Музыка перемен

      Я пробирался через шумный вечерний город. Быть пешеходом оказалось неплохо. Уйма времени, чтобы обдумать важнейшие события, особенно на морозном воздухе.       Ноги сами неслись вдоль дорог, вдоль аллей с голыми деревьями, вдоль холодных лавочек с сидящими на них влюбленными парочками. Я начал волноваться еще дома. Я услышал мир — тишина в голове забурлила и окрасилась миллионами звуков. Я слышал, как бьют ветки по окнам, содрогаясь от порывов ветра; слышал, как рычит пурга, а в солнечные дни наслаждался ударами крохотных капель, падающих вниз с одной-единственной сосульки над моим окном. С утра тарахтели заведенные автомобили, ближе к обеду во двор выползала детвора. Детские голоса приносили радость, и душой я прыгал по квартире, возвращаясь в детство: натягивал противные теплые колготки, теплые штаны, шапку, зимнее пальтишко с огромными черными пуговицами, совал ноги в валенки, хватал лопату или санки и громко спускался по лестнице к друзьям. В моем детстве этих зимних дней было гораздо больше, чем летних с играми в мяч, катанием на велосипедах, игрой в войнушку и других опасных развлечений с угрозой для рук.       Я начал волноваться еще дома, перерывая одежду в шкафу. Сегодня особенный день. Я был готов посетить театр. Для начала как простой зритель, но и этого достаточно. С первыми четкими, не приглушенными и далекими, звуками ко мне вернулась жажда жизни. Я надел свой лучший костюм, правда, который теперь на мне болтался, и собрался в путь. Пешком, наслаждаясь городским голосом.       Машины, прохожие, дети, голуби. Я слышал тихое шуршание снегопада. Как хрустит под ногами снег, как скрипит подошва сапог прохожих. Это было восхитительно! Я предвкушал удовольствие, которое испытаю в зрительном зале. Если все пройдет идеально — я вернусь в театр, незамедлительно. Завтра же!       Завтра же! Еще раз повторил и засмеялся. Завтра же воскресенье, дурак! И рванул с места бегом, разгоняя голубей, топающих под пылающей гроздьями рябиной. Ну и что, что на меня смотрели чужие люди? Я ведь тоже смотрел на них! Просто теперь я на все смотрю по-другому, по-особому. Еще раньше, в дни моей молчаливой тишины, где я боялся людей и где остался один на один с глухотой, я вглядывался в прохожих и искал на посторонних лицах отражение человеческих бед. Дурное занятие, но мне было как-то легче, что не я один страдаю, а вместе с кем-то. Сейчас же я почувствовал себя ребенком, у которого завтра день рождения и все родственники подарят подарки. Я пребывал в приятном беспокойстве, мучительном и сладком волнении. И беды с чужих лиц исчезли, сменяясь улыбками. Я бежал до самого театра, на здание которого взирал так, словно никогда не видел его. Высоченные белоснежные колонны, высокое крыльцо, выстланное бордовой дорожкой. У него уже толпился народ. Сердце бешено заколотилось, а ладони в перчатках повлажнели. Пропуская вперед женщин, на входе я предъявил билет. Работники расхохотались надо мной.       — Что? Да, я купил билет! — застеснялся я. Сегодня я обыкновенный зритель, как все.       Подумать только, я столько лет проработал здесь и не видел театра настоящего! В дни выступлений моя жизнь сосредоточена по ту сторону сцены, спрятанной от пытливого глаза зрителя. А вторая сторона, от которой я отвык, просто великолепна!       Мне пришлось отстоять очередь в гардероб и сдать одежду. Номерок не выдали, бабушка-гардеробщица отложила куртку на привилегированное место. Но я настоятельно попросил номерок.       До начала оставалось минут пятнадцать, и за это время я должен был познакомиться с театром.       В билете: одиннадцатое место одиннадцатого ряда. Едва я уселся и взглянул на сцену, завешанную занавесом, понял предпочтения сестры. Я смотрел в самое сердце сцены. Волнение зашкаливало, и я завертел головой, как это делала сестра.       Люди прибывали и прибывали, спускаясь с верхних входов, с центрального и боковых. Мужчины, женщины, дети, подростки, молодежь (такое количество молодых лиц я видел впервые!). Красивые, наряженные, они занимали места. Прикрываясь ладонью, я слушал соседок, говоривших как раз обо мне. У меня задрожали поджилки от приятных слов. К счастью, женщины не были осведомлены, по какой причине я не выступал.       Свет тускнел, зал успокоился, и установилась тишина. Я был готов поклясться, что биение моего сердца слышит каждый в зале. Занавес открылся — под ослепительными лучами прожекторов засверкали золотые клетки…       Пьеро в роли Альфреда был прекрасен. Я жалел, что именно я сегодня занимаю святое место одиннадцатого ряда, а не Ксюша. Для Пьеро ее присутствие значило то же самое, что и для меня присутствие Артема. Петь для любимого, играть и блистать для него, жить на сцене для любимого, отражаясь во влажном блеске его глаз. Чувство, которое сейчас испытывал Пьеро, играя в абсолютно пустой зал «без нее», мне было родным. Ощущение сиротства в огромном холодном мире, когда от отчаяния не слушаются голос и тело, но долг обязует играть и улыбаться.       Пьеро оказался выносливее меня. По крайней мере, так думали все. Тогда на кухне он расколотил о стенку собственные очки. Он смотрел на стекляшки неотрывно, тяжело и измученно вздыхая, словно дышать ему приходилось через всю силу. А после захлопнул дверь своей души у меня перед носом, извинившись за срыв. Я его понимал, как никто иной, потому бросился помогать поднимать разбитое стекло. Пьеро сидел на полу, опустившись на пятки, с поникшей головой перебирал пальцами стекло, вертел сломанную оправу. И я заметил — в его глазах, на мгновенье, застыли слезы. Он вздохнул:       — Это вторые очки, которые разбиваются по ее вине       И прикрыл глаза ладонью. Ясное дело, что не в очках дело.              Первое действие прошло без каких-либо помех. И во время антракта я снова с удовольствием принялся наблюдать за посетителями. На балконах много молодых парней и девушек, кто-то парой, кто-то сидел один. После третьего звонка все заняли места. И перед тем, как потух свет, на крайнем балконе заметил Артема.       Я подпрыгнул в кресле, извиваясь и задирая голову, что аж свело шею. Его лицо плохо освещалось, да и сидел он боком. Меня всего скрутило. Я не мог оторвать взгляда от балкона.       Мы не виделись после общей поездки с Костей и сестрой. В тот день я словно дара речи лишился или язык проглотил, однако так и не смог сказать и слова. Лишь испепелял его глазами. Он с сестрой шел впереди, а я слушал Костину болтовню о его Ирке и прожигал взглядом спину Артема. Во рту так пересохло, хоть снег жуй. Три раза Артем обернулся, два раза перевязал шнурок, три раза поправил шарф и один раз рассмеялся, когда я чуть не свалился в ледяную воду реки.       — Как думаешь, у тебя есть шанс? — спросил Костя, поглядывая в сторону Ксюши и Артема.       — Сомневаюсь.       — Мне кажется, есть. А как думаешь, у меня есть шанс? — Костя бросил камень в воду. Камень метким броском попал в цель, и льдина разломилась на куски. Она разъехалась на три части, каждая из которых поплыла по своей дороге. Одна врезалась в другую и застряла. Я встрепенулся и поглядел на Костю, занесшего руку для очередного броска.       — Какой шанс? С кем???       — Макс, ты чем слушал, а? Я тебе столько времени трындычу! Оторвись уже от него и удели время брату.       Стыд сковал меня, и последующие часы я старательно выслушивал брата. В машине пришлось слишком тяжело. Между мной и Артемом лежал Лучик, но макушку собаки поглаживала рука Артема. Как заколдованный я наблюдал за размеренными движениями его руки, вспоминая ее у себя в волосах. Я хотел одного — схватить его ладонь и прижать к своей щеке, ощутить ее тепло.       Во втором действии я почувствовал недомогание. Закружилась голова, и появился шум, приносящий легкий дискомфорт. Я решил остаться до конца в зале. Как только опера кончилась и артисты вышли на поклон, а зал зааплодировал — мое привычное глухое состояние вернулось, конечно, не с таким размахом, но это означало, что о «завтра» можно забыть на неопределенное время.       Свет озарил зал, и зрители двинулись к выходу. В толпе я отыскал затылок Артема и преследовал его по лестнице, ведущей к гардеробу. То нагонял его, то упускал. Затылок мелькал с быстрой частотой, что я не успевал удерживать его в поле зрения. Уже у самого гардероба вплотную приблизился к нему:       — Артем!       Он обернулся.       — Извините, я ошибся.       — Ничего страшного, бывает, — сказал молодой человек.       Как я мог обознаться? Парень совершенно не походил на Артема.        Я больше не мог скрывать, что мне его не хватало. Без Артема и работы я снова ввалился в глубокую яму.              Сестра сидела напротив меня и всяческими способами намекала начать разговор.       — Ты начни, а я продолжу, — договаривалась ранее она со мной.       За весь вечер я не нашел подходящего случая вставить вступительное слово. За ужином отец рассказывал о своей работе, и перебивать его, перетянув на себя одеяло, было совсем неуместно. К тому же он чрезвычайно редко делился рабочими моментами с таким пылом. После ужина все разошлись по делам, и я встретился с недовольным шиканьем сестры:       — Когда уже начнешь?       — Начни сама.       — Я боюсь.       — А я смелый?       — Да, ты старше меня. Ты мужик.       Я лишь закатил глаза, соглашаясь. Она сразу повисла на моей шее, шуточно впиваясь зубами в нее, как киношный вампир.       — Папа, — позвал я. Голос выдал мой страх.       Отец посмотрел на меня, отрываясь от вечернего выпуска новостей:       — Что?       От его «что?» у меня мороз по спине пробежал. Скандала не миновать.       — Мне нужно тебе кое-что сказать. Вообще не мне, а Ксюше, — и тут же получил за сказанное от сестры, стоящей за спиной. — Вот, собственно, она сама.       Читать по лицам не мой конек, но по выражению лица сестры я понял, что она считает меня предателем. Глядя не на отца, а в телеэкран, она промямлила невнятную речь о прокуратуре. Если бы я не знал всех подробностей, тоже бы впал в ступор, как и отец с матерью, которые не поняли ни слова.       — Кто ушел из прокуратуры? — переспросил отец.       Сестра поглядела на меня в поиске защиты. Набравшись смелости, я выступил вперед. Мой рассказ не отличался красноречием, однако до отца дошло все необходимое. Костя, как всегда, расхохотался, высовывая нос из-за крышки ноутбука. Мама тоже расхохоталась, что вызвало у меня чистейшее удивление.       — Я не понял. — Привстал с кресла отец. — Вы разыгрываете нас?       — Нет, — пискнула сестра, прячась за меня и до хруста сжимая мою ладонь.       Новость отца не просто ошарашила, она ударила его по голове. Он стоял как вкопанный посреди гостиной, в одной руке держа пульт от телевизора, другой подпирая бок. Со стороны казалось, что ему только что сообщили новость о начале ядерной войны. Он подергал рукой с пультом и сказал, что мы можем делать все, что хотим. Больше он к нам не подойдет.       Минуту в гостиной висела тишина, как, наконец, он взорвался криками.       — Это все ты виноват! — винил он меня. — Все твое влияние! На что она жить будет? Ты на что жить будешь? Один глухой, вторая без мозгов с двумя дипломами. Это не дом, это дурдом!       Вспомнив, что я практически и есть тот самый глухой, отец осекся и прикрыл рот ладонью. Он замолчал, удалившись в свою спальню.       — Ой, артисты, артисты. Всему надо учить! Чтобы договориться: нужно быть юристом! — произнес Костя, следуя за отцом.       Где-то через час они вышли вдвоем.       — Только попробуй мне ныть потом, что лучше бы осталась в прокуратуре! — пригрозил сестре отец. Та закивала, давясь слезами радости. — Этот гребаный театр погубит меня!