Колокольчики в сумеречном вечере

Пальцы Кадзухи дотрагиваются разъема — очень бережно, очень мягко и очень ласково. Уже даже неудивительно, он по-другому и не касается, как будто Скарамучча такой же хрупкий, как другие куклы. — Хочешь зайти дальше? Вот так просто. Словно о погоде, или очередной выходке летающего недоразумения, или — Скарамучча морщится. Внутри покалывает привычным раздражением. Он думал об этом — сумасшедшая лиса глубоко вложила мысль в его голову, какая-то екайская магия, наверняка. Пытался подобрать слова. Удачное время. Подходящее настроение. А оно все не складывалось, рассыпалось к архонтам, как его жизнь, не хватало то одного, то другого, — а Кадзуха берет и просто говорит, вот так, во время очередной перевязки в палатке. Словно все это — слова, время, настроение — вообще никакого значения не имеет. Как будто: у Кадзухи получается, у него нет, еще одно подтверждение, что он поломанный, даже после святилища Сурастаны, — не то чтобы он и так этого не знал, просто. В последнее время слишком часто и непростительно забывает. Пальцы Кадзухи скользят ниже. Гладят разъем у основания, и раздражение как-то разом сминается и затухает. Скарамучче хочется съязвить самому себе — вот так, да? Стоило только пальцами, и все, будто не было никаких пяти сотен лет, — Кадзуха ведет с чуть большим нажимом и. Какая разница, если подумать. Кадзуха не торопит. Ждет, гладит разъемы, иногда зачерпывает еще немного мази, как будто вот так с ним всю жизнь готов просидеть. Мысль почему-то кажется соблазнительной. — Можно попробовать, — по крайней мере, голос не подводит. Звучит именно так незаинтересованно, как нужно. Даже не надо оборачиваться, чтобы понять, что Кадзуха улыбается: его анемо буквально поет об этом — смешной. Как будто есть чему. Это ведь Скарамучче должно быть хорошо, человеческие пальцы не самая чувствительная зона, если правильно помнит, — хотя. Конечно. Само собой подразумевается, что он сделает хорошо в ответ. — Если что-то пойдет не так, ты мне сразу скажешь. Хорошо? — Кадзуха наклоняется ближе, почти задевает губами кожу за ухом. Скарамучча невольно сводит лопатки; до сих пор не привык, что просто от дыхания и призрака касания волна по спине, немного щекотная, но приятная. Потом фыркает. — Думаешь, я стану терпеть? Хотя, может, и станет — это же Кадзуха. Не человек, а уязвимое место внутри, где-то рядом с ядром. Ему многое можно, даже слишком, стоило бы задуматься. Кадзуха хмыкает — теплой вспышкой по коже, Скарамучча сводит лопатки еще немного. — Надеюсь, что нет. Пальцы скользят ниже, к центральному — самому крупному — разъему. — Через этот будет нормально? Подушечки очерчивают по наружному кольцу. Странное чувство: знакомый жест, Кадзуха делает так почти каждый раз, — но отчего же до сих пор настолько выкручивает. Волной от затылка до поясницы; будто пустили электро. Скарамучча вспоминается и кивает. Думает: нет, нужно голосом, иначе подумает — — Да. Хорошо. Давай через него. Так странно: все же как обычно. Кадзуха как обычно гладит. Водит кончиками пальцев по разъему. Целует за ухом. Протолкнет пальцы внутрь, да, но разве Скарамучче в новинку. Были трубки с божественной энергией. Были тесты и обследования. Были вскрытия — через грудную клетку, но какая разница, Дотторе все равно лез, чтобы посмотреть ядро. Все как обычно. Скучно. Нет причин для опасений и тревог, не первую сотню лет живет — Но внутри почему-то странное чувство. Смутно похоже на напряжение; кажется, будто ядро делает обороты чаще, чем положено. Скарамучче хочется беспокойно потереть солнечное сплетение, где сливаются элементальные потоки, — нет, он выше настолько глупого, человечного желания. Только сжимает зубы — и пальцы на коленях, невольно, шарниры заклинивает, вот и все. Заставляет себя расправить ладони. Все нормально. Как обычно. Ничего нового. Ему не страшно. — Еще долго будешь тянуть? — тяжелое внутри прекрасно переводится в раздражение в голосе. Кадзуха в ответ — ну кто бы сомневался — только целует в затылок. Почему-то кажется, что даже мягче обычного. Словно успокаивает. Самые кончики пальцев проскальзывают в разъем — и замирают. Странное чувство внутри становится совсем невыносимым. Скарамучче отчего-то кажется, будто он о чем-то забыл — о. Действительно. Делает шумный — слишком, почему же так громко — захлебывающийся вдох. Бездна бы побрала эту кукольную природу. Скарамучча хочет сказать: «Ну и что ты ждешь?» — не может. Горло не слушается. Звуки не выходят — кроме этого невозможно захлебывающегося дыхания, унизительно, Кадзуха же даже еще ничего не — — Все в порядке? Скарамучча безнадежно закатывает глаза. Ну конечно. Кто бы сомневался. Как он мог не спросить. Голос все еще отказывает, и Скарамучча кивает — раздраженно; ему нужно изобразить раздражение, как будто его не заклинивает напрочь от такой банальщины, одних только кончиков пальцев в разъеме. И у него совершенно точно не получается. Вот этот вот рваный, уязвимый жест — это не раздражение, это «Меня ведет так, что кажется, будто я ломаюсь». Скарамучча упрямо дергает плечом. И подается назад, чтобы пальцы скользнули глубже — да, да, все в порядке, хватит тянуть, какой бездны ты церемонишься, возомнил меня беспомощным и хрупким? Зачем все это. Какой смысл, лисица сказала, что по ядру будет приятно, архонты, как он вообще умудрился ей поверить. Кадзуха как-то очень ловко придерживает его за бок второй ладонью. Кончики пальцев остаются там же, где и были. Скарамучча сжимает руки на коленях — когда вернется голос; почему он не понимает, это же ясно — Кадзуха с какой-то обезоруживающей нежностью целует символы вечности по шее. Говорит: — Не надо. — Еще один поцелуй. — Пожалуйста. Для меня. — И еще один. — Я очень боюсь тебя ранить. И все. Желание спорить пропадает, будто никогда и не было. Скарамучча не понимает, как он это делает. Когда только встретились, подозревал екайскую магию — и до сих пор подозревает в приступах паранойи, — но нет, ни единого следа. Кадзуха абсолютно и точно полностью человек. Просто каким-то невероятным образом слышит не то, что Скарамучча говорит, а то, что чувствует. Хочет сказать, но не может. Бездна. Так ведь не бывает. Но Кадзуха снова целует в вязь символов на шее — мягко, раскрытыми губами. Словно может ощущать это тревожное и беспокойное у него внутри — он не боится, ясно? Как будто может улавливать, что ему нужна причина, он не может сказать, что слабый — чушь — это сложно, не думал, что будет так, лучше правда медленно — бред, он может выдержать что угодно. Скарамучча кивает. В этот раз гораздо честнее. Кончики пальцев проскальзывают глубже. И Скарамучча — Наверное, должен среагировать, но это мимолетная мысль, появляется и исчезает. Его как будто оглушает. Как тогда, когда Дотторе пустил через ядро поток чистого электро, — только сейчас не больно. Сейчас… так много. Ощущение тепла — мягкого, не обжигающего, как сам Кадзуха. Уязвимости. Странной заполненности — это не плохо, нет, не надо убирать, просто. Трубки чувствовались совсем по-другому. У него ведь было, даже совсем не раз: тесты, эксперименты. Только — Скарамучча сглатывает; глупое, невольное подражание человеческой привычке. Никогда не чувствовалось так. Чем-то — как же сложно подобрать слова. Наверное, очень интимным. Равным тому, как люди делят между собой постель. Ощущение близости вяжет нёбо. Скарамучча снова невпопад замечает, что забывает дышать. И он не чувствует никакой кошачьей, мурлыкающей благодарности за то, что Кадзуха терпеливо ждет, не торопит, только заземляюще гладит кончиком носа по шее. Прекрасно бы и обошелся. Скарамучча дышит: вдох, выдох, как учили. Спокойно, размеренно, глубоко. «Какое дыхание, такие и эмоции» — спасибо, Кацураги, он помнит до сих пор. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Внутри по-прежнему много, но он, кажется, начинает справляться. Кивает. Да. Можно дальше. Кадзуха почему-то не ведет дальше, к ядру. Гладит изнутри — самыми подушечками, осторожно, стараясь не задеть ногтями, зачем, разве от этого может быть — Скарамучча сводит лопатки и запрокидывает голову — безвольно, как будто дернули за нити. Чуть не задевает затылком Кадзуху — хорошо, что тот успел дернуться назад, не хочется объяснять Итэру — объяснять что? Мысли срываются. Уже забыл. Это щекотное ощущение, в самом деле похожее на электро по коже и металлу, только не серьезное, а игривое, такое ласковое. Не неприятное — ему нравится? — Еще раз, — требует. Кончики пальцев проходятся немного плотнее. В этот раз Скарамучча знает, ждет, — но лопатки все равно дергаются. — Снова. Теперь поглаживание невесомее, и ощущение от него такое же, но другое, как будто особенно молниевое по пояснице. — Хорошо, — он забывает, что должен убрать из голоса удивление. Почти детское желание поделиться. — Кадзуха, хорошо. Кадзуха жмется носом ему за ухом. Слегка дует — вот это уже совсем щекотно, Скарамучча дергается и смеется, снова забывает, что не должен. — Хочешь пойти дальше или остановимся на этом? У Кадзухи в голосе какое-то невозможное тепло — ну как такое возможно без екайской магии? Остатки разумности в Скарамучче, кажется, окончательно угасают — ни следа мыслей о том, чтобы спрятать эмоции. Завтра будет жалеть. Надо — о чем он думал? Точно. Кадзуха. Пальцы. — Давай попробуем. — Подставляет шею и подсказывает: — В символы. Кадзуха посмеивается — даже мысли нет, что над ним — и целует. Один символ за другим. Скарамучча вздрагивает, сводит лопатки снова, жмурится, дышит — не дышит, какая разница. Замечает, что собственные кончики пальцев почему-то подрагивают, — так странно. Прежде руки дрожали только от злости или горя, — но ведь раньше никогда не было так хорошо. В голову приходит мысль, и Скарамучча спешно толкает ее на язык, пока не улетела, как кленовый лист с порывом ветра — бездна, и подцепил же от Кадзухи: — Мне надо как-то среагировать? Голосом или, — запинается. Даже в таком состоянии доходит, что звучит просто отвратительно. — Люди так делают, вам же нужно, правильно? Он видел. Слышал — еще бы нет, за пятьсот лет. Ему не нравится — тошнотворно звучит. Унизительно. Зачем они это делают, кажется, будто им не хорошо, а больно, в чем вообще смысл; что вообще может быть в выставленной напоказ слабости? Но. Ради Кадзухи может он — совсем сошел с ума. В самом деле думает о том, чтобы попробовать. Кадзуха задумчиво выдыхает ему в шею. Целует — как будто не может перестать, это у него потребность такая. — Но ты же и так реагируешь. Я чувствую. Та ладонь, которая на боку, немного ведет вперед, — к солнечному сплетению. Которое не двигается от дыхания — снова потерялось, надо взять себя в руки. В котором элементальная энергия сплетается во что-то совсем странное: тягучее, доверительное, очень ласковое. Как ему вообще удается все это замечать, Скарамучча не понимает. Он пытается, — но это так сложно, как можно сосредоточиться на чем-то еще, когда внутри такое. Настолько сильное — хорошо, разве может быть этому телу настолько хорошо, оно ведь совсем для того не предназначено. Почти унизительно, что у Кадзухи все получается так легко, едва ли не сразу. Он помнит — ну и каким вообще образом? — что нужно не только целовать, но и прикасаться. Скользнуть пальцами в волосы и слегка пройтись ногтями — приятно. Погладить под рукавами хаори — тоже приятно. Или по шее — очень приятно, неожиданно, кажется, это его кошачье место. Скарамучча вообще ничего не помнит. Мысли сносит, как потоком анемо, стоит только почувствовать руки на себе или язык во рту, даже от слюны совсем не брезгливо. Просто хорошо. Пусто — в голове. А в груди, наоборот, полно. Как будто ядро переполняет энергией. Ладонь Кадзухи скользит дальше, — видимо, показать, что и остальное тоже заметил. Скарамучча абсолютно проваливается в попытках показать, что не разваливается. Пальцы касаются бедра — мельком, но он все равно дергается, нет, не хочет, — потом его собственных. Даже не заметил, что снова сжал. В шарнирах ощутимо тянет — оказывается. Кадзуха гладит по костяшкам — такой простой жест. Такой легкий, даже не прошибающий волной насквозь, от затылка до поясницы. Но внутри Скарамуччи словно щелкают переключателем. И остатки напряжения разом слабеют, позволяют доверительно расслабить пальцы. А потом снова сомкнуть, еще и вцепиться в запястье Кадзухи, потому что пальцы, которые внутри, скользят еще немного дальше. И касаются мембраны. Скарамучча знает, что не должен. Нельзя, сделает себе только хуже, — но все равно зажимается. Будто это вытравлено в ядре. Не было никаких пяти сотен лет попыток хотя бы стать похожим на человека. Он снова та самая марионетка, что безвольно сидела в павильоне Сяккэи день за днем. Недвижимая, оцепенелая, скованная. Нужно попытаться расслабиться, чтобы не было больно — так сильно, как обычно. Он вообще не понимает, зачем Дотторе сделал эту дрянь. «Необходимо предотвратить контакт твоей внутренней среды со средой внешней» — полный бред. Есть столько способов; почему тогда было не дать ему непосредственный контроль. Да, сложно постоянно держать в уме, но Скарамучча и не с таким справлялся — но нет же. Дотторе, видимо, хотел напомнить о его месте. До чего же жаль, что недо-дендро архонт заставила стереть всех клонов. Скарамучча с огромным удовольствием расправился бы с каждым из них лично. Нужно расслабиться. Тогда не хлестнет так сильно, не выкрутит до — хотя даже ведь не в боли дело. Переживет. Не очень-то хочется, но он столько ее пережил, подумаешь, еще немного. Просто — он не хочет спугнуть Кадзуху. Чтобы тот отдернул пальцы и выдал что-нибудь вроде «Я не стану делать тебе больно». И Скарамучче придется объяснять, что это неважно, какая разница, мембрана так работает, ему всегда больно, ну и что, он все равно хочет — Не сможет, понимает Скарамучча. Не то что объяснить, даже просто сказать — нет, ему не страшно; он не чувствует никакого липкого, тошнотворного ужаса. Вдох — выдох. Вдох — почему-то в этот раз не особенно легче. Кадзуха — с привычной мягкостью, как же еще — кусает его за ухо. Осторожно смыкает зубы там, где у человека был бы хрящ. Не больно. Просто выдергивает из мыслей. — Все нормально, — сбито отзывается Скарамучча. Голос хрипит, словно ядро вдруг снова оказалось снаружи. — Все хорошо. Просто… Даже не нужно договаривать. Кадзуха слышит: и сказанное вслух, и непроизнесенное, толком не сформулированное даже в мыслях. Кадзуха понимает. Скарамучча не знает, как с таким можно справиться; единственное, что тычется в мысли, — через боль? Сломать что-нибудь себе, пусть будет каркас в запястье, чтобы одни невыносимые ощущения затмили собой другие. Сломать что-нибудь Кадзухе — нет. Нет, ни за что, он лучше себе. Анемо Кадзухи сплетается вокруг защитным клубком, и Скарамучча, не удержавшись, вплетает свое. Ему нравится, когда вот так. Элементальная энергия начинает смешиваться и становиться чем-то общим. Хочется, чтобы так было всегда. Кадзуха снова целует его в шею. Медленно, почти целомудренно, раскрытыми губами. Один позвонок. Другой. Символы вечности. Знак электро. Словно пытается навязать ему ритм. Вдох — выдох. Вдох — прикосновение губ — выдох. Вдох — кончики пальцев очень естественно поддевают мембрану и скользят дальше — выдох. Вдох — что, и все? Скарамучча даже сначала не понимает. Ему не больно — да, тянет немного, чувство очень странное, очень непривычное. Но — почему ему не больно? Трубки. Эксперименты. Божественная энергия. Кадзуха щекотно посмеивается в символ электро — мурашки тут же волной по спине. Делится: — Ты так красиво пахнешь удивлением. — Еще и коротко лижет, как будто хочет попробовать на вкус. — Как данго из киоска на набережной. Прикосновение языка теплое, влажный след прохладный. Должно скривить от отвращения, но не кривит. Совсем не брезгливо — почему-то. Скарамучча до сих пор каждый раз удивляется; уверен, сделай так кто-то другой, вырвал бы язык не задумываясь. Да и не только язык, если быть честным. Он фыркает — и снова удивляется, в этот раз тому, что у него получается внятно реагировать. Хотя все равно не так, как обычно. Гораздо сглаженнее. — Ну и где твоя поэтичность, — ворчит. Кадзуха игриво толкает его лбом. — На месте. Это очень хорошее сравнение, ты просто не понимаешь. Скарамучча фыркает. Ну да, куда же ему. Так странно. Всегда казалось, что смеху не место в постели — или тому, что ей равно, какая разница. Это совсем не о том, думал, случись такое каким-то чудом с ним, уничтожил бы самым мучительным способом — Но это так… естественно. Так правильно. И почти забывается, что в мембране слегка тянет. Ему хочется поделиться. Сказать Кадзухе: представляешь, не больно, совсем, не понимаю почему, наверное потому, что это ты, как будто специально для меня, подарок, от Нивы, от мироздания, совсем неважно. Слегка поворачивает голову, чтобы в самом деле произнести — не все, ладно, даже сейчас понимает, что чересчур, но хотя бы. То, что помнит. Кончики пальцев проскальзывают еще немного дальше. Во внутреннее пространство. И Скарамучча забывает. Слова. Мысли. Как говорить. Как думать. Вообще все. Словно ему отключают все функции, кроме одной-единственной. Возможности ощущать. Подушечки пальцев Кадзухи чуть шершавые — как он может это чувствовать? Элементальная энергия внутри словно концентрируется, становится густой и вязкой. Слегка потрескивает. Элементальная энергия Кадзухи расходится чем-то гораздо более легким и невесомым. Не больно — почему? Чужая энергия, какая разница, чья, любая, которая не собственная, будет чужой. Так близко от ядра, разве — мысль пропадает так же быстро, как и появляется. Кончики пальцев во внутреннем пространстве — и все, они просто там, Кадзуха пока еще ничего не делает, но. Кажется, будто ощущения обманывают. Будто на самом деле его гладят по очень уязвимому месту, очень чувствительному, очень — интимному, да. Будто у него снова замкнут участок ядра, как во время экспериментов Дотторе, — только который отвечает не за боль, а за удовольствие. Скарамучча пытается нашарить слова — нет. Слов нет. Мыслей тоже, будто он только оказался в павильоне Сяккэи и способен только на самое простое. Хорошо. Не больно. Кадзуха. Нет, очень хорошо. Никогда так не было. Пусть не заканчивается. Если Скарамучча позволит разбить свой каркас — весь, как захочется, в стольких местах, как захочется, — этого хватит? Чтобы они не заканчивали. Делали это снова и снова. Странная, обломанная мысль: это как гнозис — нет. Это лучше, чем гнозис. Кадзухе надо совсем немного, чтобы коснуться ядра, — и он касается. Скарамучча удивляется — правда, может быть еще лучше? Ядро на мгновение замирает — совсем нестрашно, это ведь Кадзуха, все будет хорошо, зачем бояться. А потом возобновляет ритм. Только, может быть, немного чаще, чем раньше. Сумасшедшая лиса была права — еще одна на удивление связная мысль. Пальцы Кадзухи в разъеме — лучшее, что могло произойти с его кукольным телом. Кажется, его колотит — и что, разве это важно. Скарамучче все равно. Единственное, что имеет значение, — это ощущение, хорошо, как вообще возможно. То, чем оно отзывается внутри. Тем странным, давным-давно позабытым чувством, будто он полноценный. Ничуть не хуже, чем остальные. Сейчас Кадзуха должен погладить — ядро, правда, это происходит, в самом деле, ему не брезгливо. Только Кадзуха почему-то не гладит. Вместо этого наклоняется, задевает губами кожу за ухом — ядро пропускает оборот — и спрашивает: — Все хорошо? Внутри вспыхивает мучительным, неправильным и привычным — раздражением. Нет, не так, не раздражением, его отзвуком. Нашел же время. Разве не видно, что Скарамучче хорошо, действительно, по-настоящему, это даже слепому и глухому было бы понятно, сколько можно перестраховываться. На ключицы что-то капает. И снова. После тепла энергии, пальцев и ощущений как пощечина — Скарамучча вздрагивает. Внутри колет острым, тревожным чувством. Кончики пальцев подрагивают, когда он тянется, чтобы потрогать. Наверное, из-за перегрузки, тело все-таки не выдерживает — ощущений ведь много, непривычных, незнакомых, так еще никогда не было. Наверное, элементальная энергия потекла из носа, как кровь у людей. Или кожа пошла трещинами: она не настолько крепкая, как он говорит другим. Подушечки дотрагиваются влажного на ключицах. Скарамучча жмурится. Это не элементальная энергия. Что-то внутри дрожит и сопротивляется. Захлебывается: нет, это все-таки она, просто другая, вдруг, раньше ведь никогда так не делал — с пальцами и разъемами, — вот и изменилась. Скарамучча ведет языком по губам — влажным, как и щеки, и подбородок. Как не заметил. На языке полузабытый соленый привкус. Он плачет. И этой мыслью хлещет наотмашь. Нет. Нет — нет — нет. Это несправедливо. Только не сейчас. Когда угодно, пожалуйста, пусть лучше на глазах недо-дендро архонта, или Вельзевул, или сумасшедшей лисы, или — кого угодно, только не Кадзухи. Он готов заплатить. Пусть — пусть Дотторе снова вскроет ему грудь, а потом ядро, пусть его каркас разобьется и будет ранить изнутри, кожа пойдет трещинами и сколами. Пусть гнозис снова придет в руки, а потом потеряется, по его вине, потому что слишком слаб, не смог, не сумел — что угодно. Что ему нужно пережить или отдать? Его уже бросили однажды, потому что он не сумел справиться с собой. У него не — он не сможет, не перенесет это во второй раз, просто не выдержит. Разве так должно быть. Не понимает, ему же хорошо, как никогда не было, — так почему же оно течет, бездна побери? Надо остановиться. Надо перестать, вот прямо сейчас, пока не стало поздно. Пока Кадзуха не отвел руку, а потом взгляд, а потом сказал: «Давай на сегодня закончим» или что-то в этом роде. А потом больше не захотел — его, с ним, никогда, потому что Скарамучча такой, это же — Это же даже для Кадзухи чересчур. И — словно издевкой — внутри по-прежнему хорошо. И звуки — странные. Такие жалкие, захлебывающиеся. Скарамучча жмурится еще крепче. Конечно. Тоже от него. Он пытается. Приказать этому глупому телу, бездна, почему Вельзевул не могла дать ему нормальное, как у остальных. Чтобы слезы перестали течь. Чтобы горло больше не издавало эти невыносимые звуки — как же жалко, он еще хуже, чем люди, которые кричат или стонут. Не получается. Хотя бы просто перестать дышать, чтобы эти бездновы всхлипы были не настолько отвратительны, может, тогда они сами собой — Пальцы Кадзухи скользят обратно. Из разъемов. И это хуже, чем падение. Чем вскрытая грудь и ядро напоказ. Чем Бездна, в которую его бросали снова и снова ради дел предвестников. Как еще одно предательство из череды. Скарамучча захлебывается — дыханием, болью, ужасом. Кадзуха же обещал. Говорил тогда, во время прощания с лисицей, — не надо. Еще немного, и Скарамучча поправит, правда, все будет по-нормальному, только. — Не смей, — давится словами. Как же отвратительно звучит, словно Дотторе в очередной раз вскрыл ему горло, чтобы понять механизм. — Я не… ты не можешь так со мной. — Все хорошо. — Кадзуха звучит… Скарамучча не может понять, как он звучит. Слишком много. Слишком горько, больно, страшно, его просто трясет. — Все хорошо, я сейчас верну, просто. — Как будто слова тоже плохо ему даются сейчас; плевать. — Давай, вот так, повернись ко мне. Пальцы выскальзывают из разъемов, и от ощущения потери хочется выть. Ладони аккуратно — какая разница — тянут за плечи. Скарамучча с трудом, но считывает: чтобы повернулся, сел по-другому, лицом к лицу. Не хочет. Не будет — еще хуже, Кадзуха тогда увидит совсем все, поймет, насколько он жалкий. Застывает под руками. А потом слабеет почти до безвольного, позволяет себя повернуть, перебрасывает ногу, чтобы оказаться на коленях у Кадзухи, — он же так хочет, правильно? Скарамучча будет послушным. Сделает, как он хочет, как ему нравится, и не будет спорить, может, тогда Кадзуха не откажется снова коснуться ядра, не сейчас, но хотя бы когда-нибудь и. От него. Только в лицо смотреть все равно не получается. Жмурится. И — Звуки тоже не останавливаются. Кадзуха гладит его. По пояснице, по бокам — не то. Без пальцев в разъемах плохо и тошно. Сам виноват. Сам — сам — сам. Как всегда. Кадзуха зачем-то целует его в щеку — прямо по влажному, как он вообще. Почему ему не отвратительно. А потом немного левее. А потом скулу. Угол губ. Ресницы. И по новой, только с другой стороны. Скарамучча его совсем не понимает. Пытается спрятать лицо — не нужно, сам осознает, что мерзко, — но Кадзуха почему-то не дает. Дурак. Гладит по спине, по разъемам, как всегда, когда пытается успокоить. Только сейчас от этого только хуже. Не надо было соглашаться. С чего вообще решил, что слушать лисицу — хорошая идея. Глупо. Все закончилось именно так, как должно было. Скарамучча разве заслужил другого. На мгновение он думает, что это месть — за Ниву, за Райдэн Гокадэн, — но почти тут же с отвращением отбрасывает. Кадзуха — нет. Он бы ни за что. Такая дрянь скорее в духе самого Скарамуччи. Вдох — выдох. Вдох — захлебывающийся всхлип, тело совсем не слушается — вдох — вдох. Почему же совсем не помогает. Пальцы по кругу очерчивают центральный разъем. Скарамучче хочется отстраниться, чтобы сохранить хоть какие-то остатки гордости. Хочется проклянуть — боли в нем сейчас хватит: либо со мной, сейчас и всегда, либо пусть все, кто тебе дорог, теряют рассудок и уничтожают сами себя. Хочется попросить: да, не совсем получилось, но давай попробуем снова, пожалуйста, у Итэра с собой должна быть успокоительная настойка, возьмешь для меня? Кадзуха жмется к его щеке своей — словно может все это слышать. Хотя запах, от Скарамуччи ведь должно просто нести болью, да и ветер никогда не умел молчать — нет. Просто нет. Скарамучча не хочет в это верить. — Я не отказываюсь, — шепчет Кадзуха на ухо, и от уверенности в голосе начинает сбоить еще и ядро. — Только хочу знать, что все в порядке, я не ошибся, не сделал больно. Слезы мерзко капают на шею — наверное, Кадзухе тоже. — Скара? — И чуть толкает плечом. Как будто ему тоже может быть тревожно. Скарамучча на мгновение отпихивает свои мысли и вслушивается в анемо, которое не смешанное, а принадлежащее только Кадзухе. И удивляется — тускло, смазанно, как сейчас способен. Кадзуха звучит совсем едва ли лучше него. — Да, — говорит хрипло; анемо напряженно замирает, и он спешно поправляется. Как вообще звучал вопрос, не помнит: — Нет. Мне не больно. Хочется стереть влажное с шеи и подбородка. Но Скарамучча не представляет, что способно заставить его перестать цепляться за Кадзуху. — Я сделал что-то не так? Скарамучча качает головой. — Нет. Пальцы очерчивают еще один знакомый, успокаивающий круг по разъему. — Это. — Кадзуха поясняюще трется щекой о щеку. — Потому что хорошо или плохо? Так странно, что от него это звучит нормально. Не унизительно. — Хорошо, — он пытается, правда, звучать не так разбито. Изобразить раздражение, или высокомерие, или. Получается только честность. — Просто очень. И много. Мне. — Сглатывает. — Непривычно. — Хмурится. — Разве ты не чувствуешь? Через анемо и остальное. Как обычно. Кадзуха отстраняется, немного, чтобы видеть лицо. Пальцы против воли вцепляются в его хаори до надрывного скрипа шарниров. — Запахи, энергия и то, что я вижу. — Взгляд выразительно касается щеки. — Не очень сочетаются. Скарамучча морщится. Глупое, безнадежное тело; почему каждый раз от него только одни проблемы. — Сделай вид, что не замечаешь, — требует. Только получается так, будто просит. — Не смотри, — голос снова вздрагивает и изламывается тем самым отвратительным всхлипывающим звуком. — И не слушай. И сам же понимает, насколько глупо это звучит. Зачем тогда Кадзухе вообще его трогать? Наверное, кто-нибудь другой так бы и сделал — любой, Скарамучча знает про свой характер, никто бы не стал такое терпеть. Но Кадзуха снова очерчивает разъем и отвечает: — Я не говорил, что это странно или неприятно, — и, как обычно, не на то, что Скарамучча произносит вслух. Хочется болезненно скривиться. Неужели он настолько очевиден? — Мне тоже непривычно. Только и всего. Скарамучча дергает щекой. Хочется верить — это же Кадзуха, особенный для него, конечно он принимает даже такую дрянь, как поломанное, неправильно работающее тело. И не хочется одновременно — а если нет, вдруг ошибся, так не бывает, это даже для Кадзухи через край, такое принять никто не сможет, его выкинут рано или поздно, как обычно, когда он перестанет быть полезным. Надо ответить. Скользнуть ладонями выше, погладить по шее, может быть — поцеловать? А потом повести вниз, по плечам, животу, распутать пояс хакама — правильно? Он не очень хорошо чувствует ритм. Знает, что вот так должно быть приятно, но не может соединить в одно: в голове оно разрозненное, отдельное и не слишком стыкующееся. — Хочешь продолжить? — Подушечки ощутимо прижимаются к разъему. Вот так просто. Скарамучча на мгновение прикрывает глаза. Таких людей не бывает. Кадзуха должен сказать совсем другое — после всех этих слез, всхлипов. Невзаимности — он хоть раз сделал хорошо в ответ где-то, кроме своих мыслей? Забыл. Конечно забыл, он всегда забывает. — После этого? — Скарамучча выразительно поворачивается щекой. — Ты не можешь быть серьезным. — Проницательно щурится. — Спрашиваешь, чтобы снять с себя ответственность, чтобы я отказался сам? Кадзуха, словно привороженный, тянется, чтобы поцеловать его в ту самую щеку. По-прежнему влажную, сумасшедший, слезы так и не останавливаются — кажется, в самом деле что-то заклинило. — А что с этим не так и почему я не могу быть серьезным? Сумасшедший, повторяет Скарамучча мысленно. Как вообще угораздило с таким связаться. — Делай, что хочешь, — отзывается. И, кажется, в этот раз попытка изобразить раздражение не настолько провальная. На фоне предыдущих, конечно. Если отпустить себя и перестать цепляться за мысль «жалко и мерзко», то это даже приятно. Вот так, губами по щеке. Особенно возле угла рта. И по ресницам — здесь скорее щекотно, но. Ядро почему-то пропускает оборот. Когда Кадзуха отстраняется — зачем, было же хорошо, — он выглядит так, словно Скарамучча все-таки сказал что-то вроде «Я очень хочу, давно ничего не хотел так сильно, но мне настолько страшно, что я лучше снова отправлюсь в Бездну, чем попрошу вслух». — Я услышал тебя. Невыносимо. Кадзуха — и его не-екайская магия. Скарамучча не понимает, как оно работает, но какая разница. Кончики пальцев в каком-то очень естественном движении снова проскальзывают в разъем. Плавно, не резко — чем-то похоже на скольжение клинка из ножен в искусстве Иссин, прочь, откуда только взялось в голове, снова поэтичность Кадзухи прицепилась. Только в этот раз не медленно и постепенно. Как-то разом: от разъема, через мембрану, во внутреннее пространство. Скарамучча спазмически вздрагивает и запрокидывает голову. Кажется, каркас в шее щелкает. Плевать. На все плевать, потому что в этот раз «хорошо» накрывает волной. В голове снова ничего не остается. И оказывается, что хорошо может быть по-разному. Когда Кадзуха просто прижимает подушечки к ядру, у ощущения один оттенок, элементальная энергия дрожит и вьется вокруг его пальцев, почему-то отдается в лодыжках. Когда невесомо гладит, — совсем другой. Скарамучча сжимает коленями его бока, цепляется — за хаори, шею, обвивает руками, словно тонет. Кажется, всхлипы превращаются во что-то совсем напоминающее рыдания — нельзя быть настолько жалким, как же стыдно, плевать. Совсем. И странная, такая же ускользающая, как и остальные, мысль: если Кадзухе нормально, то почему ему должно быть не все равно. Подушечки находят трещину, которая осталась от божественной энергии. Замирают. Скарамучча успевает сделать захлебывающийся вдох — а потом оглаживают с какой-то невозможной нежностью, медовой ласковостью. Выламывает до громких щелчков в шарнирах. Кажется, его потряхивает. Кажется, он спазмически скребет по шее Кадзухи ногтями. Кажется — какая вообще разница, все настолько неважно, внутри так хорошо и сладко. Ядро никогда не пульсировало в таком ритме. Никогда не чувствовало — подушечки снова проходятся по трещине; мысль ускользает. Кадзуха жмется к губам. Даже не сразу доходит, что нужно открыть рот, попытаться ответить, тоже погладить языком — так много, как можно сосредоточиться сразу на всем. Скарамучча пытается. Но еще одно движение по трещине, и от него снова ничего не остается. Может только цепляться и позволять себя гладить. И целовать — словно безвольная марионетка. Прикосновения Кадзухи и его элементальная энергия как будто что-то делают с ядром. Оно тоже дрожит — даже не знал, что так возможно. Пропускает обороты. Кажется таким тяжелым, таким переполненным. Словно еще немного и — Что-то произойдет. Он не знает что, но внутри так тянет, будто нарастает. Надо сказать. Ядро для такого не предназначено, наверняка что-то случится, он не хочет ранить или. Мысль выскальзывает, как бы он за нее ни цеплялся. И в голове только одно — тягучее и теплое, очень сладкое, почти невозможное. Хорошо. Ядро вдруг замирает. Даже не пульсирует. «Хорошо» как будто разливается по телу. Везде: и в кончиках пальцев, и на языке, и в затылке. Как будто ничего больше нет. Только он, Кадзуха и это самое «хорошо». А потом ядро генерирует импульс электро. Скарамуччу выламывает до фиолетового перед глазами. Когда он приходит в себя, его все все еще потряхивает. Тянет в шарнирах. В запястьях и — почему-то — бедрах мелкая дрожь. На языке легкий, железистый привкус. Как будто лизнул наэлектризованный металлический брусок — как тогда, когда был совсем куклой, еще ничего не знал и не понимал. Ноги, кажется, не очень слушаются, но проверять нет ни сил, ни желания. Потом. Все потом. — Значит, вот как можно заставить тебя по-настоящему улыбаться, — голос у Кадзухи непривычно охриплый. А зрачки широкие-широкие, словно луны; как будто — точно. Как будто его ударило молнией. — Я тебя задел? — Скарамучча тянется к его лицу. Непривычной, какой-то вязкой нежности внутри настолько много, что почти мучительно. Ему нужно ее выразить. Просто жизненно необходимо. — Да. Но это гораздо лучше, чем мусо-но-хитотати. Скарамучча фыркает. Ладонь Кадзухи бережно проходится по пояснице. Неожиданно приходит в голову, что пальцы второй все еще внутри. Пусть и не так глубоко, как прежде, теперь перед мембраной, но — как же хорошо, что Вельзевул не добавила ему возможность краснеть. Почему-то вот именно сейчас зашкаливающая интимность бьет с размаху. — Не смей мне лгать. Должно звучать приказом, почти угрозой, — насколько он вообще способен угрожать Кадзухе. Но получается — глупо было бы ожидать иного. Мягким, ластящимся, почти просящим. Созвучным тому, что внутри. — Я бы никогда, — отзывается Кадзуха с невозможной естественностью. И подается назад, вместе с цепляющимся Скарамуччей, даже не глядя, сумасшедший же. Удивительно, что ни на что не напарывается. Просто жмется лопатками к полу. Хотя — ладно, он признает. Так в самом деле удобнее. Скарамучча знает, что не такой легкий, как настоящие марионетки. Кадзухе будет тяжело, если не сейчас, так потом, поэтому он заставляет себя немного сдвинуться. И еще немного — как же не хочется. Спасает, что по-прежнему прижимается, только теперь не сверху, а к боку; так же близко, как и прежде. Получается очень неловко и смазанно, но пальцы Кадзухи все еще у него внутри, и он не. Просто еще немного, вот и все. Это же не странно. Правильно? Даже если странно, все равно плевать. Им хорошо. Разве это не главное? Этот изгиб между плечом и шеей Кадзухи просто предназначен для того, чтобы он прижался к нему щекой. Погладил кончиком носа и, может быть, слегка укусил — вот тут, рядом с красноватым следом от, видимо, импульса электро и его ладоней. Хотя, если немного запрокинуть голову, можно прижаться к губам — Скарамучча не знает, чего хочется больше. Наверное, все-таки поцеловать. Он даже не ждет, пока Кадзуха, как обычно, почувствует или догадается. Лезет сам. Координация ни к бездне. В первый раз Скарамучча промахивается, тычется губами куда-то в край челюсти. Во второй тоже — коротко лижет угол губ. А вот в третий. Так странно понимать, что у них получается лучше и лучше. Теперь они чувствуют друг друга. Знают, как нужно прикусить и где погладить, чтобы получилось по-особенному. Скарамучче понравилось тогда, в первый раз, у костра. Но теперь он понимает, почему люди делают это снова и снова. И у него даже получается вспомнить про руки. Погладить: слегка, самыми кончиками по шее, потом одним движением — и даже довольно плавным — скользнуть вверх и коснуться лица. А потом еще немного сдвинуть, и запустить пальцы в волосы, и — от того, как Кадзуха рвано прикусывает ему губу, кружится голова. Хочется ластиться. Хочется прикасаться еще больше. Хочется — Скарамучча не понимает, почему не должен этого делать. Он отстраняется, только чтобы потереться щекой о щеку, пропустить через пальцы рыжую прядь и поцеловать снова. И ядро такое спокойное. Такое расслабленное и умиротворенное, как не было уже сотни лет. — Я тебя очень люблю, — выдыхает Кадзуха со все той же невозможной естественностью, и Скарамучча захлебывается дыханием. Бездна. Как он это делает. — Но у меня затекло запястье. Скарамучча не знает, чего ему хочется больше: фыркнуть, закатить глаза, снова полезть целоваться. Или возмущенно дернуть за прядь — как смеет говорить настолько невозможные вещи вот так. Просто, будто невзначай. — Ну ладно. Мог бы сказать что-нибудь вроде «Я тебя тоже слишком люблю, поэтому разрешаю» — но. Не сегодня. В следующий раз, или через один, или. Пока что для него слишком сложно, но он будет учиться. Для Кадзухи. В этот раз ощущение потери не бьет наотмашь. Скарамучча невольно сводит лопатки, когда пальцы выскальзывают из разъема. Разом как-то неправильно и пусто, но — сойдет. Существовал же он без этого сотни лет. Каким-то образом. Кадзуха неловко разминает запястье. Скарамучча бездумно поглаживает анемо — ласковым, прохладным, должно немного помочь. Смотрит: шрам на ладони яркий, видимо, от электро — Кадзуха трогал его уязвимой рукой, которую обычно скрывает под бинтами. Горло почему-то сводит. А еще кончики пальцев тоже слегка покрасневшие — либо электро, либо ядро так разогрелось, что обожгло. Скарамучча еще немного отдохнет и все-таки потащится к Итэру — попросить заживляющую мазь. И, может быть, потом все-таки обратится к недо-дендро архонту. Или напишет письмо лисе. И то и другое унизительно и бьет по самолюбию, но — он не хочет, чтобы Кадзухе было плохо. Даже в таких вот мелочах. Ласкового внутри по-прежнему слишком много, и это единственное оправдание тому, что он делает. Завтра будет жалеть, наверняка — да и бездна с ним. — Хочешь, я тебе кое-что покажу? — Кадзуха вопросительно замирает, и Скарамучча посмеивается. — Дай руку. Не бойся. Это просто очень, — сложно подобрать слово. Уязвимое? Интимное? — Личное. Кадзуха позволяет перехватить свое запястье. Повести ниже, к бедру, решиться одновременно и просто, и сложно. Скарамучча снова зачем-то подражает человеческой, бесполезной для него привычке — сглатывает. — Не смей лезть выше, — предупреждает. — Иначе. Обычно он бы добавил угрозу. «Я сломаю твои пальцы один за одним» или «Уничтожу всех, кто тебе дорог». Но это Кадзуха, поэтому он просто шумно выдыхает. Одна только мысль — ладно, он готов признать — пугает. Что тот поведет ладонью выше и узнает — по-настоящему, не на словах, а вживую, — насколько кукольное у него тело. Как сильно отличается. До чего не предназначено для такой связи. — Я услышал, — отзывается Кадзуха. Конечно, все с тем же сверхъестественным пониманием. Ладонь касается бедра. Скарамучча вздрагивает. Шумно втягивает воздух. И ведет дальше. Под край хакама — да, вот тут. С уязвимой внутренней стороны. Прижимает пальцы Кадзухи к сколу. — Это новый? — У него снова зрачки-луны. И голос такой, будто эти трещины бьют его куда-то под дых. — Тебя ведь должны были восстановить в святилище. — Это после святилища. — Он выпускает пальцы Кадзухи из своих. А они жмутся к коже еще крепче. — Я только учился обращаться с анемо и не рассчитал. Упал. — И добавляет после паузы, не скрывая доверительного, немного смущенного: — Это был первый скол в восстановленном теле. Кадзуха поглаживает скол с такой бережностью и — Скарамучча не знает, наверное, трепетом? Говорит: — Спасибо, что доверил мне. Как будто может понимать, насколько много значит этот жест. Что именно Скарамучча говорит без слов, вот так раскрывая уязвимость; собственными руками показывая слабость — нет, точно сошел с ума, завтра будет — какая разница, что будет завтра. Скарамучча жмется лицом к его шее. Пальцы оглаживают скол снова и снова — дурак, у него же запястье болит, как думает завтра браться за клинок. Хорошо — и внутри, и снаружи. Настолько, что хочется, чтобы это здесь и сейчас никогда не заканчивалось. Или хотя бы еще пару сотен лет. Он прикрывает глаза — на одну минуту, просто чтобы прочувствовать момент полностью, до конца. Кадзуха самым естественным в мире образом прижимается щекой к его волосам.