1 a.m.

У него сердце кролика — маленькое, испуганное, прогоняющее кровь трижды в секунду, чтобы ни за что не остановиться, невзначай не замереть, не оказаться пойманным в чьи-нибудь беспечные руки. Оно трепещет и горит, если до него дотронуться; крошечное солнце, лежащее в грудной клетке, которое необходимо тщательно оберегать и поддерживать его пламя, но он все не прекратит ранить и ранить его как ржавую, покоцанную деталь, которую уже не жалко выбросить на помойку. Кто-нибудь когда-нибудь обязательно придёт, увидит это безобразие, порицательно покачает головой и скажет: хэй, тебе стоило бы получше обращаться с собственными органами, пацан, это тебе не игрушка. Но пока что Гуаньшань может бегло обтереть его о штанину и засунуть обратно, притворившись, что все в порядке. «Все будет в порядке» — так он себя убеждает, и чем чаще он это делает, тем тревожнее ему становится. Гуаньшань прекрасно понимает, что в его жизни никогда не было порядка, в ней царили хаос и раздор, и одно только чудо помогало ему продолжать выживать посреди всего этого бурлящего дерьмища. Скорее всего, он просто был эпицентром, точкой отсчета для херовых событий, скорее всего, в этом и была причина. Поэтому он успокаивает себя разве что по привычке — чтобы обмануться. Закрыть глаза и вообразить себе какую-то другую, не нынешнюю вселенную, где вещи будут перевернуты, где утром он проснется и не увидит пустоту. Гуаньшань привык падать в эти фантазии лет с пяти, когда его хрупкий детский мир резко пошатнулся и больше не был прежним. С тех пор он только так и спасался. На часах двенадцать пятьдесят семь. В его комнате аномально тепло. — Ты не спишь. Темнота скрадывает восемьдесят процентов зрения — в этот момент не до конца еще ясно, хорошо это или плохо. На его щеку ложится что-то сухое и горячее, и он думает о жарком весеннем вечере. Собственный шёпот доносится до него как нечто инородное и незнакомое, и очень громкое в ночной тишине. — Ты тоже. Практически не видит, скорее угадывает, как Хэ Тянь слабо улыбается. Это тень его обычной улыбки, от которой обычно щекотало ребра и потели ладони. В последние несколько дней это была только ее тень. — Я не собираюсь спать. — Разве ты не устал? — спрашивает Гуаньшань и слушает, как от короткого движения шелестит подушка. — Сейчас это не важно. Им тесно на одноместной кровати; так вышло, что они даже не договаривались лечь вместе. Когда Гуаньшань вернулся из душа и увидел Хэ Тяня, задремавшего на самом краю, то просто залез к нему, отодвинувшись к стене. Сегодня все было не так, как раньше. Сегодня кроличье сердце Гуаньшаня чуть было не разорвалось и не лопнуло, разлетевшись на ошметки, но в последнюю секунду уцелело, оказавшись в крепком замке чьих-то пальцев. Хэ Тянь опускает кисть ниже. Забинтованная фаланга мягко касается нижней губы, остается там, до тех пор, пока не начнет казаться чем-то несуществующим. Губы Гуаньшаня по-прежнему зудят от следа поцелуя: трепетного, невесомого касания, закончившегося жадной хваткой на загривке и ноющими легкими. Он думал, что точно разревется, поскольку ревел чересчур часто в последнее время, но Хэ Тянь держал его достаточно сильно, чтобы он смог удержаться. И Хэ Тянь зачем-то беззвучно спросил его «все хорошо?», и Гуаньшань вдруг вспомнил, каково это было впервые — быстро, мокро и жестоко. Уже тогда он знал, что ему не отделаться простой издевкой. Уже тогда они смотрели друг на друга слишком пристально и слишком откровенно для тех, кто был знаком какую-то неделю или две и не чувствовал ничего, кроме неприязни. Теперь тот день кажется ему таким недостижимо далеким. Одновременно с этим Гуаньшань чувствует, будто дни летели со скоростью света. И сейчас у него совсем не осталось времени. Глаза Хэ Тяня покрасневшие и изнуренные, как у побитой собаки. В них плещется что-то ранимое. От его руки пахнет перекисью и металлом. Гуаньшань хочет спросить его: о чем ты думаешь? Хочет спросить о многом, на самом деле, потому что молчал так долго, и вот, наконец, захотел поговорить. Захотел очень поздно, как это всегда бывает. Узнать все, до самых тщательно спрятанных секретов, и Хэ Тянь рассказал бы ему все, без сомнений. Если бы Гуаньшань спросил. Он отводит израненную ладонь, проводит большим пальцем по костяшкам. Острые. Где-то под тканью вспухает поврежденная кожа. В животе садится сожаление, досадно чертыхается там, в желудке. — Снова руку поранил. Из-за меня. Хэ Тянь расслабленно фыркает, как если бы вовсе не болело. — Похоже, у нас это становится тенденцией, — и Гуаньшань хмурится, потому что ему совсем не смешно. — Ты не должен был. Не должен ради меня так… — Я бы не простил себе, если бы не успел, — обрывает Хэ Тянь, не слушая, и прерывисто вздыхает, будто сдерживаясь, вновь переживая произошедшее, — Этот урод… я так зол. Я так, нахуй, зол, Гуаньшань. Я мог бы убить его. Гуаньшань верит, что он бы это сделал. И ни о чем не пожалел бы. Это поражает. Иногда в Хэ Тяне просыпалась стремная тьма — и там, тогда, он увидел ее. Она неудержимая, неуемная, она ведет к неотвратимым последствиям. Сторона, которую Гуаньшань пока еще боялся открывать, так как не был уверен, что сможет с ней справиться. Часть Хэ Тяня, что притаилась и пряталась где-то на дне, выползая наружу лишь украдкой. — Больше не сходи с ума, идиот, — почти ругается, но слишком устал, чтобы злиться всерьез. — Достаточно. Я не хочу, чтобы из-за меня с тобой случилось какое-нибудь жуткое дерьмо. Но это уже произошло. — А я не хочу, чтобы оно случилось с тобой, — Хэ Тянь медленно-задумчиво выпутывает пальцы из его пальцев, то ли желая переплести их иначе, то ли перехватить самому, — кажется, у нас есть проблемка. — Ты… слушай, будь осторожнее. Пожалуйста. Он вздыхает и послушно кивает, словно у него нет выбора — не соглашаться. Улыбается. Почти так же, как раньше. Наблюдает за ним внимательно, как за чем-то непонятным; изучает, как невероятное открытие. Словно они никогда прежде не встречались. — Мне нравишься. Такой ты. Не дополняет, просто молчит. Ему определенно нравится. Хэ Тянь даже ради приличия не пытается скрыть, как ему нравится. Смотрит так, будто накидался колесами и никак не мог очухаться. Гуаньшань растерянно опускает взгляд на очертания ворота его футболки, туда, где проглядывает ключица. И ощущает, как постепенно, по узелку, в его глотке завязывается плотный клубок. Его не хватает на все эти ощущения и эмоции, из-за которых он тонет, захлебывается, превращается в кашу. Он нырял, нырял и нырял в эту пучину, и, в конце концов, попросту не смог выплыть. Но когда Хэ Тянь приблизился настолько близко, насколько было вообще возможно приблизиться, он выбрал сдаться; распластаться по водной глади и больше не бороться с течением. И внезапно — стало спокойно и правильно. И все же, Гуаньшань помнил, кто он. Помнил, кем является Хэ Тянь. Он никогда об этом не забывал. — Когда ты уедешь? Пульс, ровно бьющий в запястье под его рукой, на мгновение спотыкается. Рот Хэ Тяня снова становится сжатой ниткой, и Гуаньшань проклинает себя за это. Не нужно, только не сейчас. Не после всего — просят серые глаза, темные, матовые. Не теперь. — Скоро. — На сколько? Хэ Тянь? Медлит. Подвигается ближе, чтобы обоим стало душно, лбом ко лбу. Опускает веки. Черные брови слабо дергаются друг к другу. Дыхание мешается с дыханием. — Хэ Тянь? Гуаньшань зовет его, как заблудившийся ребенок. Хэ Тянь не отзывается, лишь мотает головой. — Это не важно. Сейчас ничего не важно. Давай мы просто… — Мне важно, — протестует Гуаньшань, ощущая, как накатывающей волной поднимается паника, как захлёстывает его под себя. — Я хочу знать. Скажи мне. Он не успевает вдохнуть, когда пространство сжимается в тесное кольцо, замыкает его во рту Хэ Тяня, намертво прицепляет и жмёт в себя. Не успевает выставить кулак, огородить себя, не дать переступить свои границы, которых уже, видимо, не существует — и чувствует его упорно толкающийся внутрь язык, его судорожный выдох между своих губ. Его давящую ладонь на своем затылке, его колено, почти больно нажимающее на бедро — но ему хочется, чтобы давило сильнее, — и думает: мать твою. Мать твою: он уйдёт. Скоро. И ничего этого больше не будет. Исчезнет его голос. Исчезнут прищуренные глаза. Хриплый громкий смех и хитрая ухмылка. Широкие плечи и подбородок, к которому нужно тянуться, чтобы достать. Руки с длинными пальцами, которые постоянно ищут и находят, запах. Исчезнет его запах. Возможно, навсегда. И все, что останется сделать Гуаньшаню — это сожрать себя заживо, подавившись своими новыми, невыносимыми, разъедающими внутренности чувствами. Все что ему останется — зияющая пустота. И Гуаньшань думает, что мог бы никогда его не поцеловать. Дать ему уйти, дать себе зажить, как выжженной земле, восстановиться и прорасти заново. Не испытывать эту ебаную боль от потери того, что только что обрел. Но он представляет, что чувствует Хэ Тянь, и не может отпрянуть. Пусть от этого будет хреновее тысячекратно. Ему физически невозможно отстраниться в данную секунду; они словно пришиты конечностями, это сводит с ума. Гуаньшань не знал, что так бывает. Не мог себе даже вообразить. Потерять это новое, ни с чем несравнимое, казалось теперь смертельным. — Ты можешь не уходить? — неровными обрывками, задохнувшись, задает вопрос, на который заранее известен ответ. Он делает бессмысленные вещи. — Можешь... остаться? Хэ Тянь не отвечает, прижимаясь к нему ртом. Гуаньшань не ждет, что он ответит. Пока Хэ Тянь прочесывает его волосы и лижет его губы, Гуаньшань продолжает просить, чтобы хотя бы попытаться: ты можешь остаться, останься. Не уходи. Давай спрячемся и не будем выходить из дома. У меня есть доисторическая приставка и вкусная еда. Можем весь день бестолково валяться, курить втихаря по ночам на моем балконе. Можем жить тут неделю безвылазно, мама не будет против. Мама так любит тебя, Хэ Тянь, а я… И Хэ Тянь, вроде бы, кивает, или согласно мычит, а может, он молча обнимает его, не говоря ни слова. Хэ Тянь остается, пока. Пока что еще есть его длинные ноги, крепкие плечи, растрепанная челка, они тут, так близко. Хэ Тянь, который видит его насквозь, но этой ночью — Гуаньшань позволяет. «Я нормально», — твердит он себе. Я не слабак. Справлюсь, переживу и соберусь по новой. Но правда была в том, что именно поэтому он бежал. Поэтому и не давал приблизиться. Дело в том, что Гуаньшань привык отпускать, но теперь совершенно не был уверен, что сможет, и это пробуждало в нём животный страх. Потому что было слишком хорошо. Слишком хуево. С самого начала было так, что хотелось рвать на себе волосы, орать, бить в морду, а после волочиться обратно. Посылать, потом возвращаться. Подобно землетрясению или смерчу. Взрывоопасно, как огонь и газ. Однако, несмотря ни на что, Гуаньшань никогда, никогда не хотел по-настоящему отпустить. — Эй, — шепчет Хэ Тянь, отстраняясь от него на какой-то сантиметр, и с шумом выдыхает. — А ты та еще плакса, м? Его зрачки блестят и дразнятся. Его ресницы длинные и сонливо опущены. — Пошел ты, — шипит Гуаньшань, пихает его в плечо, утирает покрасневший нос, — Реально, знаешь, вали на все четыре стороны. И ждать тебя тут никто не собирается. Так, держу в курсе. Особо не обольщайся. Хэ Тянь беззаботно произносит «ладно» только для того, чтобы он толкнул его снова, и глухо посмеивается. Щипает его за нос. Целует его. Гуаньшань был таким смелым. Наверное, он может себе позволить немного распустить сопли. Пожалуй, можно разок разрешить Хэ Тяню сказать «я так тащусь от тебя, Мо Гуаньшань», уткнуться носом себе под челюсть. И уснуть рядом, лицом к лицу, чуть ли не врастая друг в дружку. Слышать чужой ритм сердца, безмятежное, тихое дыхание возле уха. Наутро проснуться и провести ладонью по еще теплой постели.