1 a.m.

Снаружи много воздуха, холодного, проникающего под одежду крупной дрожью. Десятки, сотни огней, застывших сверху. Откуда-то доносится музыка и взбудораженные крики людей. Время от времени небо с грохотом взрывается красно-синими кометами. Гуаньшань задирает голову, чтобы посмотреть, как они выстреливают в никуда, постепенно затухают, безвозвратно растворяются в атмосфере. Красиво. От рук, держащих его на весу, затекли бедра. Спина Хэ Тяня — напряженная и большая. Гуаньшань втягивает носом аромат, исходящий откуда-то рядом — возле мочек ушей или ключиц, — и никак не может понять, что он ему напоминает. Прохладное и сладкое. Хочется ткнуться в кожу и просто подышать так несколько минут, чтобы усилить этот запах. — Куда ты меня тащишь? — Ты сам сказал отнести тебя ко мне, забыл? — Что? — Гуаньшань напрягается, пытаясь сфокусироваться на уползающем за них уличном фонаре. Хреновина светит слишком ярко. — А ты меня случайно не наебываешь? Ты на такое способен. Я знаю. Ты же типа… скользкий тип. Такой… как сраный уж, или как его… Бархатный смех вибрацией бьется о грудную клетку. — Боже. Ты пьян в хламину. — А ты отморозок. — Справедливо. Что поделать, сейчас у Гуаньшаня плохо с воображением. С ним все плохо. И он не был бы так уверен насчет того, что его не вывернет прямо на эту роскошную прилизанную шевелюру, по которой он постоянно мажет лицом, крутясь из стороны в сторону. Он подвисает на этой мысли. Его волосы. Отросли или остались той же длины? Похоже, сзади они стали короче. Пальцы бездумно перебирают кончики, падающие на шею, и Гуаньшань отстраненно заключает, какие они упругие и мягкие. Да. Стопроцентно в хламину. — Ау, — темноволосая голова клонится вбок, — не тяни. Тебя и так нести нелегко. Когда ты вообще успел стать таким тяжелым? — За те три года, которые ты провел Хуй-Знает-Где, придурок. У Хэ Тяня озорная, пьяная (но не настолько пьяная, как у него) улыбка. Гуаньшань видит ее уголок, когда он оглядывается назад через плечо. Вроде бы та же. — Ладно. Засчитано. Его слегка подбрасывает, когда Хэ Тянь смещает положение рук. Он что-то мурлычет себе под нос; знакомый мотив, но Гуаньшань не способен на такую концентрацию, чтобы вспомнить. Сколько они так шли? По ощущениям час, минут сорок. Но это вряд ли. Он сказал, что живет недалеко, Гуаньшань узнает район. Те же высотки и дорогие магазины. В прошлом он как никогда ясно ощущал себя последним нищебродом, когда ходил по этим улицам. Он пытается образно воссоздать то время: школа, подработка, и все эти странные вечера. Много вечеров, полных недосказанности и смущения. Не мог придумать, как оправдаться за то, что всегда возвращался. Кажется, что это было в прошлой жизни. И Хэ Тянь казался не совсем реальным, будто из сна. Повзрослевший, новый Хэ Тянь. Которого он уже и не надеялся увидеть. — Все еще злишься? — Сам как думаешь? — Ну, — Хэ Тянь сосредоточенно смотрит куда-то вдаль, — ты отвез меня к себе. И если бы не твой дружок, уверен, мне бы даже удалось залезть тебе под… — Зат. Кнись. Гуаньшань предупредительно сжимает пряди между фаланг. Хэ Тянь с ним не спорит. — …А теперь ты сидишь на моей спине, и мы идем в мою квартиру. Выходит, я прощен? Это, и правда, было глупо. Гуаньшань в курсе. Есть вот эмоции, а есть порядок вещей. В их случае пришлось просто смириться. Некого тут было винить. Как бы у него ни чесались кулаки устроить драку и разбить пару-тройку хрупких предметов. — Да не за что прощать. Затылок Хэ Тяня бодает его висок, когда он оказывается в зоне досягаемости. Гуаньшань задерживает вдох внутри и жует губу. Точно. Мята. — Ну и? — вытягивает шею вперед, чтобы заглянуть в умиротворенное лицо. И как только он не устал? — Что интересного расскажешь? Тайная школа ниндзя-убийц? Мафиозное наследство? Будешь теперь брать заказы на политиков и всяких там криминальных шишек, как у Тарантино? — И как ты догадался? — Хэ Тянь мастерски изображает удивление. Выпендрежник, — в целом, было круто. Меня научили стрелять в темноте и рвать пасть гризли голыми руками. — Жесть, — бормотание затирается о кашемировый ворот джемпера, — но это многое объясняет… — Что именно? Гуаньшань решает не досказывать мысль. Плевать уже. На улице свежо, но это его совсем не отрезвляет. И пахнет сладко. Кажется, он отрубается на несколько минут под мерные, баюкающие его в воздухе шаги. х Квартира Хэ Тяня не изменилась. Все та же просторная пустующая площадь с высокими потолками в три его роста. Гуаньшань без понятия, почему попросил привести его именно сюда. Наверное, ожидал, что место будет другим. Менее свободным, более заполненным. Но возвратиться сюда все равно было... приятно. Отчасти. Снять с себя куртку оказывается непосильной задачей. Хэ Тянь критично оглядывает его с макушки до пят и тяжело вздыхает, пока он путается в рукавах и замке, а после, от души наматерившись, припадает к входной двери. — Надо же было так надраться. — Отъебись. Ты мне не папочка, усек? Глаза закатываются еще за секунду до того, как коронная ухмылочка Хэ Тяня, словно пленочная фотография, проявится на губах. Даже не обижается. Настолько привык к его ругательствам, пусть они и не виделись… — …но все еще могу им стать. — Вот сейчас меня реально стошнит. Довольно фырчит и подходит к нему. Помогает ему снять кроссовки, опустившись на колено, чтобы развязать шнурки. Гуаньшань не дышит, пока держится за его плечо для равновесия. Поразительно: никто из них больше не шутит и не пытается испортить момент. Его забота кажется такой натуральной, безусловной, словно Гуаньшань мог заведомо на нее рассчитывать. А он мог. Почти забыл о том, каково это — когда он рядом. После того, как Хэ Тянь уехал, внутри у него что-то перемкнуло. Гуаньшань шёл в школу и видел площадку, где они гоняли мяч. Видел девочек, которые то и дело вились вокруг него. Видел парадный вход, в котором они постоянно сталкивались. Он приходил домой и не мог спать в своей постели, ворочаясь полночи. Он шлялся вокруг его дома, бессознательно надеясь, что увидит знакомый силуэт, и все закончится, как в тех сопливых фильмах, что наступит развязка. Он ждал, ждал, но ничего не происходило. Тогда Гуаньшань начал воссоздавать все по частям, искать свой искусственный заменитель: электрогитара с собственным именем на корпусе, на которой он научился играть за месяц; серьга в прокол на правом ухе, тянувшая хрящик своим весом (и ежедневным напоминанием); «Мальборо», которые валялись у него в рюкзаке, поначалу просто запечатанные и светящие красно-белым маячком со дна. Гуаньшань не умел курить, но все равно курил. Иногда. А когда Хэ Тянь вернулся, его перемкнуло во второй раз. Как если резко включаешь все электричество в квартире и лампочки взрываются. Поэтому Гуаньшань не знал, что ему делать с тем фактом, что Хэ Тянь — здесь. Он то ли стеснялся, то ли просто слишком отвык. Ему бы стоило вести себя по-взрослому, ведь они больше не дети. Стоило держать себя в руках, проконтролировать свои порывы к безрассудным поступкам. Не скажет же он, что напился из-за него. Не скажет. — Пойдем. Тебе нужен душ. Хэ Тянь берет его запястье в свою ладонь и отводит в ванную, и он не сопротивляется. Прямо как когда-то давно. Беспомощность растет в Гуаньшане, но она не раздражает его, лишь нейтрально летает по сосудам, позволяя вести его тело куда угодно. Коридоры в полутьме и бесшумные шаги; резкий свет ударяет в глаза, как только Хэ Тянь щелкает переключатель над умывальником. Его ванная напоминает ванную в каком-нибудь крутом отеле. Стерильно-чистая, светлая. Ее выдавали открытые бутылки с гелями и шампунями и заполненная корзина для стирки. Когда-то Гуаньшань уже мылся в ней. Он помнит тот вечер: брызги, визги. Адский стыд. — Я и сам могу помыться. Твоя помощь не нужна. — Ага. Навернешься по дороге к кабинке и очнешься с сотрясением, — недоверчивый взор исподлобья и блестящая усмешка в туманных радужках, как просвет. — Твое представление в прихожей выглядело неубедительно. Уверенные руки появляются, поддевают края его лонгслива и тянут наверх. В движениях Хэ Тяня нет ничего пошлого, однако они заставляют поспешно отводить взгляд и переминаться с ноги на ногу. Чувствовать себя маленьким, но в хорошем смысле. Гуаньшань старательно рассматривает белоснежную плитку на стене, когда руки перемещаются на пуговицу его джинсов. В поле зрения попадает нелепое кольцо, которое по непонятной причине до сих пор находится на безымянном пальце Хэ Тяня. Он недовольно цыкает. — Сними его. Оно тупое. — Не-а. Мне нравится. — Серьезно? Ты как дитя малое. — Кто бы говорил. Хэ Тянь сдергивает с него джинсы, и они оба, на мгновение, замирают. Гуаньшань покашливает. Медленно переступает через штанины, облокотившись на него. Он слышит, как голос Хэ Тяня самую малость хрипит, когда тот поднимается на ноги. Это практически незаметно. Его скулы становятся чуть розовее, и Гуаньшань вдруг понимает: не один он тут себе места не находит. Хэ Тянь больше не касается его; отвернувшись, вручает чистое полотенце с крючка. — Обещай, что не поскользнешься и ничего не сломаешь. Я подожду снаружи. Гуаньшань рассеянно кивает, невольно задержав ладони на его груди. Гуаньшань думает о том, что мог бы раздеться сам, но не разделся. И что, когда Хэ Тянь отстраняется, он неосознанно делает шаг навстречу, словно бы намагнитившись об него. Но все же дает ему уйти. х Летом, перед отъездом, Хэ Тянь пообещал, что когда-нибудь отвезет его на остров. Они будут купаться, загорать и кататься на катере. Солнце там будет садиться коралловым, утопая в воде на горизонте, а луна будет огромной и оранжевой, и ночь будет светлой и теплой. Они могли бы остаться там на неделю или две. Хоть на месяц, если Гуаньшань захотел бы. Хэ Тянь говорил об этом как о чем-то пустяковом. Как о самой малой толике того, на что он был способен, ради него. Контрастная вода приводит в чувство. Ему удается даже самостоятельно залезть в пижамные штаны, которые оказываются длинными для него. Когда он выходит, Хэ Тянь сидит в своей необъятной гостиной-спальне-коридоре и выглядит очень одиноко. Гуаньшань чувствует себя подглядывающим за ним. Влезающим в личное, нетронутое никем пространство. Его лицо светится от экрана смартфона, большой палец безразлично скользит по его зеркальной поверхности. Он слышит, как босые стопы Гуаньшаня шагают к дивану, и поднимает взгляд. В безмятежном выражении появляется слабая улыбка. Словно забылся на время, и тут снова увидел. Понял. — Тебе лучше? — Не знаю. Вроде. Гуаньшаня пробирает дрожью, потому что здесь гораздо холоднее, а с его волос еще стекает вода. Он останавливается возле кофейного столика и оглядывается, как в первый раз, не понимая, что ему стоит сделать. Это неловко, первую минуту. Потом Хэ Тянь отрывается от диванных подушек, оттолкнувшись на предплечьях, и неторопливо подходит к нему. Приподнимает края махрового полотенца, свисающего с его плеч. Тщательно взъерошивает голову: Гуаньшаню приходится опустить подбородок и накрениться вперед. Он снова улавливает, в этот раз не такой выраженный, мятный запах. Не сладкий, не резкий, не насыщенный… просто есть. Необычно. Раньше он пахнул как горечь и соленое море. — Мы с тобой кое-что забыли. — Что? Полотенце перестает елозить по макушке. Хэ Тянь прищуривается. Склоняется немного, чтобы посмотреть на него, сверху вниз. И Гуаньшань поспешно сглатывает, как будто уже услышал, что он хотел сказать. Первый поцелуй аккуратный и не до конца уверенный. Ласковый. Замедленно клюет в кожу, тут же нагревает губы, как если бы это было что-то большее, развитое до шумных вдохов и подскочившего сердцебиения, — и Гуаньшань мгновенно понимает, насколько ему этого не хватает. Алкоголь делает его храбрым. Окончательно сносит все предохранители, уберегающие его, чтобы не сгореть в своем же пламени. И если по приходу сюда это еще был ручной костер, то теперь это лава — но Хэ Тянь никуда не бежит. Хэ Тянь всегда был храбрым. Ему удавалось не обжечься, выжить в этом огнище. А затем и вовсе взять над ним верх. Хэ Тянь — долбаный усмиритель стихии. Никогда не растерян, не напуган, и сейчас с готовностью встречает язык, когда Гуаньшань тащит его на себя: ладони сжимают плечи, прочно удерживая от падения, скользят по шее, где бешено бьется вена; перехватывает инициативу, сам ведет его ртом, подводит к самому краю, где они оба выдыхают с тихим мычанием, потому что прижиматься становится уже некуда. Это могло бы вызвать приступ. Буквально свалить с инфарктом. И Гуаньшань сразу знал, что иначе с ним и не будет. Это читалось красной строкой в каждой черте Хэ Тяня — в длинных тенях опущенных ресниц, в угловатом изгибе губ, на кончиках пальцев, в силуэте фигуры. Он весь был соткан из этой материи, не оставил Гуаньшаню ни шанса на сомнение. Хэ Тянь заставляет его жмуриться и пытаться не подохнуть от кислородного голода; забыть, где он находится, какое время суток или время года, как его зовут, кто он такой. Помнит только — с кем. Потому что руки Хэ Тяня жадные и они оказываются везде — на его затылке, на его лице, на его ребрах, на его бедрах. Потому что Гуаньшань забывается настолько, что нетерпеливо нашаривает пальцами шлевку ремня и вслепую вытягивает кожаный язычок. — Погоди, — заминка; кисть протискивается между телами, вырывает из наваждения. Притормаживает, надавив на подбородок, — Гуаньшань… — Только попробуй сказать мне, что я слишком набухан, — голос становится вконец безнадежным; давится вдохами, путает с выдохами, — лучше, бля, молчи. — Я не хочу, чтобы утром ты проснулся и обо всем пожалел. Хэ Тянь что-то ищет в его глазах. В диафрагме запекает. Если бы Гуаньшань не был возбужден, он бы точно взбесился. Наверное, он в принципе был способен испытывать всего два состояния рядом с Хэ Тянем: бешенство и возбуждение. А Хэ Тянь на серьезе стоял здесь — со вздымающейся грудью и влажными от слюны губами, — и считал, что он настолько заблуждается. — Знаешь, о чем я жалею? Я жалею о том, что тебя не было рядом несколько ебучих лет. Что ты, твою мать, не был здесь. Но прошлое не вернешь, поэтому в жопу это, Хэ Тянь. Теперь… Не важно. Теперь — он напротив и подается навстречу, и Гуаньшань снова стоит в своей маленькой зашторенной комнате, с закрытыми глазами, где может слышать лишь собственное колотящееся сердце. Не было этих проклятых трех лет. Не было ничего. Движения Хэ Тяня меняются, словно он сбрасывает невидимую цепь и отряхивается. Сбрасывает, бросается к нему; поцелуй почти грубый, почти болезненный. Завтра Гуаньшань взглянет на себя в зеркало, когда будет умываться, и увидит отметины у себя под челюстью и на ключицах. Сочные, багровые, фиолетовые. Он отведет взгляд и будет игнорировать то, как взгляд Хэ Тяня ни на миг не будет отрываться от этих мест, как будет заново темнеть. Ему не нужно повторять дважды. По факту, требовался всего намек, чтобы сорваться. Гуаньшаню не стоило сомневаться на этот счет — Хэ Тянь сдерживался лишь из-за него. Был необходим ровно один ответ, чтобы начать откровенно лапать его, лезть ему под резинку штанов и оглаживать, вырывая стон, — словно он уже делал это тысячи раз в своих мечтах. Быть с ним оказывается не страшно. С ним быстро, взвинчено, швыряет, как в разгаре бури, но не страшно. Все, чего взаправду боялся Гуаньшань, было не в Хэ Тяне. Он не боялся быть избитым до полусмерти. Он не боялся разбитой рожи и переломов. Его колотило от страха — когда его касались, чтобы завладеть, растоптать его десятимильную ограду, по пути перебив все замки. Впереться без приглашения и устроить дебош. Поразбрасывать всю мебель и открыть окна нараспашку. А потом заставить все заново чем-то незнакомым. Гуаньшань до усрачки боялся подобного, когда-то. Быть с Хэ Тянем — как сесть в спортивную тачку и позволить водителю разогнаться до трехсот. Он подводит их к своей огромной кровати не глядя, толкает его на спину внезапно: у Гуаньшаня выбивает воздух из легких и он широко распахивает глаза, опустившись на гладкие простыни. Хэ Тянь заводит руку на спину, стаскивает через голову джемпер — мышцы живота напрягаются, отчетливее проступая рельефом. Он хмыкает, когда видит, как Гуаньшань зависает на них. Затем притормаживает, почти склонившись, и вдруг исчезает в темноте, на минуту оставив его одного. Возвращается с пачкой — той самой пачкой, лежащей в застёгнутом кармане его куртки — и чем-то еще. И тут Гуаньшань слишком четко осознает, что они делают. И эту мысль, должно быть, можно прочитать на его лице. И Хэ Тянь, обменявшись с ним взглядами, не спрашивает его ни о чем. Не задает ни единого вопроса. Просто бросает пачку рядом с его согнутым локтем и, как большая кошка, плавно сгибается над ним, забравшись сверху. Три года. Гуаньшань прикусывает язык во рту. Его сознание плавает. От свисающей челки к ходящему по горлу кадыку, к расширенным зрачкам, к округлым выступам бицепсов, нависших по обе стороны от него. Внезапно Хэ Тяня становится так много, что он не оказывается способен ухватить все. До этой ночи, порой, бегло и смущенно просматривая порно и читая информацию в режиме инкогнито, Гуаньшань пытался представить себе, каким будет их первый секс. Будет ли он неожиданным — в одну из ночевок, с включенным на фоне второсортным экшном и раскиданной одеждой, — или же они оба будут тщательно готовиться, делать все взволнованно, но неспеша. Будут ли они на полу или на кровати. Будет ли он вообще. Будет ли Гуаньшань жалеть. Будет ли жалеть Хэ Тянь. Порой он приходил к выводу, что вовсе не сможет. Но сейчас он лежал на спине, и Хэ Тянь смотрел на него глазами, настолько обволакивающими и глубокими, что он мог бы захлебнуться. Хэ Тянь опускает ладонь и ведет ею вниз по его шее, придерживая и сжимая, практически неощутимо: по телу Гуаньшаня пробегают мурашки. Раскрывает ладонь и широко гладит по животу. Он целует его лишь тогда, когда доходит до стоящего члена и прижимает ладонь так, чтобы Гуаньшань задохнулся и согнул колени, чтобы Хэ Тянь уместился между ними, зажав свою руку там. Не страшно; когда-то Гуаньшань думал о том, что никогда не сможет быть с кем-либо так близко, что между их кожей не протиснется даже иголка. Что он даже не сможет сосредоточиться ни на чем, кроме приоткрытых губ, которые то вздрагивают в улыбке, то округляются, то скользят вдоль его губ, искусанных в горячке. Что будет вот так — практически безмолвно, жарко, и их спины взмокнут; что когда Хэ Тянь войдет в него, он прошепчет, что скучал так сильно, и глаза защиплет, и он вцепится в его плечи, как будто тонет. Что утром он не проснется один, и грудная клетка под ним будет мерно вздыматься, а через минут двадцать ему на ухо ехидно пробормочут: «Доброе утро. Как голова?», и он не будет злиться, но все равно скажет идти в задницу, потому что голова будет просто раскалываться. Но это уже не будет иметь абсолютно никакого значения. Совсем.