Артем словно не видел, какой мрак покрывает нас. Как люди его ненавидят, как презирают его общество, готовы уничтожить его работы, узнав о сексуальности, боятся прикасаться к вещам, до которых он незадолго дотрагивался. Мы часто ссорились на этой почве. Завидев в его глазах огонек надежды, я паниковал, ходил кругами по комнате, с ужасом соображая, с кем связал жизнь. Как можно быть таким слепым и не замечать людских мерзостей?       — Я хочу кое-что проверить, можно? — спросил Влад, почти склоняясь надо мной. Я безразлично пожал плечами. Влад отхлебнул из бутылки и прижался губами к моим. Я ощутил лишь их жар, какими горячими и настойчивыми они были. И так же быстро он оставил меня вбирать свой вкус. Я не мог даже пошевелиться, все закружилось и завертелось, будто пьян был я, а не он.       — Что это было?       — Давно хотел это сделать. Мне нравятся твои губы, будто карандашом очерчены.       — Только мои губы тебе нравятся или еще чьи-то?       — Твои, — он откинулся на пол и продолжил говорить с потолком. — Но ты не подумай ничего такого, я так, для себя.       Влад переключился на другие темы, больше волнующие его. О поцелуе он моментально забыл. Допил бутылку. И я немного расслабился: будто все плохое осталось позади, вне этих стен, вне нас двоих. Мы смеялись и вспоминали забавные моменты из детства, юности, лежа, почти вплотную, голова к голове. Я знал, что этого не должно было никогда случиться, но я опустил ладонь на его пальцы и слегка сжал. Влад не сопротивлялся, а, напротив, ответил мне тем же. Мы одновременно повернулись друг к другу и сцепились голодными губами. Дико, яростно, страстно. От Влада крепко несло алкоголем, и это должно было меня остановить — он пьян и вряд ли соображает, что делает. Возможно, представляет на моем месте бывшую или профессоршу, но от его грубых ласк снесло голову, от того, как он прижал собой к полу. От нестерпимого желания я прогнулся к нему навстречу, подаваясь бедрами к его. Перевернув Влада на спину, завел его нетерпеливые руки над головой, целуя в другие, чужие, губы, гладя по широким и крепким рукам, запястьям…       Странно, но этого хватило, чтобы усмирить мое желание. Я осел на пятки и оглядел Влада, бормотавшего бессвязные звуки, просящего вернуться к нему. Пока я одевался, он задремал, и я самонадеянно понадеялся, что на утро он ничего не вспомнит, ведь так будет лучше для всех. Оставив свет в комнате включенным, я затворил за собой дверь.              Света в окнах не было. Был поздний час, и Артем мог уже спать. Хотя после ссоры представить его мирно спящим было невозможно. Мимо лифта я помчался по лестнице, перемахивая через несколько ступенек подряд. Дернув ручку двери и столкнувшись с темнотой, я испугался и в нерешительности не сразу вошел. Если его там нет, то все пропало.       — Тем? — позвал я.       Из темной комнаты донесся его голос:       — Я не сплю.       С души словно камень слетел, я кинулся к нему.       — Ты только свет не включай, — попросил он.       В комнате было чересчур темно, шторы плотно закрывали окно и не пропускали лунный свет, но я все равно видел очертания его тела на кровати, даже то, что одеяло было натянуто до подбородка. Я прилег рядом, положив голову к нему на бедра, а руками обняв за ноги. Потерся щекой о мягкую ткань постельного, втянул любимый запах. От Артема всегда пахло необыкновенно, ни один человек не источал подобный аромат: смесь туалетной воды, краски, растворителя, штукатурки. Сейчас к дополнению прибивался запах геля для душа. Сколько раз втихушку я использовал его туалетную воду? Я тихо улыбнулся своим подсчетам. Сладко-горьковатый с мятными нотками аромат. Пропитанная этим запахом одежда Артема смешивалась с моей. Мне нравилось ощущать его присутствие рядом с собой всегда.       Тонкие пальцы проникли в мои густые волосы и ласково перебирали пряди, массировали кожу.       — Прости меня. Ты не виноват. Я просто очень устал от происходящего, — пробормотал я, утыкаясь лицом в Артема       — Я все понимаю, оттого и не злюсь. Потерпи, скоро все закончится. Надоест, наскучит, и они забудут о нас.       — Может, ты и прав.       Я потянулся к Артему. В темноте найдя его губы, кончиком языка очертил их контур, слегка прикусил за нижнюю губу. Как мне не хватало их! Я продолжил терзать Артема, но почувствовал на языке легкий привкус крови. Артем немного напрягся, сжал рот, но не отстранился, прижимая к себе теснее. Тогда я откинул одеяло, чтобы ощутить его тело полностью. Кровь стучала в висках, сердце просилось наружу, я не мог насытиться им — теплой кожей, его шепотом, его запахом, его руками. Я хотел вобрать его в себя целиком, без остатка. Мои руки проскользнули под нагретую футболку, выгнули гибкую спину, коснулись острых плеч. Артем задержал дыхание, когда я прокладывал дорожку из поцелуев от уха до ключицы. Он сдавленно застонал, что было на него не похоже. Я сильнее сдавил его в объятиях.       Вдруг Артем внезапно вжался в себя и инстинктивно закрылся руками от меня, закашлялся.       — Я сделал тебе больно?       — Нет-нет, — сквозь кашель ответил он и снова притянул меня к себе, завлекая поцелуем. Я опять почувствовал вкус крови.       Чтобы больше не теряться в догадках, несмотря на его мольбы, я включил ночник. Свет разбил темноту, а Артем прикрыл лицо ладонью. Наверное, я побледнел, потому что кровь от лица отхлынула, спину обдало холодом, меня охватил липкий ужас. Схватив ладонь Артема, я отвел ее от его лица. Вот откуда был привкус крови! Нижняя губа рассечена, на правой скуле широкий кровоподтек, рассечена бровь. На плечах синие с красными прожилками огромные синяки. Я потерял дар речи, не мог и слова молвить. Лишь молча, не обращая внимания на открытое сопротивление, стянул с него футболку. Я ахнул: нежную кожу уродовали безобразные кровоподтеки, тянущиеся по ребрам, под ними, вдоль. Первой мыслью стало: Костя был здесь. Сознание отказывалось верить в происходящее, я словно сам на своей шкуре ощутил все удары, пинки и всю ненависть, излившуюся на бедное тело.       — Кто это сделал? Когда это случилось?       Артем поморщился, пряча под футболкой побои. Нехотя протянул:       — Я выходил в магазин вечером. Кофе закончился. Уже в дверях подъезда столкнулся с компанией.       Я соскочил с постели. Голову разрывало от непонимания, из груди рвались рыдания, рык. Я кричал, громил все кругом, изрыгал проклятия. Я не понимал, чем же так провинился перед Богом, Вселенной, что они позволили совершить это с Артемом. Если виноват я, то почему Бог не наказывает меня, а причиняет боль самому хрупкому и беззащитному существу? Я ничего не видел перед собой — глаза застелило яростью и злостью. Я задыхался от безнадежности ходить кругами по комнате и не иметь права защитить любимого человека. Твердил, что убью тех, кто посмел совершить этот гадкий поступок. Артем же умолял успокоиться, взять себя в руки, хватал меня за ладони, целовал и как сумасшедший уверял, что скоро все закончится.       — Все закончится тогда, когда кто-нибудь умрет, да? Ты слышишь себя?       — Они лишь дети!       — Дети? — рявкнул я. — Дети? Это, по-твоему, детские шалости? — Я схватил его за подбородок, впиваясь пальцами и причиняя новую боль. Он смотрел не моргая. Чистый взгляд небесного цвета без страха и печали. Я пристально вглядывался в его глаза, ища в них ответ на свой вопрос: как можно быть таким идиотом, чтобы защищать людей, избивших тебя? Меня затрясло. Сдавливая его шею, я прошипел: — Это были дети?       — Подростки, — спокойным тоном ответил Артем. — Лет шестнадцати, семнадцати. И ты им ничего не сделаешь, я не позволю. И если соберешься обращаться в полицию…       — Заткнись! Заткнись! Заткнись! — заорал я, не беспокоясь о сне соседки снизу. — Закрой рот!       Вдавив в основание кровати, я сдавливал его горло своими собственными руками, сдавливал обезображенное руками уличных подонков лицо. Во мне силой резанулось острое желание начать бить этого глупого упертого парня, выбить из него детство, засевшее глубоко в нем, размозжить голову, хлестать по щекам, пока он не придет в себя. А может, и убить его раньше, чем это сделают другие более жестоким способом? Лучше я сам сделаю это, чем подарю радость посторонним! Артем что-то шептал, лепетал одними губами, но взгляд оставался непроницаемым, беспрекословным. Я его не слышал от закипающей во мне злобы и гнева, скрежетал зубами и без умолку повторял в его красивый рот: «Замолчи, замолчи, замолчи!» А потом остервенело кинулся осыпать лицо Артема поцелуями, каждую ссадину, шею, там, где сжимались мои пальцы, оставляя отметины. Продолжил залечивать губами все жуткие кровоподтеки на груди и животе. Прикасаясь к ним, я вздрагивал, как от собственной боли. Если можно было бы забрать его страдания себе, я бы забрал все до последней трещинки на коже! Я не стыдился слез, капающих на его горячую грудь и живот, тех слез, которые текли по моим щекам. Когда Артему причиняли мучения, я валялся на полу в квартире Влада и чуть не занялся сексом с ним, негодовал на жизнь, раздевал чужого мужчину, прижимал его к себе и не мог остановиться, в то время как Артем корчился в грязной парадной подъезда от пинков и унижений. Я упивался разгоряченным алкоголем дыханием Влада, собирал языком карамельное послевкусие его губ, а Артем, прижавшись щекой к испачканному бетонному полу, вдыхал потных, обдолбанных, пьяных подонков. Я не пропускал ни сантиметра, ни кусочка тела Артема, только бы впитать его боль, абсолютно не замечая, что уже рыдал и колотился крупной дрожью. Мне было плевать на себя.       Опомнился я только тогда, когда Артем притянул меня к себе и дал вволю разрыдаться на его груди. Он помог мне прилечь, устроил рядом с собой.       — Не выключай ночник, — попросил я, когда Артем протянул руку к тумбочке. — Пусть всю ночь горит.       И не скрывая, честно признался, что боюсь темноты, именно сейчас. Что стоит выключить свет, как из тьмы вылезет чудовище и утащит нас. Я прижимался к тонкому худому телу Артема в поисках защиты, оплел его руками и ногами, чтобы никогда не потерять, не отпустить. Я думал, что Артем слеп и глуп, а вышло все как раз наоборот. Глупцом оказался снова я. Он никогда не скрывал своей натуры, жил с открытым сердцем и душой, шел навстречу миру, а я прятался и таился. Сколько раз Артему приходилось терпеть унижения, плевки в душу, общественные пощечины? Сколько? Выдержал бы я? Нет, я бы не смог. А Артем не оскалился, не озлобился. Он открывает шторы и с надеждой ждет рождения нового дня, в его сердце до сих пор живет вера. Как я мог сразу не догадаться? Ведь, если бы припомнил его рассказ, как он подслушивал мои занятия в музыкальной школе, прибегал под двери школьной аудитории, сперва стерпев насмешки ребят. Его картины, его работы — в них нет злости, ненависти, они дышат свободой, любовью, солнцем, небом его глаз. Его любовь терпит, милосердствует, жалеет.        Я прислушивался к его равномерному дыханию, впадал в дрему, но пугливо просыпался и искал его губы, чтобы удостовериться, что он со мной — не ушел и не бросил меня. На мгновение мне показалось, будто погас свет и комнату заволокло мраком. Из дальнего угла послышалось сопение и рычание, что-то мелькнуло. Я испугался. Кто-то к нам приближался. Из темноты вышел мужчина, сверкая зелеными глазами. Я сразу же узнал в нем Влада. Он медленно двигался, хитро улыбаясь. Сгреб в мощный кулак мои волосы на макушке и потащил за собой. «Нет! Нет! Нет!» — застонал я и открыл глаза. Артем уже целовал меня, успокаивая от ночного кошмара.              Когда Костя появился в дверном проеме, я остолбенел. Брат, абсолютно трезвый, как стеклышко, переминался с ноги на ногу, не проходя в квартиру и не уходя назад на лестницу. Мы оба молчали и заискивали глазами в надежде, что кто-нибудь заговорит первым.       — Проходи, — пропустил его я. Опустив низко голову, Костя прошмыгнул мимо меня. На языке вертелись обидные слова «береги задницу» или что-нибудь в этом роде, но я воздержался. Цели визита я не знал, и потому, опасаясь всех возможных последствий, занял защитную позу, но в то же время и удобную для нападения. Костя выглядел хреново, не лучше, чем я, если не хуже. Он разулся и прошел в комнату. Артем тут же подскочил на ноги, громко звякнув стулом и уже специально пряча рисунки.        Костя расхаживал по комнате, терся и мялся, но молчал, окидывал взглядом меня и Артема, кряхтел и прочищал горло, но заговорить не решался.       — Присядь, что ли? — выдавил я из себя.       Костя осмотрелся, презрительно глянул на меня, на лице отобразилась гримаса отвращения, которую брат даже не попытался скрыть.       — Спасибо, я лучше постою.       Конечно, тонкий намек я понял. Мы же с Артемом не только круглосуточно трахаемся, но и используем при этом все домашние предметы, все поверхности, осквернили каждый уголок святой однушки. Я ухмыльнулся. В ответ Костя хмыкнул. Мы испепеляли друг друга взглядами. Я сложил руки на груди, ожидая продолжения, но вместо следующей порции издевки, быстро шагнув к Артему, Костя хватанул его за подбородок и направил на свет, чтобы было лучше видно. Меня поразили те твердость и уверенность, с которыми брат дотронулся до Артема, он очерчивал пальцами ссадины, проверяя в каких местах боль чувствовалась острее. Дернувшись, Артем пальцами тронул пальцы брата, Костя не пошевелился, но резко обернулся в мою сторону и гневно спросил:       — Кто это сделал?       — Дети, — усмехнувшись, ответил я. Костя удивленно вскинул бровь. — Лучше спроси у него!       Освобождая лицо из больших ладоней брата, Артем скривился, потоптался немного на месте, однако под нашим давлением все-таки признал:       — Пьяная компания подростков.       — Вот суки! В полицию заявляли? — поинтересовался брат, сузив глаза.       — Нет, и не буду. Ни к чему это. Я все равно никого не запомнил, да и лишний раз встречаться с ними в отделении не хочу. С пьяных спроса нет, наверняка они сами пожалели, что натворили.       Костя отреагировал на позицию Артема точно так же, как и я, — сплошное непонимание и негодование. Брат бы так не оставил: выследил тех подонков и надавал по шее, чтоб знали — на одну силу всегда найдется другая. Я лишь пожал плечами.       -Ну ладно, он придурок, — Костя пальцем ткнул в Артема, — но ты-то какого хрена не позаботился?       Внутри у меня потеплело. «Ты не позаботился». В голосе брата звучал упрек мне, как ответственному не просто за кого-то случайного, а за самого близкого. Он как бы сказал: «Почему ты не защитил семью?» И был прав, но от того, что Костя пусть и неосознанно, но впустил Артема в свой круг, наш семейный круг, мне стало невероятно хорошо.       — Я бы сделал, да он висит на мне, как липучка. Ни на шаг не отпускает, боюсь, как бы шпионить за мной не стал.       Артем густо покраснел и потер побитую скулу, морщась от боли.       — Я, вообще-то, чего пришел, — встрял брат, заливаясь краской пуще Артема и стягивая волосы на затылке. — Вы, это, приходите к нам. Я хотел позвонить сначала, но решил, что прямо сказать будет правильнее.       — К вам — это куда? — подразнил его я, прекрасно понимая, о чем он, но все же хотелось услышать фразу полностью без межстрочного смысла.       — К нам с Иркой!!!       — Хорошо, мы подумаем, — с улыбкой ответил я под сверлящим взглядом брата, но тут же добавил вторую — обещающую.              Прежде чем собраться у брата, я уговорил его вспомнить, кто я и чем занимаюсь, и раз уж взялся за перемирие, то делай дело как полагается. Скрипя зубами, Костя поддался и вырвал из моих рук билеты. «Вот это я тебе точно никогда не прощу!» — процедил он.        Я никогда не испытывал такой радости, близко к щенячьей, практически не контролируемой, когда подсматривал за одиннадцатым рядом. Несколько раз вид перегородила копна пышных волос, Пьеро тоже вглядывался в зал, плохо видя, что там происходит. Он чертыхался и щурил глаза, фиксируясь на одиннадцатом ряде. Со стороны мы казались ненормальными взрослыми мужиками, по очереди рассматривающие зрителей в щель плотной ткани. Кто-то мимоходом кинул в нас: «Маньяки!» Я рассмеялся, а Пьеро выругался.       — Почему одиннадцатый? Неужели нельзя ближе сидеть, я же ничего не вижу!       — Она упертая!       — Как ты! — Пьеро упорно продолжал высматривать «жертву».       — Как все мы, как вся наша семья, — я похлопал его по плечу, по братскому плечу.              За ужином Костя, как всегда, вспомнил о здоровье.       — Надо перекурить. Кто со мной?       Он требовательно обвел взглядом всю мужскую компанию: Артем и Пьеро отрицательно помотали головой. Я и сестра сдерживали смех.       — Что за долбаная семейка? Ни пить, ни курить! Праведники и святоши собрались, я погляжу! Все люди, как люди, один я, как хрен на блюде!       Костя две или три минуты занудствовал, пока все не разразились диким хохотом. «Долбаная», но семейка, про себя отметил я. Мне стало жгуче совестно перед братом. Оказалось, я столько лет провел в слепом неведении, ошибочно полагаясь на собственное чутье, которое меня так подвело. Никакого отвращения Костя к Артему и «макароннику» Пьеро не испытывал, а злился исключительно на меня. Я вышел к нему на лоджию, где брат одиноко курил сигарету и пускал едкий дым в открытое окно. Мне неистово захотелось налететь на него сзади и сжать в объятиях, сильного, смелого, дурного, не разбирающегося в женщинах, жившего по зову плоти, родного, старшего, любимого, совсем не мудрого. Но ограничился толчком в его плечо. Костя повернул голову и пристально поглядел на меня. Запустил пальцы в мои волосы и притянул к себе, соединяя наши лбы, сухие и горячие. Я впился в него и до хруста сжал.       — Ты же знаешь… Я за вас… — голос брата осип. Костя отстранился, часто заморгал и потер глаза пальцами. — Сука, дым едкий!              Свои выходные я проводил в нежилом помещении будущего ресторана: чем мог, помогал Артему. В одном месте на стенке рядом с выходом он позволил мне раскрасить готовый шаблон цветочного листка. Я протрудился над ним весь день, стирая пот со лба и теребя кисточку в липких пальцах. Осторожно выводил линии и узоры, боясь выскочить за указанные границы, и в конце концов признал, что мои великолепные пальцы-пианиста, которые я берег смолоду, выросли вовсе не из того места. Артем расхохотался, увидев шедевр, но убирать не стал.       — Ты так и оставишь? Это же позорище!       — Не всему же быть идеальным! Знаешь, я тут подумал, — Артем отложил свою кисть и приблизился ко мне совсем близко, обняв за талию. — Идеально или неидеально, все это не имеет никакого смысла. Как можно понять, что твой листок некрасив? Кто определяет, что заранее будет красивым и правильным, а что будет уродливым и неверным? Один листок такой, вот этот другой. Скорее, это говорит о разнообразии, нежели о каноне. А его изъяны, наоборот, делают твой лист особенным, отличным от остальных.       — Ты хочешь сказать, что в каждом правиле есть исключения?       — Вроде того. Или как в каждом из нас свои недостатки и достоинства. — Он лукаво улыбнулся и пропустил руки под мою футболку. — Как думаешь, я полюбил тебя за достоинства или за недостатки?       — За достоинства, — я тоже улыбнулся, но через силу, потому что рука Артема легла на мой ремень.       — Не угадал. Влюбился за достоинства, а полюбил за недостатки. Любить за одни плюсы это правильно, а любить за минусы — это навсегда, до самого конца.       — Что-то я совсем не понимаю, — пробормотал я, послушно задирая руки и позволяя стащить с себя футболку. От того, что собирался сделать Артем в том месте, где мне не разрешалось даже об этом думать, кровь застучала в висках, и перехватило дыхание. — К чему ты клонишь?       — Хватит правил, — Артем потащил меня на себя.              Зазвонил телефон, рукой я нащупал его в кармане джинсов где-то под коленкой. Перевалившись через Артема, все-таки сумел выудить его из кармана. На экране мерцало одно слово, имя звонившего. Я смотрел на экран и не верил собственным глазам, в то время как телефон, казалось, нагревался в ладони и прожигал ее адским огнем. Нужно было принять решение: ответить или проигнорировать. Доли секунды я боролся со страхом.       — Завязывай дурить, возвращайся домой, — мягко сказал отец.       Я не мог ответить, ощущал лишь, как дрожит нижняя губа, как у маленького ребенка, готового расплакаться.       — Я люблю тебя, пап, — прошептал я.       Отец молчал, в трубке раздавалось его прерывистое тяжелое дыхание. Я ждал его ответа вечность. Артем пристроился сзади, обнимая и сцепляя пальцы замком у меня на животе. Он уткнулся мне в шею. «Чтобы ни сказал твой отец — я всегда рядом с тобой и разделю все что угодно».       — Пап?       Молчание.       — Я такой, какой есть. Я не изменюсь. — Затараторил я.       — Сынок, — наконец, произнес он. Но очень тихо и подавленно. — Сынок, ты, главное, возвращайся.