Колокольчики в сумеречном вечере

Открывает глаза Скарамучча уже утром. И — какой позор — далеко не сразу. Обычно он быстро просыпается — смешно, слово для людей, такая марионетка, как он, скорее, просто переходит из одного состояния в другое. Но сейчас это до удивительного сложно. Ощущения… увлекают. Скарамучча чувствует себя будто на пятьсот лет младше. Нужно встать, привести себя в порядок, оценить тело, — а он вместо этого лежит и почти с детским любопытством перебирает ощущения, словно жемчужины санго на запястье. Тело непривычно теплое — видимо от того, сколько времени провело в кошачьем клубке с Кадзухой. И энергия внутри тоже непривычная — дыхание сбивается от мысли, что она общая. Перемешавшаяся так сильно, что даже не понять, где чья, — да и внутри Кадзухи тоже. Дыхание по затылку ровное и размеренное. Кожа под щекой теплая, пахнущая солью и — да, самим Кадзухой; обычно не любит: человеческие запахи ощущаются так же, как и человеческие жидкости, но тут — почти привычно — совсем не брезгливо. Даже наоборот. Ему, наверное, нравится. Он делает глубокий вдох раскрытым ртом — как будто хочет почувствовать еще полнее. Сохранить где-нибудь глубоко внутри, в укромном уголке рядом с ядром. Тело непривычно расслабленное. Как будто остатки того самого, вчерашнего «хорошо» все еще в каркасе. Хочется растолкать Кадзуху и рассказать. Поделиться: представляешь, мне даже не снились кошмары, а еще ты такой теплый, что мне тоже передалось, в шарнирах совсем не тянет, они обычно жесткие с утра, каждый раз приходится разрабатывать, а сегодня нет. И: я сплю один дольше, чем длится человеческая жизнь, но мне не было неудобно, ты не мешал и не раздражал, я даже не хлестнул тебя анемо от неожиданности, как будто что-то внутри чувствует, что это ты, доверяет настолько, можно я буду вот так к тебе приходить? Но даже для него это слишком жестоко. Пусть отдохнет, Кадзуха заслужил. Скарамучча заставляет себя сесть. Потянуться — шарниры не скрипят и не щелкают, движения настолько легкие, словно он уже разработал каждый. Только между лопаток немного тянет — углы губ поднимаются сами собой. Скарамучча говорит себе, пытаясь вызвать раздражение: нет. Не смей. Тебе что, первое десятилетие, чтобы — Какая разница, никто ведь не видит. Только если Кадзуха все-таки проснется, но — это же Кадзуха. Вчера он видел гораздо больше. Скарамучча позволяет себе улыбнуться. Без насмешки и жесткости, как много лет назад, еще на Татарасуне. Просто выражая тягучее и теплое внутри. Знает, что с таким выражением выглядит слабым и наивным, словно бы просящим, чтобы его использовали и выбросили. Но сегодня — но сейчас. Можно. Это в самом деле произошло. Кадзуха трогал его ядро — не побрезговал, правда, подумать только. И было не больно. Совсем. В мембране до сих пор тянет, но только слегка — после экспериментов обычно болело вообще невыносимо, он срывался на всех, кого только видел. И в ядре тоже — хотя после божественной энергии казалось, что одно неловкое движение, и оно пойдет трещинами еще больше. И не тошнит, с удовольствием понимает Скарамучча. Его, кажется, даже не будет рвать энергией Кадзухи — никогда не думал, что может быть так. Хорошо. Просто хорошо. Без боли. Желание поделиться с Кадзухой становится просто нестерпимым. Завтра будет жалеть, напоминает себе привычно. И сам же отмахивается. Завтра уже наступило, а он до сих пор ни о чем не жалеет, прочь. Скарамучча оборачивается. Есть столько способов разбудить Кадзуху, и каждый вызывает у него щекотное взбудораженное ощущение в ядре, какой же выбрать — Мысли замирают и выскальзывают из головы. Кадзуха выглядит — не очень хорошо. На коже странные розоватые потеки — Скарамучча тычет пальцем ему в щеку, а потом коротко лижет подушечки. Вкус знакомый: соленый — слезы, и так понятно — и немного медовый. Краска для глаз. Архонты. В каком состоянии Кадзухе пришлось его видеть. Пятна на шее — точно по форме ладоней — за ночь стали ярче. Выглядит… очень болезненно. Как они станут объяснять Итэру — хорошо, что есть шарф. Кончики пальцев чешутся от желания прикоснуться, но Скарамучча только скрещивает руки на груди — нет, он не обнимает себя из-за тошнотворного, тревожного чувства. Он делает глубокий вдох и жмурится, прежде чем взглянуть на ладони. Во рту отчего-то разом становится кисло. Такими руками невозможно браться за клинок, Кадзуху просто выкрутит от боли, ему нужно обработать эту дрянь и отлежаться — сколько времени? Итэру понадобится новый спутник. От хорошего настроения не остается ни следа. Скарамучче хочется скривиться от очередного приступа отвращения к своему телу — надо же, давно не накрывало так сильно. Он устало прижимает ладони к солнечному сплетению, где переплетаются потоки энергии — теперь как насмешка. Суммирует: он расплака- — отвратительно звучит, нет. Не смог контролировать собственное тело и сдержать слезы — немного менее унизительно. Ударил Кадзуху электро. Обжег ему пальцы ядром. И забыл — ну конечно, как всегда — сделать хорошо в ответ. Но Кадзуха сам виноват, почему не попросил, знает же, что Скарамучча — хочется дать самому себе пощечину. А почему Кадзуха должен был? Это не так работает. Скарамучча же сам всем тычет, что не ребенок, не надо постоянно напоминать и носиться, хватит вестись на кукольное лицо. Он прижимает ладони еще плотнее. Это был не неловкий, немного неуклюжий первый опыт. Это была полная катастрофа. Почему-то даже в мыслях звучит голосом сумасшедшей лисы. Как вообще пришло в голову ее слушать. Ядро для такого не предназначено — как и само его тело; удовольствие для людей, не для кукол. Обещал же, что не будет пытаться обмануть свою природу, зачем, все равно никогда ничего не получается. Надо было отказаться и довольствоваться тем, что есть, — приятно же, когда Кадзуха просто касается, неважно где, и целует, и гладит, разве этого недостаточно. Обходился ведь без пальцев в разъемах раньше — Ядро сводит. Тоскливо, неуютно и болезненно. Но он не хочет как раньше. Он хочет сделать это снова; теперь понимает, почему люди так увлечены тем, чем занимаются в постели. Скарамучча фыркает. Цинично думает: всем всегда было плевать, чего он хочет. Придется привыкнуть к мысли, что это был его единственный опыт. Вряд ли после такого Кадзуха захочет с ним чего-то подобного. Ядро сводит еще тошнотворнее прежнего. Еще один повод ненавидеть. Вельзевул — за то, что сделала ему такое тело, отвратительно, чего стоило дать ему, нет, надо остановиться. Сумасшедшую лису — что изощренной, жестокой издевкой подала эту идею. Дотторе — он ведь копался внутри снова и снова, может, это из-за него; чего стоило отладить его, на случай если. На вот такой. Если подумать, там довольно длинный список. Но не Кадзуху. Нет, ни за что. Скарамучча, забывшись, хочет ласково пропустить сквозь пальцы рыжую прядь, даже тянется — вспоминается. Почти в последний момент отводит руку. Кадзуха делал все правильно, как мог. Не его вина, что Скарамучча такой. Наверное, нужно дождаться, когда он проснется, и поговорить. Может, есть какой-нибудь способ — ради чего Кадзуха готов трогать его ядро снова? Но Скарамучча делает то, что у него получается гораздо лучше. Подбирает одежду и сбегает. Морально тошнит. Хочется на кого-нибудь сорваться — не на Кадзуху; кажется, вообще бесполезно пытаться: пара фраз, прикосновений, и раздражения будто никогда и не было. Скарамучча поговорит с ним. Потом. Когда-нибудь. Когда переживет унижение от того, что умудрился настолько провалиться — снова. Он смывает остатки краски и слез в ручье. Кривится от своего отражения — кошмар; очередная мысль голосом лисы. И Кадзуха на это вчера не просто смотрел. Зачем-то еще и трогал — сумасшедший же. Потом старательно избегает Кадзуху. Потом срывается на Итэра и летающее недоразумение. Потом снова. Легче почему-то не становится. Пробует вывести на эмоции: — Может быть, я все-таки уйду, — говорит Итэру. — Снова стану обузой недо-дендро архонта, ты наконец-то от меня избавишься. Смотрит: ну давай, смертный червь, уговаривай меня остаться, кто еще будет вытаскивать тебя из всех этих безнадежных ситуаций, в которые ты стабильно ввязываешься. — Что, опять? — вместо Итэра отвечает летающее недоразумение. Еще и до раздражающего возмущенно, уперев руки в бока. — То ты уходишь, то ты не уходишь, определись уже, хватит нас каждый раз дергать, и так дел полно! Скарамучча закатывает глаза. Прекрасно знает, что это за дела, по крайней мере, у нее: поесть, поесть, а потом снова поесть. Как еще вообще в воздухе держится. — Если ты продолжишь кричать, я швырну в тебя анемо. Летающее недоразумение — кто бы сомневался — тут же прячется за спину Итэра. — Ты слышал? — Еще и дергает его за одежду. — Слышал? Он как раньше! Итэр выдыхает со смутно знакомой усталостью. Почему-то кажется, что хочет прикрыть лицо ладонью — еще бы. Скарамучче тоже было бы дурно, если бы эта белая несуразность постоянно крутилась рядом. — Ты поссорился с Кадзухой? Еще и спрашивает с такой невыносимой естественностью. Как будто это первое, что вообще приходит в голову. Настроение становится еще хуже. — Моя жизнь не крутится вокруг него, — огрызается. Невольно скрещивает руки на груди, словно прикрывает ядро, — и сам же себя ругает. Правильно, почему бы не выставить уязвимость напоказ еще больше; Итэр не дурак — хотя временами и кажется — прекрасно увидит. Летающее недоразумение выглядывает из-за спины. — Кадзуха тебя обидел? — Она хмурится, словно пытается представить. Фыркает и кривится. — Паймон ни за что не поверит. Это ты его обидел, а извиниться не можешь, потому что дурак, и теперь расстраиваешься. Скарамучча не успевает все-таки швырнуть в нее анемо — она прячется обратно за спину Итэра. Высовывается на мгновение, только чтобы показать язык — не любит его. Как и остальные, это нормально. — Что между вами случилось? — Итэр внимательно наклоняет голову. — Вчера все было нормально. Скарамучча прикрывает глаза. И ненавидит — сейчас, конкретно в этот момент — их обоих, всей отсутствующей душой. — У тебя вдруг пропал слух? — он вкладывает в голос еще больше яда, чем обычно. Может быть, тогда наконец дойдет. — Тогда я повторю. Моя жизнь не вертится вокруг… — Мико сильно не хватает, правда? — стонет летающее недоразумение из-за спины. — Очень, очень сильно! Настроение падает совсем куда-то в бездну. — Да катитесь вы, — выплевывает. Он знает, что большая часть людей и нелюдей отвратительна, но почему-то каждый раз удивляется. Зачем они лезут снова и снова, разве не слышат, что он не хочет об этом говорить? Скарамучча ведь даже толком не скрывает — нужно взять себя в руки, куклы так не реагируют — эмоции хлещут через край. Может быть, его смогут успокоить вещи. Он берет сумку со своими глупыми сокровищами — сентиментальность и дурость, давно пора выбросить половину. Кидает Итэру: — Мне все равно, как ты станешь выкручиваться, ближайшие часы я буду в чайнике. Тот выглядит, будто хочет поспорить. Скарамучча приглашающе ухмыляется. Ну давай. Может быть, дойдет до драки, будет хорошо, такое его тоже успокаивает. Плевать на новые сколы, потом восстановит. Но Итэр сжимает зубы и делает приглашающий жест. Скарамучча раздраженно фыркает. Слабак. Вот поэтому ему понадобилось столько попыток, чтобы одолеть Секи но ками. — Но у нас же… у нас же пернатый плесенник сегодня! — Белая несуразность раздражающе топает ногами. — И вообще, это же наш чайник, почему он туда пойдет? Хочет, пусть себе свой заводит, а наш… Скарамучча все-таки направляет в нее поток анемо. И до чего же жаль, что она успевает увернуться. Чайник изнутри абсолютно безвкусен, но в нем есть не особенно раздражающие места. Скарамучча готов признать, что вот эти маленькие сумерские домики в роще выглядят довольно прилично. Он выбирает один. Располагается прямо на полу, ставит перед собой сумку. Вдох — выдох. Пальцы по тиснению на колокольчике, который Кадзуха купил ему во время последней прогулки в Порт-Ормосе. Вдох — выдох. По еще одной нитке жемчужин санго, Кадзуха просил их у старого друга в письме. Вдох — выдох. По пузырьку краски для глаз, снова Кадзуха, кто же еще. Вдох — Скарамучча безнадежно прикрывает глаза. Его жизнь не вертится вокруг Кадзухи, ну конечно. Он тянется к потайному карману, где лежит одна из немногих — видимо — вещей, не связанных с Кадзухой. Бережно достает куклу, предыдущего компаньона. Улыбка появляется без его воли — та самая, превращающая в наивную слабую марионетку. Он ласково проходится пальцами по швам — вот здесь нужно будет перешить, нитки стали совсем слабыми, бездна бы побрала Сумеру с его влажностью. Куклам здесь приходится тяжело, что таким, тряпичным, что другим, как он. Ткань оби тоже нужно будет поменять. И точно помнит, что видел в магазине всяких безделушек на набережной совсем крохотный колокольчик — в самый раз на отворот кукольного кимоно. Скарамучча расслабленно дергает углом губ, в насмешку над самим собой. Забавно ведь, если у них будут почти одинаковые. Значит, новые нитки. Отрез ткани — он хочет яркую, синюю, как у него. И крохотный колокольчик. Нужно будет сказать Кадзухе о новом маршруте их следующей прогулки — Скарамучча безнадежно наклоняет голову. — Можешь представить, до чего я дошел? — жалуется. Кукла привычно не отвечает — и слава архонтам, Скарамучча даже не сомневается, что тогда они бы точно не сошлись. У него в принципе проблемы с любыми хотя бы относительно разумными и разговаривающими созданиями. Кроме Кадзухи, да, да, конечно. Наверное, странно вот так говорить с куклой — это легко принять за слабость, — но десятки лет привычки не выбить из ядра просто так. У него не столь часто бывали попутчики; из постоянных — до Кадзухи и Итэра — только это тряпичное создание. Скарамучча мягко усмехается. Его верный компаньон, чуткий слушатель и лучший собеседник. Когда-нибудь познакомит их с Кадзухой — но не сейчас. Слишком личное. Чересчур уязвимое. Где-то рядом с прикосновениями к ядру, и он — пока еще немного не готов. Ветер тычется между лопаток: к тебе, скоро, беспокоится. Скарамучча шумно выдыхает и прячет куклу в сумку — совсем не спешно, конечно же. Значит, Кадзуха решил не дожидаться, пока он отойдет — ни малейших сомнений, что это он, кому еще Скарамучча может быть нужен. И да: шаги на лестнице знакомые, легкие, навевающее о ветре и чем-то родном. Кадзуха, видимо, знает, что ветер предупредил. Не стучит, не окликает — просто опускается напротив. Будто так и надо, Скарамучча ни от чего не сбегал — он и не сбегал, ему просто… нужно было время и место, чтоб подумать, только и всего. — Это из-за того, что между нами было? Ну конечно. Глупо было сомневаться. Кадзуха явно не чувствует ни неловкости, ни смущения, говорит так же естественно и просто, как и — Вчера. Перед тем, как погладить разъемы, а потом и ядро. Скарамучча невольно сводит лопатки. И выразительно поднимает брови. Что, разве не видно? Он не хочет разговаривать. — Мне казалось, — продолжает Кадзуха, будто совершенно не понимает, — что все было хорошо. Но ты явно меня избегаешь. Скарамучча раздраженно дергает щекой. Кадзуха, вот же упрямец, продолжает: — Я сделал что-то не так? Скарамучча скептично поднимает брови — серьезно? Кадзуха кивает так, будто слышит ответ. — Ты сделал что-то не так? — Еще и вопросительно наклоняет голову. — А что, непонятно? — оно само соскальзывает, саркастичное и отчетливо уязвленное. Скарамучча спешно прикусывает язык, пока еще что-то не выскользнуло. Вот же прицепился. Зачем лезет, прекрасно же видит, что он не хочет, — или чувствует, или. Как там работает не-екайская магия Кадзухи. — Нет. — Еще и выглядит так, будто не врет, и Скарамучче хочется взвыть. Архонты, за что в этот раз. — Ты пахнешь и звучишь слишком запутанно. Кадзуха с сожалением наклоняет голову. Будто то, что не получается считать, — это его вина. И продолжает: — Боюсь, в этот раз я не могу расшифровать сам. Тебе придется объяснить. Скарамучча безнадежно прижимает ладони к лицу. Как же он ненавидит. Сумасшедшую лису, советы которой привели к этому. Вельзевул, которая, видимо, еще хуже, чем Дотторе — его тоже ненавидит, — раз дала именно такие тело и разум. Итэра — просто потому что, как можно быть таким наивным, Скарамучча удивлен, что тот умудрился дожить до своих лет. Кадзуху — нет. Кадзуху не ненавидит, и, наверное, в этом и есть самая большая проблема. Скарамучча отнимает ладони от лица и безнадежно спрашивает: — Если я швырну в тебя, — Опускает взгляд, что тут рядом, под рукой, — колокольчиком. Ты уйдешь? — Без шансов. Еще и делает сожалеющее лицо. Скарамучча не знает, чего ему хочется больше: дернуть за хаори и зашипеть «Прекрати» или прижаться щекой к его плечу и начать жаловаться — ныть. Он прекрасно знает, что это называется нытье. Трудно не скривиться. Это жалко. Слабо, бесполезно — нельзя себя так легко терять в другом человеке. Он знает, ему… уже доводилось переживать последствия. А ведь те связи были гораздо легче и тоньше. И он снова делает то, что у него получается лучше остального, почти так же хорошо, как сбегать. Нападает словами: — Лжец, — шипит. Ладони смыкаются в кулаки сами собой. — С чего это для тебя все было хорошо? Ты ничего не получил. — Взгляд против воли соскальзывает на шею, где под шарфом… Ядро болезненно сводит. Он не хочет об этом думать. — Ничего хорошего. Кадзуха выглядит так, словно начинает понимать. Хмурится, будто совсем не согласен и — в самом деле, еще и смеет спорить, только подумать. — Но это не так… Скарамучча не собирается слушать его жалкие оправдания. — Хватит, — повышает голос. И добавляет еще больше желчи: — пытаться сгладить, тошнит уже. Это была полная катастрофа. Я… — горло сводит. Он кривится, сжимает губы. Бездна бы побрала эти слова. Цепляются изнутри, совсем не хотят выходить. Унизительно. Жалко, Кадзуха поймет, кого на самом деле выбрал, он не хочет, это вгоняет его в — хватит. Ему не страшно. Он может сказать вслух. Даже если это ощущается так, будто Скарамучча собирается сломать себе каркас в нескольких местах. — Плакал. Ударил тебя электро. Обжег руку. — Вспоминается невпопад: должен дышать. — Вообще забыл, что должен сделать хорошо в ответ. Кадзуха выглядит так, будто до него вообще ничего из сказанного не доходит — или не производит впечатления. — Но мне было… Скарамучча шипит. Безнадежный. Как только угораздило связаться. Руки потряхивает: хочется дернуть за хаори и повторить всю эту унизительную дрянь. А потом снова. И снова, и снова, и — пока не дойдет. — Это отвратительный опыт. Кадзуха, до чего же упрямый, качает головой. — Но тебе было хорошо. — Мы говорим не обо мне, — огрызается. Ловит себя на том самом неприятном чувстве, которое появляется каждый раз, когда они спорят с Кадзухой. Бессмысленно. Это как пытаться переубедить ветер. — О нас, — поправляет Кадзуха. — Значит, и о тебе тоже. Ведет кончиками пальцев по шарфу — Скарамучча помнит, это у него привычка такая. А потом принимается разматывать. В горле неприятно сводит — заранее, наверное. А Кадзуха не думает останавливаться: — Скара, — тем самым своим обезоруживающим тоном, который до самого ядра. Мягким, доверительным, уязвимым. Нечестно. — Тебе было хорошо? Скарамучча отводит взгляд. Хочется соврать, но. Не может. — …да. Шарф соскальзывает на пол. И — взгляд сам, Скарамучча бы ни за что. А следы не такие жуткие, как помнится. Видимо, успел наложить мазь. Хотя краснота все равно осталась. Точно по форме ладоней. — И мне тоже. — Кадзуха доверительно наклоняется ближе, словно делится чем-то личным и очень важным. — Видеть это. Как ты реагируешь. — Странно, но у него снова зрачки-луны. Язык проходится по губам; Скарамучча смотрит, будто завороженный, и невольно повторяет жест. — Знать, что это из-за меня, из-за того, что я делаю. — Замолчи. Ядро делает обороты гораздо чаще положенного. Какая глупость, от одних только слов. Кадзуха даже не думает подчиняться. — Если бы я хотел, чтобы ты сделал хорошо в ответ, я бы попросил. Скарамучча раздраженно дергает плечом. Внутри все еще горячо и смазанно, но вот с таким он знает как спорить. — Бред. — Он раздраженно тычет пальцем в солнечное сплетение Кадзухи. — Все хотят, чтобы им было хорошо, это само собой разумеется. Кадзуха с привычной — невыносимой — бережностью перехватывает его руку. Смотрит в глаза, и слова почему-то замирают в горле. — Но, если честно, мне хватило и импульса электро. Скарамучча открывает рот, чтобы едко прокомментировать, — и закрывает. Он же не. Нет, точно не всерьез. Та расслабленность Кадзухи не могла быть — Как же хорошо, что Вельзевул не дала ему возможности краснеть. — Люди отвратительны, — кажется, у него совсем не получается спрятать ошарашенность. У Кадзухи еще хватает наглости выдохнуть с чем-то очень напоминающим раскаяние. И протянуть раскрытую ладонь. — Можно мне?.. Скарамучча фыркает. Глупый вопрос, но он ценит — каждый раз. — Ладно. Приходится вложить гораздо больше сил, чтобы звучать привычно: незаинтересованно, будто делает одолжение. Ладонь Кадзухи опускается вниз, касается колена; Скарамучча невольно напрягается. Запоздалая мысль: стоило все-таки спросить, что именно тот имеет в виду, прежде чем соглашаться. Пальцы скользят по бедру, по чувствительной внутренней стороне — внутри болезненно сводит и тут же отпускает. Ну конечно. К сколу. Кадзуха гладит неровную сетку трещин так, будто Скарамучча может развалиться от неправильного движения. Слишком грубого, или сильного, или — почему-то не раздражает. Наоборот, успокаивает. А пространство вокруг ядра как будто забивает доверительным и — ладно, может признать. Сентиментальным. — Я не знаю, что делать с этим телом, — признается тихо, порывом. Вид обнаженных пальцев — так и не перемотал бинтом, дурак — на сколе отзывается странной волной по спине. Щекотным чувством в шарнирах. Желанием сглотнуть — и сделать глубокий вдох, как же часто забывает в последнее время. А ведь должно отвращать. Человеческое на кукольном — неправильное. Даже извращенное. Кадзуха вопросительно наклоняет голову, подталкивая говорить дальше. Странно, но слова сами идут на язык, будто хотят быть произнесенными, — даже несмотря на то, что тема такая, неловкая и болезненная. — Оно и дальше будет так реагировать, — запинается. Пальцы Кадзухи невесомо оглаживают скол: сверху вниз, а потом обратно. И снова. — Слезами, перегревом ядра и. Импульсами. Кадзуха издает задумчивый звук. Взгляд у него как примагниченный — к трещинам на коже. Скарамучча дергает плечом, стряхивая ощущение, — бесполезно. По-прежнему кажется, будто Кадзуху завораживает то, что он видит. — Если тебя это беспокоит, то мы найдем способ, — и тон такой же, ну что за бездна. Скарамучча закатывает глаза. Как у него все просто. Хочется перекинуть его хвост со спины на плечо, намотать на ладонь и дернуть. Не сильно, но так, чтобы пришел в чувство. — Я могу написать гудзи Яэ, — предлагает Кадзуха. — Она утопит тебя в безвкусных насмешках. — Никаких сомнений. Скарамучча прикрывает глаза, признавая поражение. Кадзуха совершенно безнадежен. Он готов получать ожоги и разряды электро, терпеть абсолютно бездарные истерики и поломанность, мириться с кукольным телом и невозможностью полноценной, столь желанной людьми близости. Даже писать сумасшедшей лисе — только чтобы это невозможное между ними продолжало работать. Скарамучча, кажется, безнадежен тоже. В ядре нежное, сладкое чувство — похоже на данго с молоком. Как он мог не увлечься этим созданием — не увлекаться снова и снова? — А тебя? — Слегка дергает коленом, привлекая внимание. — Не беспокоит? — Нет. Как будто Скарамучча может принять такой ответ. Он снова дергает коленом — давай, говори со мной, я же не отстану. — Разве это не, — Кадзуха запинается. — Сложно подобрать слова. Пусть будет распаляет. Когда ты можешь сделать своему партнеру настолько хорошо. Так, что он совсем теряет себя. Это стоит больше, чем неудобство от пары легких ожогов. Скарамучча сглатывает — зачем-то. Скол почему-то кажется в несколько раз чувствительнее и — слова тоже не хотят подбираться. — Люди отвратительны, — отзывается запоздало и чересчур сбито, тем, что удается нашарить в голове. Кадзуха посмеивается, будто совершенно не верит. Ну и пусть. Какая разница — бездна. В ядре непривычно горячо и тяжело, Скарамучче хочется прикрыть лицо руками. — Можно? Пальцы плотнее прижимаются к сколу. Нужно спросить, на что именно он спрашивает разрешение, да, да, Скарамучча помнит, но — какая разница. Это же Кадзуха. Он не сделает неправильно или больно. — Да. Анемо Кадзухи легко толкает назад, и Скарамучча покорно откидывается на пол. Слишком покорно, вспыхивает в голове, надо напомнить, что так не будет всегда, пусть даже не вздумает привыкать — Скарамучча отмахивается. Это Кадзуха. Ему и в мысли не придет воспользоваться. Да и — они оба уже проявляли доверие гораздо большее. Вторая ладонь тоже укладывается на бедро — тревожно, но так, не всерьез, немного. Задает направление, и Скарамучча слушается. Сгибает колени, разводит ноги — вот так будет нормально? Пальцы чуть крепче прижимаются к сколу. Видимо, да. Он закрывает глаза. Слушает: шорох одежды от движения, скрип половиц; Кадзуха тоже явно меняет положение, чтобы было удобнее. Не может же он в самом деле — нет. Скарамучча отказывается об этом думать. Бедра касается дыхание. Бездна. Чем-то похоже на прикосновение к ядру. Слабее, конечно, но — тоже бьет словно разрядом. Кадзуха целует рядом со сколом. Бережно, мягко, почти целомудренно. Спрашивает: — Это нормально? От ритма дыхания по коже почти выламывает — Скарамучча с трудом, но удерживает себя на месте, не дергается, не хочет случайно ударить коленом или. Как-нибудь по-другому сделать больно. — Да. Позор. До чего же хрипит голос. Он так не звучал, даже когда Дотторе вскрыл ему грудную клетку. Губы прижимаются еще немного ближе к сколу. Прошибает еще сильнее — и ощущением, и пониманием, к чему все идет. Кадзуха замирает. Ждет ответа. — Тоже. Целует скол. Каким-то образом еще бережнее, чем прежде, — Скарамучча жмурится до боли. И дышит. Вдох — выдох. Вдох — ну как же так, это ведь не ядро, даже не разъемы, физически не должно так прошибать. Вспоминается: — Да. Да, тоже нормально. Кадзуха отстраняется — только лишь на мгновение. Целует снова, по-прежнему сомкнутыми губами, но прикосновение теперь кажется влажным — прошелся по губам языком, когда отстранялся? Вдох — выдох. Вдох — кажется, у него перегревается ядро. Ему нужно что-то ответить. Что-то сделать, иначе — не знает. Но он не переживет, если после всего этого снова ударит Кадзуху электро, — смешно, не от простого поцелуя в скол же. Губы снова мягко — и влажно — касаются трещин, и Скарамучча прогибается в пояснице. Ладно. Может быть, и от поцелуя. — Как ты меня вообще терпишь? — выталкивает из себя сбитое, почти лихорадочное. Слишком уязвимое. Кадзуха вопросительно замирает. — Я бываю резок, — оно как будто истекает откуда-то из глубины, сочится кровью. — И груб с тобой. Часто срываюсь, привлекаю неприятности и. Губы опять касаются скола. Скарамучча запинается и чуть не прикусывает язык. — На самом деле нет. Скарамучча слегка толкает его коленом. — Будешь со мной спорить? Звучало бы лучше, если бы ему все-таки удалось изобразить возмущение. Кадзуха издает щекотный смешок в кожу. — Мне сложно одновременно связно говорить и целовать, — как будто признается. — Мы можем выбрать что-то одно? И гладит скол кончиком носа, явно показывая, что именно стоит выбрать. Скарамучча фыркает — смазанно и немного поломанно, но все же. — С чего бы это? Тебя-то никакие ощущения не, — сбивается; Кадзуха отчетливо намеренно выдыхает в скол. — Не отвлекают. — Отвлекают. Меня тоже ведет. Скарамучча снова фыркает — нет, не верит. Открывает глаза: наверняка же лесть и попытка отвлечь, и по Кадзухе это будет видно — Кажется, картинка навсегда вытравлена в его памяти. Хочется провалиться в бездну от смущения. Хочется смотреть на это до окончания существования. Кадзуха между его ног, еще немного и снова заденет губами бедро. Зрачки-луны, такие большие, что цвета не видно; по коже неровные розоватые пятна, словно его может смущать то, что он делает. И взгляд — столетия и столетия назад Скарамучча бы все отдал, чтобы на него смотрели так. Пока не перестал верить, что это вообще возможно. Кадзуху в самом деле ведет — так странно. Просто от того, что он делает, — и от реакции Скарамуччи, видимо. Не укладывается в голове. Выжигает просто до ядра. — Совмещай, — голос хрипит и ломается, как бы он ни пытался звучать нормально. — Ты быстро учишься. Скола касаются не губы, а пальцы. — Я попробую, — у Кадзухи в голосе какое-то невозможное, слишком понимающее тепло. Он возвращается к теме. — Я ведь слышу, что ты имеешь в виду. Скарамучча издает фыркающий звук. Цепляется: — Ну и что я имел в виду, когда столкнул тебя в озеро? — насмешка получается почти такой же острой, как и обычно. Кадзуха задумчиво наклоняет голову, как будто в самом деле вспоминает. Пальцы плотно вжимаются в скол. — «Я ревную так сильно, что мне страшно, и не знаю, что с этим делать»? Скарамучча ошарашенно моргает. Кажется, снова забывает дышать, плевать. Он знал, что Кадзуха чувствует его, это правда, но — не думал, что настолько. Как будто — Смешно. Он не может так слышать. — Мне не страшно, — шипит. Максимум, на который его хватает. — Точно. — Кадзуха наклоняет голову. — Я забываю, прошу прощения. И словно в извинении наклоняется — кончики волос щекочут кожу — и целует. В линию, с которой начинается скол, — почти невесомо. Неровную, немного впалую середину, — плотно, долго. В линию, которой заканчивается, — тревожно высоко, хочется свести ноги, и Кадзуха словно это чувствует, поэтому прикосновение делается совсем трепетным. Скарамучча изо всех сил цепляется за слова, пока они не пропали. — А когда я швырнул в тебя данго? — звучит до отвратительного жалко. — Когда мы только встретились. Кадзуха шумно выдыхает — как обычно, прямо в кожу, можно спорить, что опять специально. В этот раз почти не отстраняется. — Дай вспомнить. — Каждое слово маленькой молнией, от бедра и. Выше. — Там явно было что-то вроде «Я не привык, что ко мне относятся хорошо, я этого не заслуживаю». Вдох — выдох. Как же он умудряется говорить такие вещи, которые разбивают изнутри, как — как вообще помнит. — Замолчи. Кадзуха снова шумно выдыхает — чтобы Скарамуччу разбило еще больше, видимо. — А сейчас: «Меня это слишком смущает». Он не успевает возмутиться — или в очередной раз выдать что-нибудь, о чем будет жалеть. Кадзуха снова жмется губами к неровному центру скола. И коротко дотрагивается языком. Странное ощущение. Тепла. Влажности. И какой-то запредельной близости. Не брезгливо — пора уже перестать удивляться. Хочется не отстраниться и спешно стереть чем подвернется, можно даже собственным хаори. Хочется, чтобы он сделал так снова. — Хорошо. — Скарамучча упрямо пытается найти слова. Он не ломается изнутри, это неправда. — Я понял как. А зачем? — Я же уже говорил, потому что это ты… Скарамучча раздраженно — не очень достоверно, но как может — толкает коленом. — Оставь это для смертных. Если я захочу такого бреда, то возьму одну из книжек сумасшедшей лисы, — слова вновь ускользают. Бездна. Скарамучча упрямо продолжает: — Так не бывает. Смотрит: ну, и что ты скажешь? Кадзуха пальцами прослеживает округлость шарнира у него под коленом. Задумчиво кивает. — Я понял, нужно расшифровать. Скарамучча безнадежно прикрывает глаза предплечьем. Как он вообще — спешно прогоняет мысль; не хочет думать, как это переведет Кадзуха, ядро просто не выдержит. Любой другой на месте Кадзухи давным-давно бы оттолкнул и напомнил о его положении — кукла на попечении архонта; кто позволил говорить и вести себя так, снова хочешь оказаться в клетке? Пальцы Кадзухи поглаживают под коленом — зачем, это же не самое чувствительное место. Сначала плотно, потом невесомо — Скарамучча дергается. — Щекотно! Кадзуха очень недостоверно изображает сожалеющий вздох. Специально, конечно, — чтобы выдернуть из мыслей. — Потому что мне хорошо с тобой, — говорит Кадзуха, и до Скарамуччи не сразу доходит, что он отвечает на то самое «зачем». — Убери пальцы, — шипит, потому что тот продолжает невыносимо поглаживать самыми подушечками, щекотное ощущение отдается в пояснице. Почему-то. Ему всегда казалось, что отдаваться должно немного в другом месте. — Займись сколом. Кадзуха слушается, но совершенно не так, как следовало бы. Действительно ведет к сколу — одним движением, не отрывая пальцев от кожи, от колена до бедра. Кажется, в пояснице что-то щелкает от того, как Скарамуччу выгибает. — Мне нравится проводить с тобой время. От одного края скола до другого, нежно и невесомо. Скарамучча на всякий случай трется лицом о предплечье — но нет, кажется, слезы не текут. — Слушать твои эмоции — никогда не устану от того, как они пахнут. Теперь прикосновение плотное, позволяющее ощутить неровность шрамов на пальцах. — И твою резкость тоже. — Подумать только, у Кадзухи в голосе самая настоящая увлеченность. — Никогда не думал, что можно цепляться к столькому. Скарамучча не успевает снова возмущенно толкнуть коленом — он не цепляется, он просто говорит правду. Хлещет резко и неожиданно, отдается снова куда-то в поясницу. Не чистое концентрированное «хорошо», как было с ядром, — просто приятно. Очень. Скарамучча отводит руку от лица. Снова ведь пальцами по сколу, почему так отличается — Кончики пальцев Кадзухи едва уловимо светятся голубым — его анемо. Скарамучча по-кукольному моргает. Как — как ему пришло в голову использовать элементальную энергию вот так? Он слышал, но. Не думал. Всегда казалось, что это игрушка для таких больных, как Дотторе. Кадзуха со странной неловкостью ведет плечами. — Видел, что так делают, — отвечает на непроизнесенное вслух. Скарамучча знает эти линии вокруг глаз: видимо, зрелище было крайне смущающим. — Можешь сделать так снова, — разрешает, пододвигая колено немного ближе. И тут же раздражается на самого себя, потому что от одной мысли дергает как разрядом. Почему-то особенно в бедрах, хочется свести ноги — бездна бы побрала Вельзевул и бесполезные реакции, которые она дала этому телу. Кадзуха, конечно, тут же пользуется разрешением. Кончики пальцев вновь светятся, даже немного ярче прежнего. Он прослеживает подушечками скол, от нижнего края к верхнему — Кажется, прошибает до самого ядра. Почти — наверное, как кончики пальцев в разъем, не полностью, но где-то рядом с мембраной. Лопатки и поясницу сводит до тяжелого ощущения; жмурится так сильно, что под веками цветные пятна. Дергает коленом, сильно — Кадзуха успевает поймать, повезло, никто из них ничего себе не разбивает. И звук — Скарамучче хочется провалиться в бездну. Будто случайно примешивающийся к выдоху, такой жалкий, такой — человеческий. Как будто ему больно, а не хорошо; слишком похожий на те, что люди издают в постели, — архонты, да такой же, у него хватает смелости признать. — Слишком сильно? — Кадзуха спешно отнимает пальцы; гладит запястьем, не пронизанным энергией. — Извини, я не хотел. Этим… трудно управлять. Напряженное внутри немного отпускает. Кадзухе нормально: и звук, и почти что судорога, и чуть не случившийся удар коленом. Значит, и ему нормально тоже — наверное? Он еще не решил. Это сложно. Скарамучча вспоминается и спешно трогает лицо — нет, вроде бы не влажное, по-прежнему ничего не течет. — На самом деле, мне все нравится, — невпопад продолжает Кадзуха. — Правда все. Как ты пытаешься не улыбаться по-настоящему. Ядро пропускает оборот. Скарамучче невыносимо хочется закрыть лицо ладонями. Кадзуха знает. Видит каждый раз — одно дело догадываться, и совсем другое слышать вот так. — Делаешь вид, что не любишь сладкое. Скарамучча прикусывает щеку изнутри. Бездна. Почему он все это замечает. Почему изнутри так плавит — ерунда, ничтожные мелочи, любой мог бы. Но никто больше не замечал и не замечает. Никто не настроен на него — для него, под него — настолько чутко. — Бросаешь гэта у входа в палатку, я даже научился о них не запинаться. Неправда, он должен раздражаться, а не принимать — бездна. — Возишься с той куклой, когда думаешь, что я не вижу. — Анемо успокаивающе жмется, кончики пальцев бережно проходятся по бедру. Видимо, тоже успокаивают, чтобы у него не остановилось ядро от… всего этого. — Мне бы хотелось, чтобы ты не прятался. Меня завораживает эта нежная часть тебя, которую ты открываешь с ней. Я бы многое отдал, чтобы мне тоже можно было смотреть. Ядро подрагивает непривычно часто и тяжело. — Хватит, — хрипит Скарамучча. Кадзуха слушается. Видимо, чувствует, насколько он сейчас близок к… чему-то. — Это мелочи, но я хочу смотреть на них всю жизнь, — говорит так естественно. И словно признается: — Я однажды поймал себя на мысли, что мог бы остаться. Скарамучча хмурится. Не может же он в самом деле иметь в виду — — Ты же не можешь без странствий. В шумном выдохе Кадзухи явно читается: «Это сложно». — Мне нравится узнавать мир, знакомиться с новыми людьми и местами, это правда. Но, — как будто сосредоточенно пытается поймать нужные слова. Скарамучча бездумно касается своим анемо: по-кошачьи трется о плечо, переплетается с анемо Кадзухи. Будто заземляет. — Спасибо. Но не меньше эмоций мне приносит время, которое я провожу с тобой. Наверное, можно сказать, что это равноценно. Внутри отзывается странным — то ли от слов Кадзухи, то ли от самой мысли. Остаться. Осесть. Обрести дом. Невольная картинка: Инадзума с ее молниями и ласковыми ветрами, соленым воздухом, вечно цепляющимися за одежду и волосы лепестками сакуры — как бы ни отрицал вслух, какая-то часть его до сих пор скучает. По чаю точно. Нигде больше не встречал такого — и такой манеры его пить. Можно было бы высказать все Вельзевул. Можно было бы потребовать свое по праву. Скарамучча дергает плечом, стряхивая образ. Нет, не сейчас, может быть через — когда-нибудь потом. — Это странно, — отзывается. Променять странствия и мир на поломанную куклу. Кажется, если бы у Кадзухи было ядро, с ним тоже было бы не все в порядке. Вспоминается: сердце. Человеческое ядро называется сердце. И, кажется, такую глупость люди зовут влюбленностью. — Раньше никогда не думал, что смогу так чувствовать, — еще одно маленькое, драгоценное признание. Скарамучча соврет, если скажет, что не сохраняет бережно в памяти. Он хотел бы ответить чем-нибудь чувственным и глубоким, таким же личным, чтобы зачастило ядро-сердце, но он не так хорош со словами, как Кадзуха. — Расслабься, — фыркает. — Я не потребую от тебя отказаться от путешествий. В ближайшие годы, по крайней мере, — следующее признание звучит так же неохотно, как ему и положено: — Твой взгляд… делает мир менее скучным и обыденным. Кадзуха издает мягкий смешок — конечно, прекрасно слышит, что он имеет в виду подо всей этой словесной ерундой. — А ты? — Кадзуха мягко поглаживает скол; вокруг глаз теплые линии. Элементальной энергии в этот раз меньше, но ощущение, что расходится по бедру, крайне приятное. — Почему выбрал меня? Правильный ответ, конечно же: «Как будто у меня был выбор». Скарамучча морщится и прогоняет с языка. Нет, не скажет Кадзухе такую дрянь. И нет, это неправда. Он столетиями выбирал отказывать тем, кто велся на его кукольное лицо или экзотичность тела. — Я не стану рассыпаться тебе в комплиментах, — отзывается ворчливо. Пусть уж лучше так. — Жаль, — Кадзуха шумно выдыхает. Улыбка у него откровенно поддразнивающая. — Я бы послушал. Прекрасно улавливает то, что имеет в виду Скарамучча. «Если я начну говорить, то ядро просто перегреется от смущения. Потом. Я научусь ради тебя, но мне нужно время». Скарамучча смотрит. На смешливые линии в уголках глаз, понимающий взгляд, отпечатки собственных ладоней по шее — уже не так дергает по живому. И думает: да. Ради Кадзухи он готов учиться снова и снова, как бы тяжело ни было.