Музыка перемен

Ксения       Третьего декабря, в день юриста, я предстала перед коллективом театра.       Худрук, по-отечески обнимая меня и разбавляя официальную речь шутками, знакомил нас, старых знакомых. Конечно, я была знакома со многими уже давно, с первого рабочего дня брата, и это обстоятельство усиливало всеобщий дружелюбный смех.       Если смотреть по вертикали: мое положение нисколько не улучшилось — с места бесплатного помощника прокуратуры я перешла на место платного помощника театра. Но для меня эти перемены были равносильны перевороту мира с ног на голову. Пусть отец и посмеивался, что таскать артистам костюмы, гладить наряды, пришивать пуговицы и заниматься прочей ерундой, которой, по обыкновению, занимаются одинокие старухи на пенсии, самое «замечательное» занятие для молодой девушки с двумя дипломами юридического факультета.       — Посмею тебя поправить! — подняв указательный палец вверх, возразила я отцу. — Один диплом у меня имеется, до второго меня разделяют экзамен и защита! Прошу не приписывать мне тех достоинств, которые я не приобрела.       Отец нахмурил лоб и скопировал мой жест с указательным пальцем. Высокопарным тоном заключил:       — Посмею взять ремень и отходить Вас по одному месту!       Из чего стало ясно, право за насмешками осталось за ним. Теперь же отца, с его слов, окружали попрошайки и побирушки. Почему-то попрошайка-брат был значительно выше рангом побирушки-меня.       — Тот хоть вымаливает подаяние, канючит и канючит за свое нытье со сцены, а ты будешь бегать за попрошайками и подбирать их крошки.       Обиднее всего шутил Костя, называя меня и Макса бременскими музыкантами. На звук сигнала входящего звонка от «бременских музыкантов» он установил музыку из соответствующего мультфильма и просто млел, когда звучала мелодия. Он взял за правило напевать ее в моем присутствии.       — Когда свалишь из дома в свою квартиру? — злилась я, пиная его сумку. — Достал всех! Найди себе уже какую-нибудь подружку!        Костя лишь громче выкрикивал слова.       — Тебе на ухо медведь наступил: ни слуха, ни голоса! Даже в бременские музыканты не годишься! И, прости, я бы тебе и копеечки в переходе не подала!       Тем же вечером, прежде чем сесть за стол ужинать, он мне в пустую тарелку насыпал мелочью двадцать рублей, разводя руками:       — Чем могу — тем и помогаю!              Утром мы с Костей вместе совершили новый путь. Теперь уже до театра. Костя заехал и за Максимом, опять не рискнувшего сесть за руль.       — Ты же сказал, что все прекратилось?       — Не знаю, Костя. Мне кажется, я больше никогда не вернусь к обыкновенной жизни. Во мне с каждым днем остается все меньше сил, я устал верить и ждать, что все наладится.       Максим безразлично смотрел в автомобильное окошко. Он сильно похудел и потерял былую красоту. Вернее, она потухла. Не светились глаза, не искрилась улыбка, его голос стал тихим и пустым. Он комкал в пальцах шапку, и движения носили истеричный характер. Если бы здесь присутствовал Пьеро, он бы своим уверенным тоном убедил брата, что все будет хорошо, и Максим поверил бы.       Ко всем злым шуткам Кости и отца про бродяжек я относилась спокойно, с легкой иронией. Злилась больше на их многократность и порой неуместное исполнение. Я знала, как папа любит меня и братьев; знала, как Костя любит меня и Макса.       Костя всегда заезжал к брату: утром или после работы. Однажды он спросил меня, не совершит ли Максим ошибку, сделав с собой что-нибудь. В его голосе звучал настоящий страх за жизнь брата, потому он и возился с ним как с ребенком. Я же точно знала, Максим обожает жизнь, и это временные неприятности, с которыми он определенно справится, главное, быть с ним рядом. Но на Максима подобные шутки производили обратный эффект. Эмоционально он превращался в попрошайку. Мысль, что он никогда не вернется на сцену и вообще не сможет петь, давила на него. Он не воспринимал шуточные высказывания за шутки, а принимал их как будущую данность, и близко к сердцу, отчего сильнее замыкался и уходил в себя. Я пыталась разговаривать с Костей и папой и просила насчет Макса больше так не шутить. Ему больно, он распадается от слов на крупинки, которые после тяжело собирать воедино. Отец обещал не повторяться, но время от времени все-таки проскакивало обидное слово, хоть он переживал за сына не меньше самого Макса. И Костя находил в своих глуповатых шутках поддержку:       — Я же любя! — серьезно говорил он мне. — Я и не думал, что Макс обидится на бременских музыкантов.       Вчера Костя сидел с ногами на моем письменном столе и ковырял пальцем пластмассовый плафон настольной лампы.       Я не обращала внимания на Костю, потому что больше всего меня занимала сегодняшняя встреча с коллективом театра, в частности встреча с Пьеро. От встречи с его холодным взглядом меня прошибало потом и дрожью. Вдруг не простит? Вдруг его сердце не оттает? Вдруг я не смогу доказать ему, как он безгранично дорог мне, только он? Мысленно я вела с ним вымышленный диалог, наперед продумывала вопросы и ответы, в которых Пьеро либо отказывался от меня, либо прощал. Зная свою растерянность в таких делах, я составляла четкий план поведения: как говорить с ним, в каком тоне, как смотреть.       — Почему просто не извинишься? И дело кончено. — Спросил Костя, проковыряв в плафоне дырку.       — Во-первых, мне стыдно за мое поведение и за обвинения. Это не просто там какой-то стыд, мне так хреново, что тошнит от самой себя. Во-вторых, я боюсь ему звонить. Просто боюсь. У меня немеет язык и колотится сердце во рту. Боюсь, что ляпну опять не то.       Когда из плафона на стол посыпалась труха, Костя с фырканьем и пренебрежением отодвинул его в сторону:       — Может, с Артемом поговорить?       — Насчет чего?       — Насчет Макса. Рассказать, как он мучается. Это же не по-человечески.       — То есть на данную минуту тебя больше беспокоит ситуация с Максом, чем со мной?       Брат снова придвинул лампу и принялся ковырять в другом месте. Я себе напомнила, что весной ему исполнится тридцать пять.       — Не знаю. Смотрю на Максима, а подлецом чувствую себя. Будто я спал с тем парнем.       Я подавила короткий смешок. Если бы Костя знал, кто является тем парнем, то не отождествлял бы себя с братом.       — Тебе твоих любовниц мало?       — Не начинай, а!       Он гневно оттолкнул лампу, виня ее за свои грехи, и спустил длинные ноги со стола.              Присутствие Максима мне придавало уверенности и успокаивало нервную дрожь. Пока худрук веселил присутствующих, мои глаза блуждали по толпе. Среди людей я не находила Пьеро. Должно быть, у него выходной сегодня. Этот факт меня одновременно расстроил и обрадовал. Однако в дальнем и темном углу я все-таки приметила его.       Пьеро был похож на серую тень кардинала. Стоял в сторонке от всего коллектива, прислонившись плечом к какой-то жутко-страшной и непонятной декорации. Я так и не припомнила — из какого спектакля она? Поблескивал стеклами новой оправы, держал руки, скрещенными на груди, и плотнее стягивал губы. Наверняка про себя цокал, когда худрук нахваливал меня и просил всех любить и не обижать меня. Если бы в этот момент к Пьеро присоединилась пара или тройка мужчин, так же таинственно-мрачно выглядевших, то можно было смело заявить: готовится переворот или заговор против худрука.       Меня провели по всем отделениям театра и кратко объяснили обязанности. В сущности, отец был прав. Разносить костюмы, пришивать пуговицы и штопать дырки, гладить костюмы и быть всегда на подхвате. Хоть я и прекрасно ориентировалась по зданию театра, от рассеянности и переживаний, вызванных первым, именно рабочим, днем, я несколько раз заблудилась в коридорах, свернула не на ту лестницу, вошла не в ту дверь. Но, несмотря на все оплошности, ощущала себя на месте, в своей тарелке и попросту нужной.       Что касается Пьеро, то он не замечал меня. Обходил стороной, как кусок лишней декорации. В эти минуты у него на лице отражался сверхзанятой вид. Нет, он не просто шел по коридору, а спешил на важное задание мирового уровня, в то время как мой отрепетированный диалог и план рушились. Я молча стояла под изображением эвакуационного плана и, как рыба, хватала воздух ртом. Весь первый день мы оба молчали. И только под вечер, когда все расходились, я осмелилась и пошла ему навстречу.       Пьеро закопошился у выхода. Я подошла сзади и, изобразив умилительную улыбку, поздоровалась с ним (в конце дня). Он окинул меня изумленным взглядом и высокомерно приподнял одну бровь, не обронив ни слова. На мгновенье я оцепенела и после отступила назад, пропуская его вперед в двери. К такому жизнь меня не готовила — полного безразличия к себе я не ожидала.                     На следующий день перед выступлением я разносила отглаженные костюмы по гримеркам артистов. С костюмом Флористана возникли особые сложности. Руки тряслись, пальцы не слушались, ведь это костюм Пьеро, и я боялась даже дышать над ним.       Перед дверью его гримерки я на секунду остановилась перевести дух. Несмело постучала. Он дверь не открыл. Я постучала повторно — ничего не произошло. У меня было два варианта: отнести костюм обратно и через минут десять-пятнадцать Пьеро сам его потребует или стоять в коридоре с костюмом в руках. Пьеро мог вернуться через секунду, а мог через десять-пятнадцать минут. Поэтому, дернув ручку на себя, я приоткрыла дверь и заглянула.       Гримерка оказалась пустой и темной. Сколько я не была здесь? Месяц? Больше? Но в помещении ничего не изменилось с той ужасной ссоры. Я прекрасно помнила наше с ним расположение: я стояла в углу рядом с зеркалом, Пьеро рядом со шкафом. В памяти отложились все мельчайшие подробности: слова, жесты, мимика, мое нервное отражение в зеркале. Тот день я предпочла бы забыть, и чем быстрее, тем лучше. За это время я тысячу раз ставила себя на место Пьеро и слушала унизительные слова в свой адрес, брошенные истеричкой. Смогла бы я простить? Вряд ли.       Я прошла по старому и скрипучему полу. Его шкаф, в котором всегда идеально разложена одежда. В нем сейчас находилась лишь зимняя куртка. Фотография трех великих теноров с их автографами на прежнем месте, которую я взяла в руки.       «Per Piero, con grande amore». Так гласил задник фотографии. Для Пьеро это не обыкновенный снимок, а талисман. Он напоминал о заветной мечте. Будучи маленьким мальчиком, Пьеро побывал на концерте великих исполнителей оперного искусства. Дух сцены и оперы заворожил детскую душу, и он поклялся стать таким же. Во имя всего, во имя того грандиозного дня его маленькой жизни. Почему я решила, что его мечта может причинить зло?       К этой фотографии прикреплена еще одна, поменьше. Я и не подозревала об ее существовании, но помнила день, в который она была сделана. Жаркий и знойный. Сицилийское солнце настолько разгорелось, что, казалось, полыхала прибрежная песочная кромка. Если смотреть вдаль, то можно увидеть горячие языки воздуха, кипятившие море. В тот день дома Таормины цвета пломбира источали жару. Потому недовольная я сидела на огненном песке, прикрывшись шляпой. На самом деле недовольной я была по другой причине: Пьеро вновь отобрал у меня морские гладкие камушки и одну, малюсенькую в светло-коричневую полоску, ракушку. Скорее ракушечку. Я потому ее и прихватила, из-за крохотных размеров. Я жутко обиделась и сидела, нахмурившись и надув губы. Вот и получилось, что Давид сфотографировал нас такими: хохочущего Пьеро и буку-меня. Фотографироваться я наотрез отказалась и прятала лицо под шляпой. «Неужели ему и ракушки жаль?» — гадала я. Не жаль. Он от всей своей полусицилийской души не понимал: для чего собирать ракушки и тащить их в Россию, если в скором времени все ракушки побережья станут моими?       С пугающим свистом распахнулась дверь. Я не успела вовремя избавиться от фотографии из рук и закрыть шкаф. По сути, Пьеро застал меня на месте преступления. Пока я пыталась выговорить что-нибудь внятное, он скачком оказался рядом и выхватил фотографию.       — Извини, пожалуйста, — лепетала я. — Я не рылась в твоих вещах. Это получилось как-то … само собой.       На мои слова Пьеро молчком растворил настежь дверь:       — Мне необходимо переодеться.       — Пьеро…       — Я не переношу присутствие посторонних в гримерке.       Мне не оставалось ничего, как исполнить приказ, сдерживаясь от язвительного замечания «как прикажете».       — Да, кстати. — Он добавил уже тогда, когда я вышла за пределы гримерки. — Больше не приноси мои костюмы. Я буду делать все сам. Не нахожу нужды заставлять совершать вещи, связанные со сценой, человека, которого от нее воротит.       Его заносчивое высказывание вернуло мне силы и отбило всякое желание с понуренной головой плестись по коридорам. Я вернулась, полная решимости ответить, и даже раскрыла рот, как он перебил меня:       — Зачем ты здесь?       — Я так хочу!       — Следить за мной?       — Мне это не нужно.       -Из прокуратуры выгнали?       — Я сама ушла!       — Костюмы разносить?       — Да, — выкрикнула я, почти набрасываясь на него.       — Очень прекрасно! И что на это сказал твой отец?       Мы были в сантиметре друг от друга. Пьеро часто дышал, его грудь вздымалась, а сквозь ткань я отчетливо распознала колотящееся в ударах сердце. Я накрыла его ладонью, как бы успокаивая, убаюкивая и уговаривая стихнуть и не рваться наружу. Пьеро смотрел с широко распахнутыми глазами: они стали еще больше и чернее, без белого ободка, обрамленные густыми длинными ресницами. Мне хотелось погладить его по колючей щеке, прикоснуться к губам, обнять и прошептать, как сильно я его люблю. И в то же время опасалась напугать настойчивостью, без передышки и без объяснений залезть в его обиженную душу.       — Отныне я все решаю сама. И здесь я ради одного.       Я больше не могла себя сдерживать. Слишком долго ждала этого прикосновения, невинного и чистого. Кончиками пальцев чувствовать биение его сердца, дыхание и то, что я до сих пор ему не безразлична. Обида еще сильна и не отступает, но и я отступать не намерена.       — Мне страшно, — начала я. — Я не такая смелая, как ты. Долгое время я пряталась за спину брата и боялась подать голоса. Вообще-то, я уверенный человек, но только не в том, что касается меня самой. А ты ворвался в мою жизнь так внезапно, что у меня голова кругом пошла. Мне бы к этому привыкнуть, но ты хотел большего… Пьеро, кроме меня самой мне нечего тебе предложить. Сейчас я приношу твои костюмы, но не от того, что это способ заработать. Нет. Другому мужчине я не понесу их. Слышишь? Я хочу носить тебе костюмы всегда. Здесь, в этом театре, или еще в каком. Разницы нет.       Пока я говорила, Пьеро позволял моей руке подниматься выше, к верхним пуговицам светло-голубой рубашки, слегка задеть выемку на шее. Я даже ощутила, как судорожно он сглотнул. Он старался не смотреть мне в глаза, а буравил пол, но то и дело поднимал глаза, тут же опуская. Стоило мне упомянуть о переезде и намекнуть на мою готовность разделить вместе с ним ее горести и радости, он отстранился. Отрицательно тряхнул головой и улыбнулся одними уголками рта:       — Я не уезжаю.       Вот тут опешила я. Дальнейшие варианты развития были полностью неизвестны. По каким причинам он отказался от главной цели? Я побоялась и думать.       — Ты все рассказал родителям? Они против?       — Я никому ничего не говорил.       — Тогда почему?       — Мне надо побыть одному.       И он вылетел из гримерки в коридор, громко хлопнув дверью. Я не успела опомниться, как Пьеро с виноватым видом вернулся. На щеках горел румянец, а волосы и вовсе разлохматились. Видимо, он стянул их руками наверх.       — Это ведь моя гримерка, — он обвел комнату взглядом, а большим пальцем указал за спину, — а там коридор. Я забылся и запутался.              Остаток дня Пьеро был сам не свой. Если первый день он избегал моего общества, то теперь не спускал с меня чудаковатого взгляда, то устрашающего, то боязливо-ищущего. Невольно в голове закрадывалась мысль: я начинаю раздражать его либо опять что-то сделала не так.       Перед выступлением Пьеро прошел мимо меня, задев плечом. Он извинился и зачем-то спросил, как себя чувствует Максим.       — Эм, да когда как. Вчера хорошо, сегодня плохо, и наоборот.       Я немного смутилась, обсуждая самочувствие брата с Пьеро, ведь ребята — друзья, и Пьеро без меня осведомлен о положении дел Максима.       — Скоро «Тоска». Необходимо его восстановление. Иначе роль отдадут другому солисту.       Я подтвердила.       А потом он попятился назад. Вдруг вскинул руки вверх, как будто сдаваясь, и качнулся назад. Я переполошилась и схватила его за ладони, потянув на себя рывком. Под ногами что-то звонко ударилось.       — Кажется, целы, — щурясь, Пьеро осматривал очки, сидя на голом полу. Именно они слетели. Он во второй раз с ненавистью поглядел на тонкий трос, привязанный к металлическому креплению пола, об который запнулся.       — А где предыдущие?       — Разбились, — с неохотой ответил он. — Тоже запнулся.       Переборов страх, я быстро поцеловала его в колючую щеку. Как кипятком ошпаренный, Пьеро подскочил на обе ноги и с полным смятением на лице скорым шагом удалился.              Как оказалось, после представлений никто не оставался на ночные пирушки. Все были истощены морально и физически. Артисты, потные и уставшие, из последних сил стирали грим и с превеликим удовольствием освобождались от ярких сценических костюмов. Как и я, все мечтали попасть домой, как можно скорее. Одна солистка ушла домой прямо с гримом на лице: искусственно нарисованные брови и румянец на обе щеки.       Кто-то кричал из гримерки, что это его последний рабочий день, и он уйдет завтра же, что «идиотское освещение» сцены испортило зрение! А кого-то отчитывали за провал роли, которого я, стоя за кулисами, абсолютно не заметила. Я хлебнула совсем иной, закулисной, жизни театра с его тонкостями и прелестями.       Потихоньку я тоже засобиралась домой. В холле у парадного входа переминался с ноги на ногу Пьеро. Робко он заговорил первым.       — Ты домой?       Я кивнула.       — И я.       Между нами просто гениальные диалоги!       Его лицо, хоть он и пытался держать маску учтивой любезности, было по-детски серьезным. Я не могла смотреть на него со спокойной душой и без улыбки. Мы вышли вместе и задержались на крыльце.        — Снег. — Констатировал он, глядя перед собой.       — Ну да. Снег. В декабре.       Шел обыкновенный снег, не снегопад, не пурга. Крупные и тяжелые хлопья, самая подходящая погода для лепки снеговика или кидания снежками друг в друга.       — Наверное, всю ночь будет мести, — предположил он.       — Возможно.       Я постаралась не глазеть на него, вспоминая ощущения прохладных и мокрых снежинок на моих губах, когда целовала его в виски, макушку, лоб, в колючие щеки. Помнил ли он об этом? О наших первых поцелуях?       — Я сказал что-то смешное?       — Нет. Разве я смеюсь? — ответила я и рассмеялась. Смешно мне не было ни капли, скорее, это было нервным отголоском. Пьеро хотел что-то добавить, но я перебила, спросив: — На Сицилии совсем-совсем нет снега?       — Не знаю, — буркнул он и насупился, утыкаясь носом в меховой ворот куртки.       Еще немного мы потоптались на крыльце в полном молчании, после чего я шагнула вниз по запорошенным ступеням.              В поздний час улицы пустовали, редкий прохожий шествовал по городу. Лучшего времени побыть в тишине и одиночестве не представилось бы. Меня распирало множество чувств от страха до восхищения. Редкая смесь! На носу новогодние праздники, и я вновь думала о чуде, о том самом чуде, которое сваливается как снег на голову. Мне было страшно встречать праздник в родительском доме с родителями, дедами и братьями. По количеству человек многовато, но я буду ощущать себя одинокой. У мамы есть папа, у папы мама, у дедушки бабушка, а у бабушки дедушка. Костя намеревался вообще не встречать с нами Новый год и исчезнуть из города с компанией друзей, сняв домик в горной курортной деревушке. По его разговору я поняла, что и Влад будет в компании.       Максиму же было все равно, где встречать праздник: дома или в однушке, без Артема и сцены он чувствовал себя одиноким в любом месте. А я, как Зинаида…       — Каждая женщина выбирает свой путь! — рассуждала она несколькими днями ранее на кухне у дедов, обсуждая Костю, Иру, Максима и меня в том числе. Мне досталось меньше, так как я мыла посуду и краем уха слушала разговор между ней и бабушкой. — Но служить мужчине, разве не рабство, от которого женщина веками стремится избавиться?       — Странно ты, Зина, рассуждаешь, — покачала головой бабушка.       Я напряглась. Неужели назревает откровенная беседа между заплутавшей взрослой дочерью и матерью? С быстротой я натирала тарелки, намереваясь скорее смыться с кухни и присоединиться к деду, уставившись в телевизор.       — У всех людей должна быть семья. Это же заложено в нас природой, должен быть муж и дети. Как без этого? — с ноткой мудрости говорила бабушка.       Зинаида помалкивала. Я расслышала лишь категоричное фырканье.       — Они меня раздражают. Мужчины — глупые особи. И мне смешно, когда бабы держатся за их худые штаны, будто сами не способны прожить, — ответила она.       Бабушка принялась перебирать по памяти всех молодых людей, с которыми у Зинаиды могли возникнуть романтические отношения. Личности, вне всяких сомнений, сомнительные.       — Сколько хороших парней было, а ты чего-то хотела другого!       — Так уж и хорошие? — съязвила Зинаида.       — Конечно! Любого выбирай!       Дальше бабушка пустилась в объяснения, как прекрасны ребята. С учетом того, что каждого она знала по минуте, а с кем-то и не знакома вовсе. С ее слов, Зинаиде достаточно было определиться с кандидатом и жить долго и счастливо. Есть парень на примете — подходящая возможность выйти замуж.       — А как же симпатия? Первый взгляд, первая влюбленность? — не удержалась я и спросила у бабушки.       Она махнула рукой и добавила к вышесказанному, что потом все приложится. Главное, правильно рассчитать. Ровня подбирает ровню.       — А если парень тебе не ровня, но любишь так, что жить не можешь? — парировала я.       — Надо искать по себе. И не прыгать выше головы.       — И каковы критерии, допустим, моей ровни?       Бабушка замямлила и выдавила пару слов о размытых границах порядочности моего спутника.       — Твой Пьеро, конечно, не ровня, — наконец произнесла она те слова, которые давно держала на уме.       — И почему же?       — Музыкант, певец. Таким, как он, много в жизни надо. И это хотят, и то желают. Погляди на Максима. Вечно в облаках витает. Я уже молчу о его главной странности, мы с дедом до сих пор в ужасе. А все почему? У таких людей большие запросы, им скучно с нормальными людьми. У них голова работает только на собственные прихоти.       — А дед? Он ровня тебе?       — Конечно! Обыкновенный парень был, хороший. Как Сережа. Мне такие парни всегда нравились.       Я озадачилась и движимая чистейшим любопытством спросила: а что, если бы дедушка был музыкантом, художником и просто другим парнем, не как Сережа, обратила бы она внимания на него?       — Нет, — сказала она и сложила руки на коленях. Зинаида тихо помалкивала и переводила взгляд с меня на мать.       — Какой твой любимый певец? — спросила я у бабушки. — Наверняка же есть такой?       Она, недолго думая, назвала имя сразу — Муслим Магомаев. Я пересилила улыбку и заставила себя мысленно не сравнивать Сережу и Муслима, где Сережа вообще не конкурент. В голове уже давно созрел план, еще с первых слов о представлении ровни в бабушкином понимании. Я предложила представить ей ситуацию: молодой дедушка и молодой Муслим, оба в нее влюблены и претендуют на ее руку и сердце. Бабушке остается сделать выбор.       — Конечно, дед.       — Потому что любишь его?       — Потому что он ровня.       Оказалось, по мнению бабушки, Муслиму нужно соответствовать, в первую очередь ей самой: быть всегда красивой, умной, образованной, интересной, многое уметь в кулинарном искусстве, в музыкальном плане. А деду вполне достаточно нажарить картошки и включить телевизор, чтобы жить долго и счастливо.       На том я отстала с дальнейшими расспросами и убрала последнюю чистую тарелку в шкаф. Три женщины на одной кухне остались при своем личном мнении.       — Нет, — сказала Зинаида. — Самореализация важнее.       И ответила на звонок приятельницы, которая приглашала ее на праздник: юбилей, годовщина, выпускной, поминки, в общем, хрен поймешь куда. Для Зинаиды все одно.       Той ночью при тусклом свете ночника, в котором Костя еще не проковырял дырку, я целовала детскую фотографию Пьеро. Служить мужчине? Быть ровней или прыгнуть выше головы? Отпустить любимого в дальние края покорять мир и ждать известий, сидя на мягком диванчике перед телевизором? Я самовольно отпустила руку Пьеро и пропустила его вперед, чтобы идти одному навстречу холодному и жестокому миру, где из всех щелей лезут злыдни. Как я могла думать, что в одиночку он способен справиться с ними? Без меня, без моей руки и плеча, без моей поддержки… У Пьеро сильные плечи и сильные руки. Он с легкостью хватал меня на руки и перебрасывал через плечо, раскручивая до тех пор, пока я не визжала от смеха. Или когда он тащил все наши чемоданы по Италии и России, разрешив мне нести только шляпу и его солнечные очки. Но такие же они останутся сильные, когда ноги будут обивать пороги итальянских театров, а уши слышать возможные отказы?       Из-за страха я же предпочла протаптывать дорожку к прокуратуре по ноябрьскому снегу изо дня в день, пинать прокурорское крыльцо от ненависти и хлопать парадной дверью в надежде, что от очередного хлопка треснет здание. Пока бы я кипела в соку собственной ненависти и злости, Пьеро бы пропадал в чужом краю. Остался бы он после сильным, смелым? Я спрятала его фотографию и подумала о своей самореализации. Ведь она также может быть выражена, помимо моей театральной мечты, в его улыбке, его радости, его дыхании, в его влажных и блестящих черных глазах после выступления! Служить мужчине? Нет, скорее уважать. Служат и отдают честь в прокуратуре, и то кое-как. А любимых просто любят.                      Я приближалась к остановке, где не было ни души. Я и остановочный павильон. Сегодня вечером Пьеро не разрешил забрать его костюм, а я не отважилась настоять. В душе затаивалась горькое отчаяние. Вдруг я не сумею все вернуть? На ум пришли слова Артема, что он никогда не пожелает возвращаться в прежнюю жизнь без Максима, каким бы тот ни был. Однако жизнь не спросила Артема и вышвырнула за дверь. Я тоже боялась возвращаться в пустоту.       Автомобиль Пьеро бесшумно остановился рядом со мной. Он вышел и открыл дверь со стороны пассажирского места. Я завороженно за ним наблюдала.       — Мне в ту же сторону, — пояснил он.       Я кивнула и села. Всю дорогу мы ехали молча, вздыхая по очереди и боясь взглянуть друг на друга.       — На Сицилии снега нет, — сказал он, глядя на дорогу и крепче сжимая в руках руль.       — Мне нравится снег. В детстве, когда я была совсем маленькой, думала, что на снег нужно загадывать желание.       — Как на звезды?       — Да. Глупая была.       Пьеро пожал плечами и без упрека заметил, что до сих пор на звезды загадывает желания. И возраст ему не помеха.       — Это не просто произнести желание вслух в небо, пока никто не слышит. Нужно успеть на падающую, за секунду ее мимолетного полета, — возразила я.       — Я и успел. Один раз.       — Сбылось?       — Оно никогда не сбудется.       Я прикусила язык. Во мне усиливалось желание прильнуть к нему, крепко обнимать, сжимать в руках, растворяя в себе, и пообещать, что исполню его желание вопреки звездам. Но вместо этого мне оставалось наслаждаться малым — сидеть рядом с Пьеро под одной автомобильной крышей.        Остановившись у моего подъезда, он еще раз напомнил о погоде:       — О, метет как! Света белого не видно.       — Да, — протянула я.       — До утра поди снегопад.       — Ага.       Мы перебросились фразами о погоде несколько раз и пришли к заключительному выводу: на дворе идет снег, и до завтра снегопад не прекратится.              Поздним вечером, перед тем как укладываться спать, я отдернула плотную штору и выглянула в окно. Снегопад действительно усилился, белым покрывалом застелил палисадник, машины, припаркованные у подъезда, лавочки, детскую площадку. Словно именно сегодня снег, как ластик, стирал неправильные, неверные слова и ошибки в детской школьной тетрадке, чтобы начать новую, взрослую жизнь с чистого листа. На белоснежном полотне пока нет ни чьих следов, но ведь кому-то придется сделать первый шаг? Ступить в рыхлый и искристый снег, провалиться в сугроб по пояс, расхохотавшись и проклиная зиму. Завтра утром я увижу первую дорожку нерешительных шагов. Кто-то это сделает. Так всегда бывает, что кто-то делает первый шаг навстречу неизвестности.       На кровати пискнул лежащий экраном вниз телефон. Ни на что не надеясь, я открыла сообщение.       «Какой снег, ты видела?»       Прижимая телефон к груди, завалилась на кровать. Пусть за окном метет и лютует зима, пусть покрываются инеем деревья и кустарники, пусть завывает ветер и бьет в окна — все не важно, потому что его ледяное сердце дало трещину. Максим       — Почему ты не занимаешься детским театральным кружком? — спросила мать.       Я пожал плечами и не нашелся в ответе. Вернее, в четком и правильном ответе. Последние два месяца я не занимался вообще ничем, кроме как сотрясал воздух собственным передвижением из угла в угол.       — Мне там не очень-то интересно, — соврал я.       С мамой номер не прошел. Ее голос в телефонной трубке смолк, а я представил, как она на том конце удивленно изогнула брови или ударила себя ладонью по лбу.       — В кого ты родился таким эгоистом? Мы с отцом все ради вас делаем, а ты только думаешь о себе!       — Я давно не думаю о себе.       — Думаешь! — отрезала она. — Кто устроил кружок? Артем? Тебе не совестно отталкивать его помощь?       Я отстранил трубку от уха, тем самым избавив себя от наставлений матери. Правда, правда, правда. Кругом одна правда, и я в ней, как рыба на суше, — беззвучно открываю рот, задыхаюсь, умираю и не могу смириться.       Я отталкивал помощь Артема, это правда. Огораживался от кружка, как от прокаженного и заразного человека. Смириться с ролью руководителя детской театральной студии означало смириться с тем, что от Артема, кроме студии, мне больше ничего не осталось. Вступить в новую должность равнозначно тому, как взять острый нож и вспороть грудную клетку, дабы вырвать сердце: вспомнить наши ночные разговоры о кружке, наши совместные планы на будущее и много чего еще, что было только нашим.       Я вновь приложил трубку к уху, и лучше оглохнуть навсегда, потому что мама продолжала в том же духе отчитывать меня.       — Для тебя он старался, жертвовал временем, работой, заработком, в конце концов. А ты запросто взял и отказался! Ты думаешь о себе, о своем задетом честолюбии, а о нем думал? Что чувствует Артем, зная, как ты намеренно избегаешь его помощи? Не понимаешь, что тем самым ты оскорбляешь его самого и его труд!       Мать усиливалась в звуковых оборотах, и складывалось чувство, будто я слушаю радиоприемник с одной-единственной частотой, которую невозможно ни переключить, ни выключить. В ушах уже гудело. Теперь же я знал на все сто процентов, откуда изначально шум взялся.        Шум, головная боль, глухота временами исчезали. На миг, секунду, на час, на одно театральное действие. Стоило отвлечься и перестать думать об Артеме. И не думать о нем у меня получалось ровно миг. Мое выздоровление напрямую зависело от отрывков из прошлого, которых я не отпускал. Забыть Артема значит забыть самого себя. Однажды мне пришло на ум шутливое сравнение моей болезни: если бы я был аллергиком, а раздражителем выступил любимый кот, и врач посоветовал избавиться от кота, я бы выбрал кота. Я зависим от своей аллергии и своего раздражителя. Я начал любить свою аллергию.       — Послушай меня! — на прощание посоветовала мама. — Займись работой с детьми, и все наладится. Дети, они же, как тебе объяснить? Все делают совершенно по-другому, они воспринимают мир по-своему, детским глазом и через тактильные ощущения. Для них все имеет значение — первое слово, первый рассказ, первая книга, первая песня, первый рисунок. Ни один взрослый уже не рисует так, как рисует ребенок, потому что мы знаем как правильно, как должно быть, это останавливает нас от истинного рисования, от свободы мысли, от полета фантазии.       К счастью, судьба меня уже свела с одним художником, и я отлично знал, чего мне это стоило: полная сумятица, неразбериха и искусанные кулаки в отчаянии.       — Ты маленький пел совсем по-другому. Тебя не заботили ни голос, ни уши, ни настроение. Ты мог кричать любую полюбившуюся песню с дивана, со стола на кухне или прямо посреди улицы. Вспомни, как ты запел на уроке? Разве тебя волновало тогда что-нибудь? Присутствующие, погода или болезнь? Нет, конечно, нет. Тебе просто нравилось петь, и все. Займись с детьми, и они вернут вкус к жизни.       Маме я пообещал подумать. Но в душе знал ответ — нет. И после разговора с матерью руки опять с неистовой силой зачесались настрочить Артему новое сообщение.       «Забери свои книги».       Поразмыслив, я удалил слово «свои». Оно звучало жестоко, будто я хотел книгами искоренить его дух из однушки.       «Забери книги, пожалуйста».       Я напрасно прождал весь вечер и всю ночь, не смыкая глаз, ответа. Очередной ответ — нет. Я с головой окунулся в мир правды, где, по правде говоря, люди редко прощают предательство и измены.                     «Тоска» — моя любимая опера, неслышно прошла мимо меня. Худрук позвонил мне рано утром и потребовал приехать для серьезного разговора.       — Я надеялся на твое выздоровление, — он окинул меня смущенным взглядом, едва я переступил порог его кабинета. — Но уже середина декабря и скоро закрытие года.       В числах и календарных днях я отлично ориентировался; я потерял слух, а не рассудок.       — Я даже хотел предложить перенести оперу на новогодние каникулы, но… Господи, что с тобой происходит? Ты таешь на глазах. Как ты выглядишь?       — Как обычно.       Владимир Анатольевич с трудом приподнялся с кресла и принялся мерить кабинет небольшими шагами.       — Эта твоя болезнь … — со старческим скрежетом в голосе произнес он. — Я давно слежу за тобой. И поверь, помимо тебя, у других артистов тоже были проблемы со здоровьем: и со слухом, и с голосом. Но все выкарабкались раньше, чем было возможно. Ты что-то недоговариваешь?       Я покачал головой. Мне нечего было скрывать, к тому же все необходимые медицинские документы имелись на руках.       — Проблемы со слухом, а утратился внешний вид, — продолжал он. — Я, старик, выгляжу жизнерадостнее и здоровее, чем ты. Максим, скажи мне правду, что происходит? Твоя бледность, синяки под глазами, худоба. Я переживаю за любимого солиста моего театра. Только скажи, и я найду, чем тебе помочь!       — Вряд ли.       — Ты пропускаешь спектакли; детская студия, созданная тобой, простаивает без руководителя. Дело не в болезни, ты нарочно не желаешь приходить в норму — ответ в твоих глазах. У меня на тебя большие планы и надежды, а то, что происходит, расстраивает меня.       Мужчина умоляюще смотрел на меня и выжидал откровенного признания. Но что я мог поведать ему? Что я ненормальный во всех человеческих смыслах парень, безумно любящий другого парня, что без него мне сложно возвращаться на сцену, что огонь внутри меня гаснет. Худрук был в курсе семейных драм своих артистов: кто женился, кто развелся — но это все в естественном понимании для него. А тут? Я бы мог поплакаться и выдавить слезу жалости из пожилого мужчины, повидавшего в жизни многое, но за моим признанием стояло гораздо больше. Палка о двух концах: я не хотел лгать, что меня бросила девушка, и не хотел говорить правду. Цена моего откровения чересчур высока. Я мог бы лишиться стабильной работы и новой должности руководителя детской студии, хоть я ее и ненавидел. Извращенцев, вроде меня, к детям не подпускают, потому я вынужден хранить молчание.       — Ты можешь мне довериться! — еще раз повторил худрук, выражая на лице заботу.       — Я вам доверяю. Но во всем виновата болезнь, я просто оказался слаб духом.       Он со смиренным видом покачал головой, оставшись неудовлетворенным моим ответом. Это все, что я мог дать ему.       Я вышел из кабинета худрука и сразу же направился к выходу. Впервые во мне отсутствовало желание пройтись по узким коридорчикам, заглянуть на репетиционные действия, поболтать с друзьями. Больше всего на свете мне хотелось исчезнуть — изменить имя и фамилию, перестать быть Максимом Александровичем Надеждиным, изменить номер телефона. Чтобы все, у кого был мой номер, слышали в телефонной трубке, что номер больше не существует. Исчезнуть со всех имеющихся фотографий и афиш, исчезнуть с чужих воспоминаний. Мне хотелось раствориться в воздухе; распасться на мельчайшие частички и проскользнуть сквозняком в открытые двери на морозный воздух. Мне казалось, будто все вокруг счастливы: любят друг друга у всех на глазах, целуются и держатся за руки, машут на прощание рукой и дарят воздушные поцелуи. К женатым и замужним коллегам на представления приходят вторые половины, с невозмутимыми лицами сидят в зале, аплодируют, и никто не имеет права прогнать их, высказать им недовольство, запретить посещать спектакли. Они не прячутся в тени, дожидаясь конца представления, и не играют роль друга. Почему же я не такой, как все? Невидимкой я скользил к выходу.       — Максим!       Я узнал голос и только потому обернулся.       Пьеро был чересчур взволнован. Вообще-то, он таким стал, едва понял, что роль Каварадосси в «Тоске» получил именно он.       — У меня плохая новость, — сказал он мне тогда. — Я играю в «Тоске».       Я поглядел на его измученное, совершенно не радостное лицо, и испытал прилив теплоты к другу. Получилось неуклюже, но я обнял его и похлопал по спине. Пьеро не спешил отстраняться, чуть задержавшись в объятиях. Я отказался, прошептал он.       — Зачем? С ума сошел?       — Не могу. Поганое чувство, словно подсидел тебя.       — Это твоя любимая роль, ты о ней всю жизнь мечтал.       — Любимая, но не такой ценой. Играл бы кто другой, я бы и глазом не моргнул.       А я бы любому другому не отдал свою любимую роль. Потому и расчувствовался. И я, и Пьеро были одиноки, и каждый понимал, что означало играть в «Тоске». Мы оба потеряли любовь.       — Ты должен согласиться. Семья своих не бросает! — сказал ему я тогда.              Сейчас же Пьеро догонял меня по коридору.       — Ты афиши смотришь? — с ходу озадачил он меня вопросом.       — На каких присутствует моя мерзкая рожа, стараюсь не смотреть.       — Забудь о себе! Помимо твоего лица есть кое-что поинтереснее. — И ухватив меня за локоть, потащил в сторону. — Как относишься к высокому искусству?       — Исключительно положительно.       — В Центральном музее открывается выставка «Гении Эпохи Возрождения». Тебе о чем-нибудь говорит?       Словосочетание «Эпоха Возрождения» подействовало магическим способом. Слова служили мне паролем для вскрытия всех эмоций, запертых глубоко внутри, — в эту же секунду мне расхотелось становиться невидимкой.       — Кстати, что сказал худрук? — внезапно переменил тему Пьеро, устремляясь взглядом за мою спину и уже проявляя гораздо меньше интереса к открытию выставки. Негодуя, я обернулся. В коридоре мелькала тонкая фигурка сестры: она держала в руках небольшую коробочку, потом присела на декоративную лавочку и, уложив коробку на колени, достала ручку и блокнот, что-то в нем помечая. Она была сосредоточена и не замечала нашей слежки. Завела непослушную прядь волос за ухо, приложила кончик ручки к губам и сфокусировалась на листах блокнота.       — Что с выставкой? — я толкнул заснувшего Пьеро в бок, под ребра. Он лишь повел бровью и, не отрываясь от сестры, спросил:       — Выставка? Какая выставка?       — Гении Эпохи Возрождения!       — Хорошая выставка должна быть.       — Я ее сейчас окликну! — мне пришлось выступить с радикальными мерами       Все же подействовало. Пьеро вернулся и испуганно запустил пальцы в волосы, стягивая их.       Артем должен был быть там во вторник — в день открытия. Выставка специально открывается перед праздниками и продлится весь январь. По мнению Пьеро, я мог без зазрения совести и стыда разглядывать полотна известных художников, как обыкновенный посетитель, почитающий изобразительное искусство.       — Почему бы и не сходить, не правда ли?       — Ага, — задумчиво произнес я, в уме прикидывая кое-какой план.       — Тогда удачи! — присвистнул он.       Теперь до вторника осталось выжить и не умереть от томительного ожидания.              Вторник начался со жгучего мороза, что сковал и обезлюдил город. Покрытые серебристым инеем деревья казались волшебными великанами и единственными хозяевами города. А утреннее солнце поднялось так высоко, что слепило глаза.       Я наспех собрался, оглядел себя в зеркало. Худрук прав: бледное лицо, синяки под глазами. Зато я подстригся и больше не выглядел худым. Меня терзал один вопрос — не впустую ли пройдут мои сборы? Вдруг выставку перенесут, закроют из-за низких температур? Появится ли Артем именно сегодня? Что я ему скажу? «Привет, это я. Тот самый Максим, который читал Коэльо с конца и разглядывал картинки в твоих умных книгах! А сейчас я внезапно для самого себя взял свое культурное образование в руки и решил начать именно с Эпохи Возрождения!» Впрочем, сильнее всего меня терзал другой вопрос — будет ли Артем один. Меня страшила мысль, что за это время он успел найти утешение в чужих объятиях.        Ради такого события я отважился сесть за руль. Автомобиль завелся не сразу, и я разволновался, что это может сойти за тревожный знак. Но после нескольких попыток мотор заработал, недовольно кряхтя. Руки отвыкли держать руль и с удовольствием привыкали к холодному, неживому покрытию. В заснеженном и замороженном городе я чувствовал себя куском ледяного айсберга, плывущего по раскатистым волнам северного океана. Из плотных паров газовых выхлопов, как из вязкого утреннего тумана, выплывали встречные автомобили. Все двигались бесшумно и загадочно.              К счастью, с фасада Центрального музея не исчезла афиша, и на ней не поменялась информация. Все осталось по-прежнему.       На входе, в кассе я приобрел билет.       — Проходите в большой зал. Через несколько минут начнется экскурсия.       Наверное, я округлил глаза до невероятной величины, раз женщина поспешила захлопнуть стеклянную дверцу. Какая еще экскурсия? Я не был готов к экскурсии! Я попросту забыл о ее существовании в наших музеях. План свободно поговорить с Артемом разбился о старую тетку-экскурсовода, бодро шагающую в большой зал. На левой стороне ее красного пиджака блестел замызганный бейдж «Татьяна — экскурсовод (искусствовед)».       — Молодой человек? Экскурсия начинается, поспешите! — пробубнила сквозь закрытое стекло кассирша.       Большой зал сложно было назвать большим. Скорее, длинным и просторным коридором, по бокам которого тянулись полотна художников. В зале темно, и лишь мягкий свет подсвечивал полотна репродукций. Мне понравилось. В темной обстановке я немного успокоился и первый раз выдохнул. Зал наполнен людьми разных возрастов, от пожилых людей до пресловутых школьников, которым официально разрешили сидеть дома перед телевизором. В тесной толпе практически невозможно найти нужного человека. Так и произошло, я не обнаружил Артема.       «Татьяна — экскурсовод» с широкой и радушной улыбкой призвала всех сгруппироваться полукругом у первого полотна и начать экскурсию. Толпа повиновалась и приготовилась внимательно слушать.       Я поглядел на полотно, на женщину в красном пиджаке и покрутил купленный билет в пальцах, скручивая его трубочкой. Я ведь не на картины сюда приплелся смотреть? Раскрутил трубочку — «Гении Эпохи Возрождения». Хорошая была идея, однако ничем не увенчалась.       Сзади пробился яркий свет. Вся толпа обернулась, и я вместе с ней. В дверном проеме показались двое мужчин. Первый, на вид младше меня на пару лет, привлекательный и спортивный. Второй держался позади, но чуть выше ростом первого. Он завел руку в волосы, и на запястьях мелькнули знакомые тряпичные браслеты. В зал прошел один Артем, а первый парень скрылся за дверью. Наверняка Артем опоздал, и тот указал ему дорогу в большой зал.       Артем пристроился в самый конец группы. Вместо полотен я рассматривал его с трепетным замиранием. В приглушенном свете волосы чуть темнее, а небесного цвета глаза — пронзительные. Прямой профиль и покрасневшие щеки от мороза в тон его темно-бордового свитера. Женский голос таял, группа людей рассеивалась, и я вернулся в мастерскую Артема. Там было точно так же, как и здесь: тепло, мягкий свет, сотни взглядов нарисованных людей, наши обнаженные тела, его полные и алые губы от поцелуев, прикрытые глаза, тихий шепот.       — Полотна в другой стороне!       Я встрепенулся и посмотрел прямо в лицо Артема, внезапно появившегося передо мной. Он еще раз шикнул на меня и подтолкнул к удаляющейся группе. Я слишком размечтался, что забыл, где нахожусь.       Мы стояли так близко, что чувствовал запах его сладко-мятного одеколона.       — Я тебе повторяю: полотна в другой стороне! — яростно зашептал он и отвернулся.       Мне пришлось изобразить на лице гримасу заинтересованности и с энтузиазмом начать слушать историю создания «Дамы с горностаем». Экскурсовод рассказывала довольно-таки быстро и внятно, чередуя серьезный тон с веселым. Возможно, такая практика ведения экскурсий способствовала меньшему засыпанию. Маленький мальчик, стоящий в первом ряду, отчаянно пытался подавить зевоту, прикрывая рот маленькой пухленькой ладошкой. Мне было запрещено смотреть на Артема, все картины я видел в его книжках, а истории создания картин слышал по сто раз на дню. Я даже мог похвастать некими познаниями: фирменные методы и техники каждого художника. Я переводил взгляд с нарисованного зверька на зевающего мальчика и почувствовал себя лишним.       — Тебе абсолютно не интересно? — шепотом спросил Артем, не склоняя ко мне головы.       — Наоборот, весь во внимании.       Наконец он оторвался от поглощения красоты полотна и обратил на меня взор. Сощурился и подтянул губы.       — Значит, и в том, что тебе нравятся мои истории об искусстве, ты тоже врал?       — Да я был в восторге!       — Ты скучаешь здесь и подавляешь зевоту, прямо как тот парень с первого ряда!       — Я всего лишь один раз на него посмотрел…       Я не успел договорить, как толпа разомкнулась, и множество взглядов нацелилось на меня.       — Молодой человек! — нараспев с широкой улыбочкой пропела «Татьяна — экскурсовод». — Ти-ши-на!       Ну вот, получилось по-идиотски несправедливо. Как в школе на уроке: Артем говорил, а досталось мне. Внезапно красные рукава женщины радостно взмыли вверх, звякнув пуговицей по бейджу, и она восторженно захлопала в ладоши:       — Ой, я вас сразу не узнала! Максим Надеждин! Посмотрите, это же наш солист музыкального театра! Какая прелесть!       Все снова уставились на меня, даже мальчик перестал зевать и вынырнул из-под руки своей мамы, чтобы лучше разглядеть взрослого солиста театра, зевающего и болтающего больше него самого. Я дружественно махнул рукой и ощутил жар в области лба, щек, шеи. Под теплым свитером стало невообразимо душно и горячо. Артем низко опустил голову, пряча полуулыбку. А мне захотелось выскочить из большого зала на улицу глотнуть свежего воздуха и унять жар тела.       Дальше мы двигались мелкими шажками от одной Мадонны к другой Мадонне. Обсуждали характерные черты Мадонны в исполнении Рафаэля.       — Какая кротость, какая жертвенность! — воспевала экскурсовод. — Ее внешняя красота отражает внутреннюю. Как это прекрасно! А еще прекраснее, что сегодня в нашем зале соединились две неразрывные частички искусства: живопись и театр!       И все снова оглянулись на меня, выдавливающего силком улыбку.       Женщина часто делала перерывы в монологах и обращалась к группе с вопросами. Кто что знает о художниках, о картинах, видел кто-нибудь не репродукции, а оригиналы? Какие охватывают чувства при просмотре? Замечает ли кто-нибудь странных, не заметных с первого взгляда, существ на полотнах? Если заметили, есть ли какие-нибудь предположения? Все ли уловили сакральный смысл творений?       В этот миг я задумался об Артеме. Ведь он владел информацией гораздо лучше экскурсовода. Умел интересно вести беседу, увлекательно рассказывать различного рода истории: у него получались все до единой — смешные он пересказывал, заливаясь собственным звонким смехом, о грустном он говорил с добрыми нотками надежды. Меня расстроило, что Артем не попытался ответить ни на один из вопросов экскурсовода. Я хотел услышать его громкий голос, а не угрожающее шептание. К тому же я хотел, чтобы все видели, какой он умный и образованный, и если бы «Татьяна — экскурсовод» с любопытством поинтересовалась, откуда у него имеются столь серьезные познания, то Артем бы всем поведал, что он художник. А я бы добавил — самый лучший. Даже лучше тех, чьи полотна мы собрались смотреть и обсуждать. Я страшно им гордился! Однако Артем помалкивал, и мои мечты остались при мне.       Когда группа столпилась у «Вознесения Марии» Тициана, к Артему со спины, бесшумно, словно кошка на мягких лапах, подкрался тот парень, сопровождавший его в начале экскурсии. Бесцеремонно он положил ладонь на плечо Артема и, низко наклонив голову, почти касаясь подбородком его шеи, что-то заговорил на ухо. Как бы я ни прислушивался и ни старался отфильтровать речь экскурсовода, ничего не расслышал. В глазах мучительными призраками стояли их близкое соприкосновение, привлекательное лицо парня и кроткая улыбка Артема. У меня возникло злостное желание протереть глаза, проморгать, а когда бы я их открыл, то видение исчезло.       Незнакомый парень и Артем двигались к выходу.       Толкаемый неосязаемой силой и держась на расстоянии, я последовал за ними. Слежка никогда не входила в ряд моих самых излюбленных привычек как полезных, так и вредных, но я не мог упустить их из виду. Вскоре они появились совершенно, одетые, мило болтая и раздаривая улыбки налево и направо.       — Я рад, что ты согласился! — ворковал новый друг Артема. — Сперва не надеялся, ведь столько времени прошло.       Артем только кивнул в ответ.       Сомнений не оставалось — эти двое вместе, и им наскучила выставка.                     Время тянулось болезненно долго. Тяжкие сорок минут показались годами. Я не находил себе места в автомобильном кресле. Ничто не помогало отвлечься: ни радиоприемник, ни прожигающий воздух улицы, ни мои тихие попытки напевать веселые мелодии. Я заканчивал первое действие мюзикла «Нотр-Дам де Пари», дважды намычав «Пора соборов кафедральных», как терпению подошел конец. Ударив двумя руками чертов руль, я выскочил из автомобиля и бегом пустился до дверей мастерской Артема, где все это время пребывали эти двое. Во мне больше не оставалось сил и желания ждать выхода счастливой парочки или появления ублаженного лица его друга. Сознание рисовало самые смелые и раскованные картинки, поинтереснее, чем в музее, а фантазия добавляла остроты. Мне казалось, я прекрасно слышу их голоса, смех и веселье через плотную дверь, несмотря на плохой слух, и кровь стыла в жилах.       Я остановился у двери и прижался к холодной поверхности горячим лбом. Крепко-крепко зажмурился до проступи белых кругов под закрытыми веками и в темноте дернул ручку запертой двери на себя, чуть не вырвав ее с корнем. Потом еще раз, еще и еще.       — Ты что тут делаешь?       Я с трудом разлепил глаза и поднял голову. Артем пребывал в полном спокойствии чисто внешне, лишь взгляд выдавал нервозность. Без лишних разговоров я отодвинул его в сторону и прошел внутрь, под негласное удивление.       Незнакомец стоял в центре мастерской, держа куртку в руках. Перед ним в ряд были выставлены работы Артема. Старые, и ни одной новой.       — Здравствуйте! — поприветствовал меня он.       Выходит, все сорок минут они рассматривали работы Артема. Я же не сумел пересилить желание изучить незнакомца. Совершенно противоположный мне мужской типаж: ниже ростом, коренастый, смуглый, коротко стриженные светло-русые волосы и мутного цвета глаза, ни голубые, ни зеленые, а что-то между, как у хамелеона. Я не мог отрицать его привлекательность. В ответ я тоже проговорил дежурную фразу приветствия.       — Артем, мне кажется, вот эти три подходят, как нельзя лучше! — парень указал пальцем на три картины.       — Да, я подумаю насчет них, — растерянно отозвался тот. — Хотя в первой не уверен, она сделана давно, в сложный период жизни.       — Сложный период? Это же самое то! Если ты позволишь рассказать о нем, будет еще интереснее. Личность художника не менее интересна, чем его творения. Вы знакомы с работами? — обратился он ко мне, и глаза осветились ярко-зеленым цветом.       — Ааа, — потянул я, подбирая подходящие слова.       — Максим мой старый приятель, зашел на минутку. Он не увлекается живописью, — перебил меня Артем, явно начиная нервничать из-за присутствия третьего лишнего.       Меня замечание о «приятеле» ничуть не рассердило, наоборот, распалило. Я ощутил силу над незнакомцем, который впервые находился в мастерской, впервые видит картины; нутром почувствовал превосходство над ним: я располагал всеми тайными уголками жизни Артема, каждой историей написания картины, каждой трещинкой на этих стенах. Решительно выступив вперед, я заявил все то, что думаю о творчестве Артема.       — Ничего себе приятель! — воскликнул незнакомец. — Да вы самый настоящий ценитель изобразительного искусства! Нет! Больше! Вы поклонник Артема! Артем, — он переметнул разговор на него, — три картины мало. Зря я тебя послушал. Выбери все те, которые любишь. Я не ограничу тебя в количестве!       Артем замялся, его смятение граничило с гневом. Он пытался сохранить невозмутимость, но в то же время подавлял желание выставить меня за порог. Его лицо приобретало гневное выражение ребенка. Он то и дело закусывал нижнюю губу и водил по ней подушечками указательного и среднего пальцев. По мне прокатилась жаркая волна, а во рту скопился сладкий привкус его губ и пальцев. Я начал мысленно молить небеса, чтобы незнакомец исчез сиюминутно.       — Мне ваше лицо очень знакомо, — незнакомец опять обращался ко мне, — мы с вами не знакомы? Понимаете, я работаю с огромным потоком людей и не всегда запоминаю тех, с кем познакомился. У меня плохая зрительная память. Кажется, помню, но вот откуда, не помню!       Он рассмеялся. Смех у парня был диковатый, по-мужски. Низкий и гулкий. Он смеялся мышцами живота. Женщины от таких мужчин без ума. В них есть что-то первобытное, дикое, необузданное — догнать, поймать, вцепиться жертве в горло, перекинуть через плечо и утащить в логово, чтобы там подгрести под себя и рычать на других самцов. Парень разглядывал мое лицо на предмет воспоминания, а Артемом он был увлечен как художником. Мне в один миг стало все предельно ясно. Передо мной любитель прекрасного пола. Я рассмеялся ему в такт, пропуская по телу облегчение.       — Точно! — хлопнув себя по лбу, вскрикнул он. — Ромео! Ромео, как жаль, что ты Ромео!       И снова мы расхохотались! Этот парень мне нравился все больше и больше. Теперь же я чувствовал свое великолепие, и «приятель» тонул в водовороте лестных слов. Артем от детской злости натягивал рукава свитера на кисти, закрывая полностью ладони, пока я купался в лучах заслуженной славы. Своим видом я говорил ему: «Я именно тот, кто тебе нужен», «Я именно тот, кто любит тебя», «Я именно тот, кого любишь ты, раз тебя так заводит беседа обо мне», «Я именно тот, кого ты желаешь и телом и душой», «Я именно тот, кто останется с тобой после того, как уйдет твой друг!»       Парень оказался старым знакомым Артема — Евгений. Они вместе учились на первом курсе, пока Евгений не бросил учебу и не подался заниматься «деньгами в искусстве».       — Художник из меня вышел так себе. Навыки кое-какие все-таки были, естественно, передались по наследству, но вот такой же душевной организации не приобрел. Мне больше по нраву крутиться, вертеться, что-то придумывать новое, а не сидеть перед чистым холстом часами. Да что там, годами! Однозначно не мое.       Евгений занимался организацией выставок, галерей, сотрудничал с музеями, фестивалями современного искусства. Он был организатором и спонсором выставки «Гении Эпохи Возрождения». Это его проект. А от Артема он хотел его работ для нового проекта, посвященного отцу Евгения. Его отец был знаменитым художником Сибири, к несчастью, я не знал его известного имени и творений. И он преподавал в институте искусств, который окончил Артем и который бросил Евгений. Проект был посвящен не только знаменитому отцу, но и ученикам знаменитого преподавателя и мастера. Услышав новость, я кинулся перебирать работы Артема и отыскивал свои любимые. С наглостью и проворностью я добирался до потайных мест, где Артем прятал прекрасные картины, но, по его мнению, «ужасно отвратительные» и «иллюстрации к учебникам». Набралась целая стопка, которую Евгений не то, что одобрил, а торжественно поклялся выделить в отдельную выставку.       Артем лишь хлопал ресницами и задыхался от возмущения, однако я же знал — внутри его распирает от гордости и за неожиданный поворот в его творческой судьбе.       Мы перетаскали картины — маленькие и большие — во внедорожник Евгения. Если бы не наглухо тонированные стекла, можно было предположить, будто владелец автомобиля ограбил картинную галерею. Евгений довольно закрыл багажник и ударил ладонью об ладонь в предвкушении отличного выставочного вечера. Еще пару минут мы с ним поболтали на морозе. Я пригласил парня в театр, он меня на любую выставку и взял с меня обещание информировать его о новых шедеврах Артема.              В мастерской остались только я и Артем. Нас разделяла стена длительного молчания и его упертости. Пол, барьеры, преграды, физически осязаемые стены, да пусть земля обрушится — сейчас для меня не имели значения. Я шел напролом и готов был разрушить любое препятствие. Артем привалился к невысокому столику и ждал, когда дистанция между нами сократится.       Мы целовались жадно, не целуя, а кусая друг друга. Впивались острыми зубами в распухшую алую плоть, чтобы сделать больно. По крайней мере, я думал, что и Артем так делает. Я терзал любимые губы, как всегда, целовал уголки, подбородок, шею. Тянул его затылок назад и целовал глаза, брови, виски. Снова припадал к губам и не позволял ему дышать.       — Тебе нравится властвовать надо мной? — слегка отстраняясь и переводя дыхание, прошептал Артем.       — Только в такие минуты, я без ума от тебя. — Выдохнул я. — Я теряю голову, не могу контролировать себя.       — И тебя ничего не смущает?       Я помотал головой, не отрываясь от него.       — Не смущает, что рядом с тобой не мужик, а тряпка? Тряпка, об которую ты привык вытирать ноги. Не смущает, что у меня нет гордости, ни мужской, ни вообще человеческой?       Если бы он послушно не поднял вверх руки, позволяя мне снимать с него свитер, я бы вскипел. Но боль от его слов, подобно яду, разливалась по венам, неслась по крови в сердце, голову, отравляя и убивая. Я намертво стиснул зубы и приготовился нести удар от его дальнейших действий. Пусть говорит все, что хочет, может ударить, убить, только не прогоняет.       Я провел ладонью по его обнаженному торсу, не веря собственным ощущениям. Сжал его упрямый подбородок, очертил большим пальцем красивый рот, не способный говорить плохие слова, опустился ниже. Артем откинул голову назад. Моя ладонь задержалась на шее, обхватив ее. Внезапно сверху легла ладонь Артема.       — Сильнее, — попросил он.       — Что?       — Сильнее, сдави сильнее. Избавь нас от мучений. Избавь себя от чувства вины. Избавь меня от раздираемого желания любить тебя и броситься на колени перед тобой и от страха, что ты вновь предашь меня. Я больше так не могу, такая жизнь мне в тягость.       Я отскочил от него, словно обжегся о раскаленное железо. Ладонь горела, а в висках стучало. По мастерской будто пустили ядовитый газ, и невозможно было вздохнуть. Через секунду, опомнившись, я снова стоял рядом с неподвижным Артемом. Поймал его ладонь и прижал к своей груди, на уровне раскатисто гремевшего сердца.       — Ты не веришь словам, не веришь действиям. Я больше не знаю, как доказать свою любовь. Если не веришь мне, то поверь ему! Ты чувствуешь, как оно бьется рядом с тобой? Оно не лжет. Я готов отдать тебе все, что захочешь. Жизнь? Ради Бога! Что мне сделать, чтобы ты поверил?       — Я не знаю.       — Скажи мне, Артем! Я сгораю. Пожалуйста, прими решение! Прими это чертово решение!       — Отпусти меня, — тихо попросил он. Я отпустил его руку. — Ты не понял. Отпусти меня.       — Однажды ты меня уже попросил — не отпускать тебя. Так знай, я не отпущу, никогда.       Не поднимая головы, он ткнулся лбом мне в грудь, обвивая руками шею и плечи. Я крепче сжал объятия. Смахнул рукой вещи, лежащие на столе, и опрокинул на спину Артема, заглушая совместную боль от разлуки в поцелуе.       — Это будет последний раз, и ты можешь вернуть мне свое обещание, — пробормотал он и испугался собственных слов, на секунду вздрагивая в моих руках. Так неправдоподобно и искусственно они звучали. Тогда я отпустил его. Снял с вешалки куртку, надел ее и застегнулся. Я действовал как в бреду, и молния с заклепками на куртке дались не с первого раза. Перед тем как выйти, я поклялся:       — Я хочу, чтобы ты знал. Я никогда тебя не отпущу, никогда. Где бы ты ни был. Я не отступлю от тебя. Если вдруг вздумаешь найти кого-нибудь, я разрушу твое счастье, по одной простой причине, и ты ее прекрасно знаешь. Я не желаю тебе счастья с другим. Оно только рядом со мной. Или мы вместе, или существуем поодиночке.              Крутя стойки с открытками, я немного растерялся. Выбор был велик. К праздникам поступил огромнейший ассортимент поздравительных открыток. Точно я не мог определить, какая мне нужна. Я понимал, что хочу их все.       — У вас много друзей и родственников? — с удивлением спросила девушка, провожая меня к кассе.       — Да, у меня большая семья. Много родственников в разных городах, — отрезал я, расплачиваясь.       — С Наступающим вас и вашу огромную семью!       — И вас с Наступающим!       Дома я разложил все открытки по комнате. Они все были прекрасны. Я взял первую и принялся строчить старательно красивым почерком, не как в детских письмах Деду Морозу, длинное любовное послание. Я начал историю с детства, с того злополучного дня, когда Костя познакомил с Владом.       «Это было первое осознание, что я влюбился… в парня…» Я остановился, размышляя, следует ли продолжать? Продолжать следовало однозначно.       «Он пожал мне руку сильным и крепким рукопожатием и заглянул в глаза. Комната закружилась, и вместе с ней я. На языке тоже крутилось одно имя «Влад, Влад, Влад». С каждой отображенной на листке буквой мои чувства успокаивались, мысли приходили в порядок, а строчки уже принимали размашистый и плавный ритм. «Когда Влад послал меня ко всем чертям со своей любовью, я приехал домой и разрыдался, как маленький обиженный мальчишка. Мне было больно и грустно, я ненавидел себя и его. Меня душило Одиночество. Оно дружит со мной с первых лет моей жизни вместе с еще одной подружкой - Ложью. А Влад лишь напомнил о том, что Одиночество мой надежный друг. Я же уже давным-давно перестал питать интерес к этой дружбе: мне не нравился друг. Так бывает, когда дружат втроем: человек, Одиночество и Ложь. С Одиночеством мне становилось с каждым днем одиноко, потому я переметнулся к подружке. Ложь сладко шептала и обещала спасти. Я ей верил. Она льстиво обещала, что я больше не способен на любовь, единожды влюбившись в зеленоглазого друга брата. Было чертовски приятно развлекаться с Ложью и тешить себя ее лживыми речами… Владу я сказал: «Кажется, я давно тебя люблю». Правильно, кажется. Тебе я сказал «я тебя люблю» ночью. Ты крепко спал. Мы ночевали в деревянном домике горной деревушки. Я прижался к тебе всем телом и просто сказал «я люблю тебя», без кажется. После я испугался признания, закрыл рот ладонью…»       Я писал до самого вечера без перерывов. Когда письмо было закончено, то прочитал на три раза, удостоверившись, что все верно. Да, все верно. Собрал исписанные посланием открытки, отнес их на кухню и сложил в большую железную чашку. Открытки горели просто превосходно! Огонь их поедал с жадностью, облизываясь и прося добавки. Еще, говорил он, еще, доедая последнюю.       — Извини, друг, это последняя. Больше в моей жизни любовных приключений не будет, — сказал я расстроенному огню и пожал плечами.       Затем вернулся в комнату и принялся за остальную кипу открыток. В каждой я писал одно и то же, за исключением даты подписи (внизу я ставил последнее число каждого следующего нового года): «Я жду, когда разделю этот чудесный праздник с тобой». В конце я пересчитал открытки, пятьдесят восемь. К моменту прочтения последней мне исполнится восемьдесят шесть лет. Полагаю, я перегнул палку с количеством открыток, но я буду ждать.       В почтовом отделении, когда я попросил пятьдесят восемь конвертов, женщина, кажется, обезумела. И просчиталась. Недодала один. Я вежливо попросил дать мне еще один.       — Последний, — уверил ее я.       — Да уж, пожалуй! — ответила она.       — У меня большая семья, — быстро проговорил я, передавая кипу писем.       Женщина бегло пробежала по конвертам наметанным и опытным глазом и поглядела на меня как на сумасшедшего. Я поздравил ее с наступающими праздниками и довольный вышел на улицу.       Холода отступили. Близился конец декабря. Сегодня отличный денек — в театре играют «Тоску». Пьеро волнуется и ходит кругами по гримерке, распеваясь. У него великое будущее благодаря любви сестры.       Я втянул воздух и тут же расхохотался до слез. Женщина с почты, наверное, крутила мне пальцем у виска вслед. «У меня большая семья» — сказал я и подал пятьдесят восемь конвертов на один адрес получателя. Ксения       С тех пор, когда в моей жизни балом правила беспощадная ревность, все изменилось. Мне пришлось многому учиться, делать работу над ошибками, проговаривая их на ходу. Рядом с Пьеро много женщин, разных — красивых и несчастных, глупых и прекрасных… Поначалу я все так же раздражалась: Пьеро и солистки театра, играющие влюбленных, Пьеро и балет, Пьеро и поклонницы, Пьеро и Марина… На каком-то звене бесконечной цепочки ревности я остановилась и сказала себе «хватит». Есть только он, без всяких «и». Остальные неизвестные в этом уравнении меня не волнуют. Да, он принимает цветы и благодарственные слова от зрительниц, он улыбается им и жмет руки. Но только на меня смотрит так, словно жалеет, что не убил на чертовом перекрестке. Собственно, так он и сказал.       Его сообщение о том, что декабрьский снег вызвал в нем удивление, я прочитала на сто раз. «Какой снег! Ты видела?» К утру я была на грани безумия от настигнутых эмоций: на всю квартиру включила «Volare», пусть отец и умолял либо выключить, либо же убавить громкость, на что я ответила поцелуями и объятиями с ним и мамой, затем полезла целоваться к Косте.       — Не отстанешь, поедешь на автобусе! — завизжал он, отпихивая меня, но я все сильнее липла к нему. — Я серьезно говорю!       Я никогда в жизни не проводила столько времени перед зеркалом, как в то утро. И что бы ни смастерила на голове и лице, я казалась себе первосортной красавицей. Так действовало на меня его сообщение. Снег! Какой замечательный повод разговориться!       В отличие от меня, Пьеро пребывал в отвратительнейшем настроении. Мы поравнялись, и он смерил мой внешний вид колючим взглядом. Позже я узнала, что Пьеро при распределении ролей досталась главная роль в «Тоске», и поспешила к нему, чтобы поздравить.       Я говорила неумело, но вкладывала в два слова всю себя.       — Мне не послышалось? Ты рада за меня? — переспросил он.       — Очень-очень!       Как я могла объяснить, что я действительно рада за него?       — Ты сведешь меня с ума! Если бы тогда я тебя сбил на перекрестке, то лучше бы отсидел в тюрьме, чем вот это…       Я сникла из-за «вот это…», так как не понимала, что это такое и с чем его едят. Однако Пьеро больше ничего не хотел объяснять, оставив на вот этом. Потрясающее настроение улетучилось. Весь день я пробродила по театру серее собственной тени.       По всей видимости, в этот момент я и сказала «хватит». На все «Пьеро и…» я прижималась к стене, закрывала лицо ладонями и взывала к разуму. Все девушки, все его влюбленности, имеющиеся у него до меня, должны испариться из моей головы по простой причине, что в это время рядом с ним не было меня. А сейчас? Может ли Пьеро поставить жирную точку в наших сложных отношениях? Имеет ли он на это право, несмотря на мою любовь к нему? Когда вопросы завертелись в голове, я сильнее сдавила ладонями лицо и прикусила губу, чтобы не заплакать. Ответ очевиден — может. Он не должен быть несчастлив с тем, кто счастлив. Не легко, а словно вырывая сердце с кровью и оставляя на его месте зияющую дыру, я все-таки расплакалась и произнесла про себя длинную и мучительную речь. Кончалась она так: «Я люблю тебя и отпускаю. Я буду любить тебя всегда и буду рядом!»       На последних словах я ощутила, как ревность отпускает мое сдавленное горло: разжимает острые когти, смотрит с ненавистью и, плюнув в лицо, уходит. Она меня бросила. Я скатилась вниз по стене и не почувствовала в себе сил. В этот же вечер я увидела другого Пьеро на сцене — блестящего артиста, играющего роль.       А после оперетты я постучала к нему в гримерку и попросила разрешения унести костюм. И он согласился. Я стояла к нему спиной, пока собирала одежду.       — Ты назвала меня смелым, но я не такой, — тихо сказал он. Я вздрогнула от его низкого, мягкого и теплого тона. — Я тоже боюсь.       В эту секунду я ощутила его мимолетное прикосновение к своему затылку. — Я боюсь играть в «Тоске», — неожиданно начал он.       — Почему?       Он пожал плечами:       — Просто боюсь, и все.       — Это же твоя любимая опера.       — В том-то и дело, потому и боюсь.       Робко я спросила, а как же он собрался играть на мировой сцене ту же «Тоску»? Ведь это не наш привычный театр среднего городка, где все друг друга знают. Пьеро тяжело вздохнул:       — О какой мировой сцене ты говоришь?       — О той самой.       — Забудь об этом. Я был не в себе.       На том мы разошлись.                     Когда появлялось свободное время, я устраивалась в зале и с большим наслаждением наблюдала за репетиционными действиями. Эти невероятные люди творили волшебство, и я не уставала это повторять, как детскую считалочку. В зале бахала музыка, кричал режиссер, снова тот дерганный и нервный мужчина. Молодого режиссера я побаивалась, как неизведанное трехглазое чудовище из деревенского колодца, которым бабушки запугивали детей, дабы те не совали в него любопытные. Казалось, его все устраивает, он счастлив и доволен, но в мгновение ока взрывался криками и оскорблениями, подобно спящему вулкану. Порой мужчина поглядывал в мою сторону, и я сжималась от страха. Однажды он подсел ко мне и спросил:       — Нравится мюзикл?       — Да.       — Что-то конкретное?       — Мне нравится все.       — Когда нравится все, это приводит к страшнейшим в мире последствиям — единообразию. У вас необыкновенного цвета волосы, и мне очень нравится, это правда. Но если вы завтра придете лысой, должен ли я сказать вам то же самое?       Я захихикала, встретившись взглядом с режиссером. Его взгляд веселый и живой, а лицо нервное и злое, в многочисленных морщинках: на лбу, в уголках глаз и рта. Что я должна была ответить ему? Нравится или не нравится? Мне нравился мюзикл полностью, но не нравилось, что режиссер ведет себя, словно сбежавший из сумасшедшего дома; мне не нравились его выкрики и обидные оскорбления. Должна была я сказать ему об этом? Возможно, и должна, чтобы не позволить наступить единообразию. Честно говоря, мне безумно нравился мюзикл, мне нравилось все, что придумал этот гениальный безумец: от булавок на костюмах до оформления программок мюзикла. Родился бы мюзикл чудесным, если бы не жесткое руководство? Где та золотая середина между «нравится» и «не нравится», которую дозволено огласить вслух, не задев чьей-то гордости?       — Тебе нравится танцовщица с левого края на переднем плане? — обратился он ко мне.       Я не могла ответить однозначно. Она мне не нравилась, потому что именно с ней Пьеро отрабатывал жаркие танцы, но она была неплохой девчонкой, веселой, простой и улыбчивой.       — С ней что-то не так? — ответила вопросом на вопрос я.       — С ней все нормально, пока не прикрикнешь. По-другому не работает.       Мужчина свел брови. Это означало, что на сцене снова что-то пошло не по плану. Музыка продолжала грохотать, режиссер распалялся, артисты страдали, а я почувствовала себя в мягкой и теплой колыбели. Так хорошо и легко мне стало. Я ощутила себя за пределами старой жизни, далеко от прошлых неудач и глупых людских домыслов — теперь я жила в новой, красивой и неприступной крепости за каменными стенами. Вспоминала ли я прокуратуру? Бывало. Вспоминали ли они меня? Поговаривали, что Михаил по-прежнему откладывал бумажонки в надежде на мое возвращение. За месяц мой уход оброс сплетнями и слухами, с каждым днем они приобретали все более изощренные формы, менялись рассказчики и герои небылиц. Михаил не поверил мне и посмеялся:       — Жду-жду! — повторил он несколько раз в телефонную трубку. Я не появилась в прокуратуре на следующей день после его звонка, не пришла еще через день, через неделю… Михаил насторожился, но воспринял новость по-своему: я готовлюсь к выпускным экзаменам. Звонил и Удальцов, один раз, первый и последний. Я перепугалась, когда увидела знакомый номер телефона. Но Удальцов был в то утро настойчив, не сбрасывал звонок до последнего, из-за чего я сдалась. Он долго мямлил, тянул слова о своей новой должности, о его значимости в общественном кругу. Я хоть слушала внимательно, но связь не улавливала.       — Что вы хотите? — не сдержавшись, ударила вопросом в лоб я.       Прямого ответа Удальцов дать не смог. Должность высокая, а врать не отучился. Ложь я почувствовала моментально. Он хотел предложить мне вновь работать на него бесплатно, если вдруг отношения с Михаилом стали натянутыми. И о самом Михаиле он отзывался в нелестных тонах.       — С чего вы взяли?       — Мы много … — он поправил себя, — я много думал.       Я поразилась тому, как нахально мужчина продолжал жить. Хуже всего то, что ошибки его ничему не учили, а напротив, поощряли к совершению новых.       — У вас отпуск, да? — сострила я.       — Ну вообще да, просто тут нужна помощь…       Это были последние слова, которые остались в моей памяти от товарища Удальцова. Есть люди, которых сложно забыть. Их образы чистые, четкие, почти и прозрачные. Их голоса врезаются в память и живут до последнего звука. Неважно, хороший человек или плохой, от любого при соприкосновении отделяется энергия, оставляя на теле и в памяти свои частички. Я прекрасно помнила свою первую учительницу — добрую и отзывчивую женщину; или взять Зинаиду — ее любопытство вряд ли кого-нибудь оставит равнодушным. А Удальцов? Я перекрутила в голове все знакомые мужские имена, так и не вспомнив, как его зовут. «Тот самый Удальцов, живущий от отпуска до отпуска в Турции». Он исчез, растворился в дымке прошлого.                     Пьеро полностью посвятил себя «Тоске». Но я знала — он рядом. Я не сомневалась в нем. Мы много разговаривали, только вот не словами, а глазами.       «Как у тебя?»       «Без тебя плохо, а как ты?»       «Точно так же».       «Я люблю тебя».       «А я тебя».       Пьеро часто подвозил меня до дома, в машине мы молчали и слушали музыку из приемника, порой до того нелепую и бессмысленную. Я больше не была геройкой, разбрасывающейся громкими фразами. Мой героизм еще жил внутри, но держал язык за зубами, стыдясь собственного поведения. Потому нужные слова застревали в горле. Я думала поступить так, как велел Костя, просто сказав «извини». Одного «извини» для меня и для Пьеро было чертовски мало. А длинные извинения терялись и путалась в голове, когда Пьеро находился поблизости и смотрел на меня. Оказалось, храбрее высказать обиду, чем с открытой душой произнести «я виновата, твоя боль и моя боль тоже, позволь мне ее искупить». Мой беспокойный ум боролся с растерзанным сердцем. Это была жестокая борьба, не на жизнь, а на смерть. Растравленная разными чувствами, я смотрела в темное окно на быстро мелькавшие фонари вдоль дорог либо же потирала ладонями колени. Пьеро заметил мою возню и накрыл ладонью мою руку, спросив, не отвлекаясь от дороги:       — Ты замерзла?       Его горячая ладонь разбудила все воспоминания и чувства, вернула в те счастливые дни, когда я покрывала поцелуями каждую линию мужской ладони. Я часто заморгала, сдерживая слезы и не поддаваясь истерике.       — Мне тепло.       Тогда он вернул руку на руль. Прежде чем это сделать, Пьеро колебался. Оставить или отнять? Пальцы дрогнули, сжались в кулак и вернулись, чтобы намертво вцепиться в руль. Я слышала, как противно заскулил руль в его стиснутых пальцах.       В тот вечер я поднялась по подъездной лестнице с большим трудом. Лестничные пролеты давались непомерно тяжело. Меня злили высокие ступени и наглухо обмотанный шарф вокруг шеи. Мне было так душно в зимней одежде, что я начала задыхаться. Причем воздуха не хватало не в реальном смысле, а будто его выкачали насосом из всего тела — каждая клеточка задыхалась, словно тоже обмотана шерстяным шарфом. Дома я со злости расшвыряла все вещи по углам, пнула уже свою, не Костину, сумку и разгневанная уселась на пол, закрыв лицо руками. От частого и рваного дыхания не было толку, только головная боль стучала по вискам. Теперь я прекрасно поняла, что значит задыхаться.                     — Вообще-то, я никому не рассказывал, но я боюсь сцены.       Я замерла и подняла глаза на Пьеро. Непослушные пуговицы на манжетах его костюма выпрыгивали из пальцев. С левым он справился сам, а с правым возникли трудности. Я наблюдала, как он дергает рукав и безрезультатно пытается просунуть упрямую пуговицу в отверстие. Отбросив показное приличие, я приблизилась к нему вплотную и осторожно взяла за руку. Пьеро не сопротивлялся, но выпалил свое откровение.       — Как это боишься?       — До дрожи в коленях.       Я слушала его, не перебивая, продолжая мучиться с пуговицей.       Пьеро уже показывал свои музыкальные достижения: кубки, грамоты, благодарственные письма с детских конкурсов, где он занимал исключительно первые места. И я подумать не могла, что в нем, таком сильном и высокомерном, кроется страх, обыкновенный человеческий страх. Его страх зародился в начальной школе, как ни странно, — на уроке музыки. Всем классом ребята пели «Маленькую страну», пока учительница подходила к каждому ребенку и прикладывала ухо близко к детским губам. Послушав пару секунд, она выносила приговор — петь или не петь. Категоричное решение, особенно для маленьких детишек. До Пьеро очередь не дошла, но он знал, что должен быть лучшим. Учительница часто повторяла на уроках, что у итальянцев музыкальный слух и вкус в крови, они по-другому устроены анатомически и духовно.       Пьеро засмеялся, освободив руку:       — Мы абсолютно равные со всеми остальными людьми. Никаких особенностей не имеем.       Приговор «не петь» был вынесен более чем половине класса, и Пьеро одолел страх — а что, если и он попадет в число отвергнутых? Он продолжал петь лучше всех, как ему казалось, но видел несчастные лица одноклассников, и земля плыла под ногами. Когда очередь дошла до него, то учительнице хватило половины секунды, дабы утвердиться в своем мнении. Она схватила маленького Пьеро за руку и вывела к доске.       — Вот тогда я и узрел настоящую сцену. Половина зрителей отвергнутых, половина непрослушенных и один победитель у доски. Доска была грязной, вся в меловых разводах, но я был белее. Во мне забушевали чувства: гордость за себя и стыд перед другими. Каждый раз, когда я выхожу играть, то чувствую себя тем Пьеро, итальянским мальчиком, у которого музыкальный вкус и слух в крови и у которого дрожат колени.       «Это сложное ощущение, я бы сказал, многоэтапное, — продолжал он. — Сперва жжет, как малюсенький укус в области груди, не знаешь, то ли хочется расчесать, то ли выдрать из груди. А перед выступлением в тело вонзаются сотни острых жал одновременно».       — Я даже могу позабыть родное имя, до того страшно. Но стоит выйти на сцену, все улетучивается. На сцене я другой.       — Максим тоже боится, — отозвалась я, решив примером брата успокоить Пьеро.       — Да, но у него другой страх. Он переживает за само выступление, за голос, за игру. Мы много с ним это обсуждали, особенно после случившегося. Ты даже не представляешь, что он пережил, когда сорвал «Травиату». Это худшее, что может произойти с артистом.        Твердой и уверенной походкой Пьеро направился к двери гримерки. Сегодня состоится генеральный прогон «Тоски». Не шевелясь, я все еще смотрела ему в спину. Никто и не догадается, что ему сейчас страшно. Он развернулся в дверях и неодобрительно свел брови под оправой, протягивая руку:       — Ты идешь?       Его жест меня парализовал. Как во сне я протянула свою, и он крепко ее сжал.       — Чем я могу тебе помочь?       Секунду-другую он не отрывал взгляда. Смотрел серьезно, будто обдумывал некое испытание для меня. Затем оставил мой вопрос без ответа. Вдвоем, держась за руки, мы пошли к сцене.              Репетиция прошла идеально, без единой помарки. В свободное время я следила за репетицией, в частности за Пьеро. Он свыкся с главной ролью и больше не противился ей. Отпустил себя, дал волю эмоциям и таланту, и все встало на свои места: Пьеро и его любимая роль Каварадосси слились в едином порыве, что невозможно было отделить одного от другого.       Пьеро был прав, говоря, что на сцене он другой, равно как и после нее. Я знала, каким он бывает после, почти «нечеловек». Но за долгий месяц нашей разлуки я отвыкла, что бившая из него энергия попадает прямо мне в руки. Выскользнув из-за кулисной шторы, мокрый, разгоряченный и жаркий до предела, Пьеро кинулся ко мне в объятия, взял за руку и повел за собой.       Я шла за ним чуть позади, семенила короткими шажками за его крупными. От волнения закружилась голова, и, если бы Пьеро не держал меня за руку, я бы расстелилась посреди коридора, упав обессиленной и дрожащей.       Оставшись наедине в гримерке, я принялась расстегивать мужской костюм. Пуговицу за пуговицей.       — Я могу сам, — с улыбкой заметил Пьеро.       — Я хочу тебе помочь.       Чтобы стянуть верх костюма, я потянулась к очкам. Осторожно сняла их, освобождая красивые глаза. Пьеро прикрыл их. Мягкие темные ресницы слегка подрагивали, опущенные вниз. Мне пришлось подняться на цыпочки, чтобы достать губами до закрытых глаз. Пьеро улыбался.       — Дальше я сам, позволишь?       Я кивнула.       Пьеро быстро привел себя в порядок, переоделся, при этом рассказывая все, что чувствовал сегодня на сцене, и то, что будет чувствовать завтра. Прямо посреди его монолога я сказала:       — Я люблю тебя.       Пьеро приблизился и по-простому, будто так и должно было быть, поцеловал меня сначала в каждую щеку, в уголки рта и только потом в губы.       — Помнишь? — спросил он.       — Конечно.       — Я тогда тоже боялся.       Постепенно ледяная рука, сжимающая сердце Пьеро, отогревалась и оживала. Мороженая корка треснула, и посыпались осколки нам под ноги. Я желала чувствовать, как его сердце бьется.       — Стучит, — произнесла я, кладя ладонь ему на грудь.       — Всегда стучало.       Это были первые поцелуи и объятия, которых мне пришлось добиваться. Ксения              Декабрьское солнце заглядывало в окно. Удивительная штука! С рассветом рассеиваются страхи, исчезают призраки прошлого и лопаются, как мыльные пузыри, мечты будущего. Сколько ночей я плакала в подушку, пропитывая бедную слезами? Сколько ночей смеялась, фантазируя или просто дурачась? Бывали совсем жуткие случаи, когда, рыдая навзрыд, я билась в истерике на постели и умоляла бледноликую луну не исчезать с небосклона, не позволив наступить дню. Наступление нового — дня неизбежная часть нашего будущего, прикрытого до первого рассветного луча завесой.       Сегодняшнее декабрьское утро было другим: последний день декабря, последний день года. Черта между старой и новой жизнью. Между тем яркое солнце говорило, что сегодня морозный день. Как и положено Новому году.       Я провела ладонью по уставшим глазам. Кажется, я смогла заснуть ближе к утру. Всю ночь я безутешно рыдала. Долго сдерживала себя и слезы, но почему-то они выбрали именно эту ночь. Ту самую, в какую с самого детства жду чуда. «Вот бы улететь!» — детское, смешное прошение, но звезды услышали его и подарили мне чудо, как раз под Новый год. Всю ночь перед глазами пролетали воспоминания…       Первого своего слова, естественно, я не помнила, но родители рассказывали, что им было «Максим». Кто знает почему, но я и не такое могла ляпнуть! И первых шагов не припоминала, но мне всегда казалось, что я делала их с трудом, перебирая ножками и определенно падая. Иначе, как объяснить, что последующие годы я то и дело падаю да петляю по заблудшим тропам? Начало жизни туманное, однако потом все понеслось. Двор, игры, школа, мальчишки и девчонки, двойки и пятерки, первые поцелуи за школой, семейные праздники, дни рождения в кругу родителей и братьев, ласковый Макс и противный Костя.       Сегодняшней ночью так и всплывали воспоминания с Костей. Как он омерзительно поступил с моей любимой куклой! Я точно знала — этого не прощу ему! Их было пятеро: капитан Костя, молчаливый Кирилл и еще трое придурков из нашего двора. Они хихикали в спальне, пока я сидела в гостиной на диване и расчесывала куклу. У нее были золотистого цвета волосы, кудрявые. Их сложно расчесать, но я старалась. Она была одета в нарядный сарафанчик зеленого цвета, белые носочки и маленькие туфельки. Первым на диванчик рядом со мной уселся Костя. Остальные обступали со стороны.       Костя усадил куклу прямо на противень и сунул в накаленную духовку. Я плакала и кричала, а они хохотали и тыкали пальцами в то, что оставалось от куклы. Это было очень страшное зрелище!       Костя часто закрывал меня в ванной, налегал на дверь с внешней стороны и ржал, аки конь, что я, девчушка, не могу открыть ее изнутри. Ему доставляло удовольствие издеваться надо мной.       Этой ночью, вспомнив все ужасы, проделанные старшим братом, я разревелась и сквозь досаду вслух произнесла: «Терпеть тебя не могу!» А затем встала с кровати и направилась в мальчишескую комнату. Костя много работал перед концом года, задерживался допоздна в офисе. Больше не было сомнений, что он действительно задерживается на работе. Костя не лгал, наоборот, он посвящал семью в свои дела — как рабочие, так и личные. Потихоньку, помаленьку, по слову, по событию. Я присела на краешек его постели. Слезы падали мне на колени, но я старалась не шуметь. Если бы он только позволил обнять его, прижаться к его груди и не отпускать. Теперь, когда Костя стал настолько близок мне, я не могла его оставить.       Я хочу трепать его темную голову, ерошить волосы, целовать щеки, навалиться всем телом и злостно кусать за детские обиды, как делал он, злясь на меня. Но, вместо этого, я кусала свои пальцы, зажимала ладонью рот и тихо рыдала. В противоположной стороне комнаты в своей постели зашевелился Максим. Он тяжело вздохнул во сне. Новую боль я не могла терпеть и выскочила из братской комнаты…       В эту ночь мое сердце раскололось на две части: одна останется в доме, вторая навечно отдана Пьеро.       «Тоску» играли двадцать пятого декабря. Моя помощь во время оперы не требовалась, и я могла спокойно занять любимое место одиннадцатого ряда, но я находилась по другую сторону занавеса. Там, где жила моя любовь.       Я выглядывала в узкую полоску проема кулисы. Это было новое ощущение! В зал проходили зрители, занимали места. Кто-то улыбался, а кто-то был такой серьезный, будто пришел посетить научную лекцию. И полная неожиданность — на пятый ряд уместил драгоценный зад Удальцов. С супругой. Нарядный, высокомерный, типа благородный, только вот пустое лицо выдавало его ничтожную натуру. Не успела начаться опера, как он заскучал. Меня и его разделяла не просто ткань, занавес, несколько метров — мы родились в разное время, под разной звездой, о разном мечтали, даже воевали по разные стороны баррикад, мы жили в разных мирах и молились разным Богам.       Меня кто-то сзади окликнул.       — Где Пьеро? — спросил мужчина.       Я поискала глазами, но Пьеро нигде не находила. По внутреннему зову я направилась в его гримерку.       Пьеро сидел в углу, на стульчике, обхватив себя руками.       — Ты переживаешь? — спросила я, приближаясь.       Он качнул головой, не поднимая глаз.       Я присела рядом с ним, укладывая голову ему на колени.       — Я знаю, что ты сейчас скажешь, — пропуская пальцы в мои волосы, проговорил Пьеро, очень тихо. Он гладил меня, словно ласкал кошку, уютно свернувшуюся на коленях. Большими и тяжелыми ладонями.       — Я ничего не хотела сказать.       — Хотела-хотела. Про мировую оперу, сцену. Думаешь, я не знаю, что ты права?       — Что хочешь отказаться от мечты?       — Что не имею права тащить тебя за собой. Да, это моя мечта, моя давняя цель, но я не готов платить так дорого. Моя мать была несчастлива на Сицилии, я знал, все видел, к тому же слышал ее бесконечные разговоры. С тобой все будет точно так же: возненавидишь остров через неделю, может, через месяц, потом возненавидишь меня. Потому я хочу остаться здесь.       Грустное лицо Пьеро с тоскливыми глазами. Совсем не подходящее настроение, чтобы блистать на сцене.       — Ты снова принимаешь за нас двоих решение. Почему не спросишь, чего хочу я?       — Я знаю, ты хочешь остаться здесь.       — А еще я хотела, чтобы ты оставил сцену.       Пьеро со вздохом откинулся на спинку стула. Приподнимая очки, потер глаза.       — Оставить… Легко сказать. Я не могу. Нет, не смогу. Это выше моих сил.       Я погладила его по колючей щеке:       — Тебя ждут.       — Кто?       — Твои зрители.       Перед тем, как окончательно погаснет свет, я успела напоследок заглянуть в зал. Не на пятый ряд, а на одиннадцатый. Максим занял мое любимое место. На коленях он держал большой букет цветов. Мы его выбирали вместе, чтобы подарить Пьеро.       — Что-нибудь яркое, чтобы напомнить ему о Сицилии, — предлагала я.       — Не ветку же апельсинового дерева? — задумчиво отозвался Макс.       Мы обошли все цветочные магазины, чтобы выбрать самый красивый, действительно пахнущий цитрусовыми, морем и горным воздухом букет.       — У тебя мания, — рассмеялся брат, — букет пахнет букетом. Два дня постоит в воде и запахнет по-другому.       — Нет, он пахнет островом, — настояла я.       Брат болтал с людьми с соседних кресел. На минуту он перевел взгляд на закрытую сцену и, казалось, поглядел точно на меня, попав в узкую щель. Я подняла руку и махнула ему в темноту зала. Кто-то бы наверняка решил, будто мы с братом поменялись местами, но это было не так. Я лишь хранила его место здесь, за кулисами, оберегала и держала теплым. Я знала, он вернется.       Пьеро вышел на сцену, и зал взорвался аплодисментами, встречая его героя. Перед выходом он всучил мне в руки свои очки, и я прижала их к груди. Мое.       Несмотря на профессионализм, он нарочно совершил две ошибки во время оперы. Два раза в знаковые моменты оперы он обернулся в мою сторону и послал только мне одной взгляд. Взгляд любви, благодарности и надежды. Я стиснула его очки крепче и поняла, что буду стоять с ними вечно.       Зал аплодировал стоя. Максим и Пьеро держались вместе, обнимая друг друга за плечи. Они сверкали блестящими влажными глазами, разными на цвет, но такими одинаковыми в своей любви к театральному искусству и любви к зрителю, сверкали улыбками и впитывали только им двоим ощутимый аромат. Это было бесценно! Я была уверена, что над крышей театра замер мир и остановилось время, делая всему живому знак «Тсс!». Бесценно!              Я нашла в себе силы, наконец-то, подняться с кровати. Сегодня последний день декабря. Все осталось в прошлом, я выплакала это ночью. А сегодня меня ждет новый день.       Мама не спала и уже копошилась в гостиной под елкой.       — О, Господи! — вздрогнула она и накрыла ладонью сердце. — Чего так рано встала?       Я обняла ее со спины и прижалась всем телом. Сегодня не день для слез.       — Подарки прячешь? — с улыбкой спросила я.       — А ты как всегда вовремя.       Украшенный к Новому году дом больше не вызывал порывов разрыдаться. Все осталось позади. Я лишь любовалась красотой: новогодние игрушки, гирлянда, свечи, елка с красно-блестящей макушкой, мишура, звезды и шары. За окном останется снег, на который в детстве я загадывала желание. Снег я оставляла одинокой зиме, с которой никто не хочет дружить. Буду ли я скучать по злой, колючей и морозной зиме? Буду ли я скучать по шубе, шапке, теплым колготкам, шерстяным носкам? Я знала ответ. Буду, и еще как.       В гостиную подтянулся сонный Максим. Взъерошенный и теплый после сна. За ним цокал большими лапами по Лучик. Такой же сонный, как хозяин. Я обняла брата так крепко, как только могла. Пропустила пальцы под хранящую тепло сна футболку и погладила его тонкую спину, за тыл которой я больше не стану переживать и волноваться. Я оставляла брата в надежных руках.       Мой Максим. Мы вместе пару дней назад наряжали елку. Я роняла игрушки на пол и прятала мокрые глаза. Руки совсем не слушались, а смотреть на брата было невозможно. Едва его изящная ладонь проскользнет промеж зеленых еловых ветвей, я задерживала дыхание, пытаясь унять надвигающуюся истеричную дрожь. Он мурлыкал песенки и мягко улыбался, вспоминая детство. После чего мама достала опять наши детские письма, и мы долго хохотали над Лучиком — главным желанием Максима.       — Помнишь, в прошлом году под Рождество мы гадали? — спросила я у брата.       — Гадали?       — Ага.       — И я?       — Да. Я, ты и Даша.       — Иди ты!       — Ну точно, говорю!       — Я головой ушибся, наверное?       В доказательство я нашла спрятанную коробочку с нашими восковыми фигурками. Осторожно ее открыла, развернула мягкую ткань и освободила желания.       — Это что? — Максим крутил в руках кусочки воска. От фигурок ничего не осталось, Воск рассыпался, переплелся, образуя единую крошку. — А где фигурки?       Максим расстроился. Он не помнил гадания, да и к тому же фигурки развалились. А я осознала, что навеки привязана к брату, где бы мы ни находились и какие бы желания ни складывали в волшебные коробки — мы вместе. Навсегда.       Вскоре в гостиную подтянулись отец и Костя. Костя недовольный, бурчащий первый полез под елку за подарком.       Узнав, что вечером к нам придет семья Брандоллини в полном составе, он отказался уезжать из города и напиваться в мужской компании. Прослушав новость, он заявил:       — Намечается интересненькое. Пожалуй, я останусь!       — А твоя попойка? — поинтересовалась мама, плохо скрыв радость в голосе.       — Это что, последний праздник в моей жизни? — отмахнулся Костя. На самом деле он прекрасно догадывался, что без него семейный вечер заглохнет. Вот и остался разбавлять стеснение двух семей смехом, шутками и своим убойным красноречием.       А я в тот момент зачем-то вспомнила о Владе. Ведь Костя говорил, что тот собирается тоже присутствовать на мужской вечеринке. Вспомнила Влада и пожалела его, одного отмечающего Новый год. Совсем одного с разбитым сердцем.       Встречать Новый год семьями предложила мама, словно о чем-то догадываясь.       — Рано или поздно это бы случилось, — мрачно отметила она.       — Что случилось? — спросила я, насторожившись.       — Все уже случилось, — ответила она и продолжила украшать дом.       Весь день я не отставала с вопросами, но она молчала лучше любого партизана. Мама же и объявила новость. Папа раскис и побледнел. «Как я буду писать желание и класть его в волшебный мешочек? Все же будут смотреть на меня!» — повторял он и с грустью в глазах глядел на меня.       — Как? Вот как? А они тоже будут писать? — сыпал папа вопросами. — И в наш мешочек класть? Или у них свой?       Пьеро хотел рассказать о нашем намерении покинуть страну сразу же всем. Однако я попросила его об одолжении: встретить праздник без слез разлуки и расставаний. Хоть ему и не терпелось поделиться, он согласился со мной, пошутив:       — Мы же не в параллельный мир направляемся?       — В параллельный мир, Пье. Для них именно туда.       Он прижал меня к себе и успокаивал, тихо приговаривая «все будет хорошо». И я верила.       Ни Пьеро, ни я не знали, что будет с нами и какие испытания предстоят, но мы знали одно — туда мы движемся вместе.              Время к написанию желаний подкралось незаметно. Мои родители и родители Пьеро сидели с одной стороны стола, я, Пьеро, Макс и Костя с другой. Наступил долгожданный миг, и отец вытащил волшебный мешочек, раздавая свернутые трубочками листочки с желаниями.       Свое желание я помнила частично. Помнила, что писала в шутку, не веря. Я раскрутила листочек и прыснула от смеха. «Влюбиться в красивого тенора с красивыми руками». Я не удержалась и показала листок Пьеро, моментально вспыхнувшего.       — Быть не может! — воскликнул он и сосредоточился на своем желании. Наклонил голову, сдвинул брови и подтянул узкие, упертые губы. Мой Пьеро. Мой очкарик.       А потом отец достал еще целых два моих желания! Чистый листок и листок с ужасным, нарисованным Костей мужчиной с кляксой. У Кости оказался великий дар предвидеть будущее!       — Хорошо, что не сбылось! — выдохнул Максим, читая свое. — Я боюсь писать новое, вдруг не сбудется? Потому что я очень сильно хочу, чтобы именно оно сбылось.       — Сильно хочешь? — подразнила я Макса.       — Сильно.       — Уверен?       — Как никогда. Может, несколько раз записать. Раз десять, а может, больше? Как думаешь? — Он выхватил мое пожелание с тенором и прочел с безумной внимательностью, будто я спрятала между прошлогодних строк заклинания. — Как у тебя получилось?       — Пиши свое, и у тебя все получится. Главное, от души пиши.       Максим быстро что-то написал, не раздумывая. А я лишь по-доброму посмеялась над братом, потому что знала, что его желание обязательно сбудется.        Все писали желания. Взрослые, образованные, полные житейского опыта люди, подобно маленьким детям делились с Вселенной, Дедом Морозом или еще черт знает чем, смотря кто во что верил, своими мечтами. Покусывали кончики ручек, нетерпеливо тарабанили пальцами, советовались друг с другом. Костя совал любопытный нос в мой пустой лист и Максов готовый.       — Отвали, — отпихнул его Макс, — ты прошлый раз заглядывал, и не сбылось.       Через стол Костя полез в листок Пьеро, который прикрылся двумя руками и придвинул все свое к себе поближе.       — Может, кому помочь написать? — предложил помощь Костя, полный альтруизма.       — Да уймись ты уже наконец! — прошипела на него мама.       Брат в ответ расхохотался, ну а я пребывала в состоянии запредельного счастья. «На седьмом небе», «в раю», «блаженство», «нега» — это лишь были слова, описывающие слабую тень моего счастья. Я взяла ручку и написала «хочу…», дальше переписала имена всех присутствующих и добавила «чтобы их желания сбылись». Максим       Книжный магазин ломился от покупателей. Подростки столпились около прилавков с фантастикой, несколько девчонок выбирали книжки из романтики. Магазин большой, но за столько лет я привык к расположению стеллажей, потому с легкостью свернул в нужный отдел.       В разделах «искусство» и «живопись» ни души. Я провел пальцами по корешкам выставленных книг. Не знаю, но с утра мне стукнуло в голову — может, он здесь? Артем любил книжные магазины, набирал приличную стопку и тащил на кассу. Иногда мне казалось, будто он мог зависнуть в книжном на час или два, а то и больше. Вот я и подумал.       Я ждал реакции Артема на кипу писем, но реакции не последовало. Мертвый штиль. В новогоднюю ночь я покрутил телефон в руках и пару раз набрал сообщение. Затем стер неудачный текст. Хотелось написать коротко и в то же время глубоко, и правдиво. Но я не умел писать, как умел врать, потому оставил все как есть. На время, на одну ночь. За первой ночью потянулась еще одна, потом еще две. И я выходил из себя. Однако отвлекался мыслями, что во всем виновата почта. Конечно, столько писем на один адрес! И еще один день я провел, обвиняя работников почты. Ну не мог же Артем, в конце концов, получить открытки и промолчать?       Стеллаж изобиловал различными авторами, фамилиями художников, скульпторов, многие из которых мне не известны. Я брал книги наугад, чисто интуитивно, какая больше привлекла внимания.       — Не могли бы помочь? — обратилась ко мне молодая девушка.       — Да, конечно, — отозвался я.       Девушка указала пальцем на самую высокую полку. Достать нужную книгу труда не составило, учитывая мой рост. Я подал книгу девушке, и она робко улыбнулась, показывая милые ямочки на щечках.       — Спасибо, — проворковала она и, оглядываясь, побрела в другой отдел.        Я тоже смотрел ей вслед, и что-то внутри щекотливо щелкнуло. Я окликнул ее, и на удивление она радостно отозвалась.       Мы прошли в раздел прозы, современной и классической. Ирина, так звали девушку, оказалась очень начитанной. Она перечисляла любимых авторов, любимые произведения и делала это очень осторожно, не навязывая свой выбор. Я снова испытал в груди щемящее чувство: среди многочисленной толпы в магазине я был единственным парнем, остальные подростки и люди преклонного возраста с перевесом в сторону женщин. Ей бы делиться книжными откровениями с обыкновенным парнем, а не со мной, ищущим среди стеллажей своего парня. Но почему-то мне не хотелось оставлять ее одну, обижая мужским равнодушием. Да и поболтать о книгах я любил.       — Вам нравится Коэльо? — задал свой главный вопрос я.       Она рассмеялась, обнажая улыбку с небольшой щелью между передними зубами. Впрочем, это вовсе не портило ее улыбки, наоборот, придавало что-то особенное, лично для нее. Я вообще оценил внешность девушки, привлекательная. Косте бы она понравилась, и в уме представил их парой. Вот только имя — Ирина.       — Мне — да, но многим моим друзьям — нет.       — А я принципиально его не читаю. Но именно сегодня хочу купить.       И мы рассмеялись. По рекомендации Иры я приобрел лучшие его произведения.       На кассе расплатился за все покупки, включая книгу Ирины. Небольшой подарок от меня.       — Это вам, подарок!       — Спасибо, Макс! Но, честно говоря, я не думала, что ты так далеко зайдешь!       Я не понял ее выражения и стоял удивленный. Почему «Макс» и почему я далеко зашел?       — Ты меня не узнаешь? — расплываясь в хитрой улыбке и проводя кончиком языка по передним зубам, спросила она.       Тогда я по-настоящему раскрыл глаза и чуть не заорал на весь торговый центр:       — Ирка? Ты?       — Ну, Ирка — Дырка.       Подумать только, как она изменилась! От той ноющей противной девчонки не осталось следов. Мы обнялись и, перебивая друг друга, вспоминали школьные годы.       — Ты не изменился! Все такой же красавчик. Женат?       — Нет, — опуская голову вниз, брякнул я чересчур нервно.       — Я к чему веду. Помнишь Гошку-Картошку?       — Ну.       — Мой парень, прикинь. Вот и встретились, блин, два одиночества мы с ним. Он где-то здесь болтается с другом, вернее с тренером, в спортивном отделе.       И не успела договорить, как Гошка-Картошка вывернул из-за угла. С Владом. Я почти выронил из рук пакет с книгами.       — Может, посидим где? В честь встречи? — предложил Гошка.       Ирка радостно захлопала в ладоши, а мы с Владом переглянулись. При встрече он протянул руку для пожатия. Я пожал ее и пришел в изумление, что кроме свербящего чувства неловкости и вины перед Владом больше ничего не чувствую. Отказавшись от предложения посидеть, попрощался и скорым шагом направился к выходу.       Влад нагнал меня быстро. Он поравнялся, но ничего не произносил. Первым тишину нарушил я:       — Как ты?       — Работаю помаленьку. А ты? Это правда, что ты не выступаешь?       — Правда. Было дело. Но сейчас я в строю. После новогодних каникул выхожу в сезон.       — Что-то со здоровьем? Тебе что-нибудь нужно?       — Нет, я в порядке.       Мы вышли на парковку. Но расстаться не спешили, просто стояли напротив друг друга. Казалось, мы высказали наболевшее уже давно, несколько месяцев назад, но все равно чувствовалась некая недоговоренность.       — Ты с Артемом?       — Нет, — не стал лгать я. — Он ушел от меня.       — Черт! — выругался он.       — Этого следовало ожидать.       — Твою мать, Максим! — вновь выругался он, но громче первого раза. — Идиотская жизнь! Все запуталось, столько дров наломали!       Я кивнул.       — Я все думаю на этот счет. Жизнь она, как цепочка. Если бы я не сбежал, ты не кинулся к Артему. А если бы был другой вариант — без Артема?       — Это как?       — Ну просто. Не было бы его. Не существовал, не родился. Ты бы меня принял во второй раз?       — Да, — сказал я, снова говоря правду. — Мои чувства хоть и были обманчивыми, но они были искренними. Я же мальчишкой был, когда влюбился в тебя.       — Я помню. — Влад задумался. — Его же сейчас нет?       — Ты о чем?       — Он тебя бросил. Значит, исчез, испарился.       Я не стал обижать Влада, говоря ему, что это он для меня исчез и испарился, что все воспоминания, связанные с ним с первой секунды знакомства, я скормил огню. Огонь проглотил их за милую душу и выжег душу мою.       — Глупость сморозил, да? — спросил Влад. — Ну ты извини. Я пытаюсь жить заново, но не выходит. Думаю о тебе. Вот сейчас смотрю на тебя и представляю, как целую, обнимаю… как мы были счастливы… я был счастлив.       — Не стоит, Влад… Лучше забыть.       — Со временем. Я хочу семью, Максим. Настоящую. Где люди любят взаимно, не лгут, где будут дети, потом внуки. Я хочу начать встречаться с женщинами, ходить на свидания, а не прятаться, как делали мы. Я хочу ребенка. Наверное, я хочу жить, как все.       Я лишь вздохнул. Кто не хочет настоящую семью? Я тоже хочу. Но разве виноват, что кроме Артема мне никто не нужен? Да, свет клином на нем сошелся. Да, любовь до гроба. Да, лучше его нет. Да, еще тысячу раз да.       — Тебе все еще нравятся женщины? — уточнил я.       — Да, нет, я не знаю точно. Я не знаю, как тебе объяснить. Я же тебе пояснял — дело было в тебе. Быть с тобой, любить тебя. До других мне дела нет. Если бы ты меня внимательно слушал и не мечтал об Артеме тайком, помнил бы.       — Я не знаю, как искупить вину перед тобой. Я виноват, да. Что я могу сделать для тебя?       Влад потер лицо обеими ладонями. Жестоко вышло — трое мужчин остались одиноки благодаря глупости одного. Но я сполна ответил за свой поступок и готов был нести наказание дальше.       — Ладно, проехали. — Наконец выговорил Влад.       Я хотел было предложить ему подбросить его до дома, но отбросил затею. Зачем? Для чего? Кому будет легче? Искупить вину тем, что подвезти к подъезду? Мы просто разошлись. Влад побрел в свою сторону, а я в свою.       Вернувшись домой, я весь вечер и половину ночи провел, листая покупки. Художники, полотна, имена носились перед глазами. Раскинувшись на кровати, едва прикрыв глаза, уставший от тяжелого дня я свалился в глубокий сон.              Разбудил меня телефонный звонок.       — Да? — рявкнул я.       — Прости, что разбудил, — залепетал Артем.       Голос Артема в мгновенье пробудил меня окончательно, я подскочил с кровати, запнулся об Лучика и упал, выронив телефон.       — Алло, Максим? Макс? — кричал тот в трубку, когда я приложил ее к уху. — Ты где? Что это за грохот?       — Я упал. — Признался я, понимая, как моя правда близка к анекдоту, весьма не смешному.       — Упал?       — Ну да. С кровати.       Год начался забавно, учитывая прошлогодний неблагоприятный конец. Я походил на глухую развалюху в прошлом году, а встретил новый с разбитым коленом. Красноватое пятно расползлось по коже, саднило и щипало в содранных местах. Как в детстве я подул на коленку, и что удивительно — полегчало.       — Если бы я знал, что отвлекаю тебя от падений с кровати, то перезвонил бы позже! — Артем говорил уже с явным намеком на иронию. — Может, ты не один?       — Конечно не один. Нас тут много. Приезжай и присоединишься.       — Я и хотел зайти к тебе.       Я прекратил обдувать царапины и распрямился. Вдруг Лучик громко залаял у входной двери. Я прикрикнул на него, однако пес продолжал лаять и царапать дверь лапой.       — Лучик! Черт тебя! Перестань! Тем, секунду, я только посмотрю, кто у двери, ладно? Ты не клади трубку, ладно? Я быстро, ладно?       Отогнав собаку, я открыл дверь.       — Не ожидал?       Пока я рассматривал Артема с ног до головы, не веря глазам и ушам, прекрасно видящим и слышащим, он опустил взгляд вниз.       — Ты что, серьезно упал? — округлив синие глаза, воскликнул он.       Артем прошел в квартиру и по-хозяйски запер за собой дверь, поставил небольшой рюкзак у столика, избавился от верхней одежды. Я молча наблюдал за его действиями.       — Зачем ты подстригся? — бросил он через плечо, уходя в ванную.       Я машинально дотронулся до волос. В ванной зажурчала вода. И я принялся что-то бормотать о волосах и о новом парикмахере, который обрезал волосы короче, чем положено. По сути, это правда, но правда с двойным дном. После Артема моих волос только и касался парикмахер, исключительно с профессиональной точки зрения. Ну, мама, еще сестра, когда обнимала, Костя один раз. Однако это все не считалось. Я имел совершенно иное, говоря о прикосновениях.       Он вернулся с флакончиком, видимо, из аптечки, и протянул его мне.       — Я не буду, — сопротивлялся я.       — Тогда я сам. — Артем ловко приподнял штанину моих шорт и приложил кусок холодной, мокрой ваты. Секундная боль прошла.       — Ты за книгами пришел, да? — спросил я, закусывая губу.       — Я думал, ты меня ждешь. Нет?       — Жду, да. Но… — я не успел договорить, как Артем закрыл мой рот поцелуем. Как бы страшно ни звучало, но сейчас я боялся дотронуться до него, обнять, ответить поцелуем. Боялся — обниму, а видение растворится в воздухе.       Оторвавшись от меня, Артем невозмутимо прошел в коридор, поднял свой рюкзак и достал из него письма. Мои письма. Он вслух считал их количество и, дойдя до последнего пятьдесят седьмого, потряс ими. Все-таки одна открытка не дошла. Не зря я винил почту       — Ты чокнутый! — заявил Артем повышенным тоном. — Пятьдесят семь открыток! Из-за тебя, лживого, глухого, прости господи, эгоистичного придурка я не доживу до… Какой год тут последний?       Он стал искать последнюю открытку, но я перебил его:       — Пятьдесят восемь.       — Что?       — Открыток было пятьдесят восемь. Клянусь! — Я рассмеялся и поднял вверх правую руку. — Так что тебе придется потерпеть еще один год рядом со мной.       — Знаешь что?       — Что?       И сверкнув глазами, он бросился ко мне в объятия. Я был так занят радостью, что сразу и не сообразил, почему он пришел именно сегодня. Из головы напрочь вылетела сегодняшняя дата. Ведь я сам пятьдесят восемь раз звал разделить чудесный и волшебный праздник Рождества вместе с ним.       — Теперь я тебя точно не отпущу.       — Не отпускай.