Отпечатки панельных домов

Вся эта херня начинается из-за Джисона. Почти вся херня в жизни Феликса начинается из-за Джисона, если по чесноку. Середина неприлично жаркого июля, открытые настежь окна, глупое залипание в телефоне, потому что занять себя больше нечем. Наушники в ушах, чтобы не слышать привычного мозгоёбства, закрытые двери комнаты. Феликсу нестерпимо хочется съебаться. Что ж, бойся своих желаний, верно? «Идём жрать бесплатный шашлык. Я щас зайду, собирай манатки» от лучшего друга во ВКонтакте не заставляет себя ждать. Феликсу наверняка стоило задаться вопросом что за шашлык такой, хотя бы для того, чтобы не просидеть на толчке всю следующую неделю, но ему, если честно, настолько похуй, куда идти, что через пару минут он уже оказывается полностью одетым и спускающимся по обшарпанной лестнице дряхлой пятиэтажки. Джисон ждёт его у подъезда в своих неизменных трениках с лампасами и футболке с громким «Anti social social club» на спине. Только на ногах вместо привычных вансов какие-то палёнки. Найк, кажется, — Феликс не разбирает особо. Чёрные волосы спадают на глаза, из-под рукава виднеется недавняя татуха, которую Ли, не стесняясь, назвал настоящим партаком, но Джисону плевать. Сейчас цвет немного вымылся и поплыл, и всё же Хан вряд ли признает правоту друга. Упертый, как баран. Джисон тащит его куда-то к скоплению однотипных гаражей, между которых легко можно заплутать. Полурваные кроссовки пачкаются в пыли неровной дороги. Феликс смотрит по сторонам и пытается запомнить направление, чтобы смочь вернуться самостоятельно. Кто знает, что может случиться. Вскоре в конце тупика из гаражей он видит скопление фигур. Лица незнакомые, впрочем, ничего нового. Джисон вечно знакомится с кем-то: половина района — его бывалые кореша. Может, поэтому никто и не даёт ему пизды за внешний вид или излишне громкое поведение. Все знают, что у Хана обязательно найдутся связи, чтобы размазать обидчиков по асфальту. Из побитой временем тачки с открытым багажником звучит какая-то гнусавая тягучая музыка. Машина содрогается от вибрации сабвуфера, и кажется, что её светло-бордовые дверцы вот-вот отвалятся, потому что и так держатся на соплях. На мангале, стоящем прямо перед гаражом, жарится мясо. Двери гаража распахнуты. Несёт выхлопными газами, стеклоочистителем и шинами. Феликс пихает руки в задние карманы чёрных джинсов. Компания большая, ни одного знакомого, но Хан представляет его каждому. Как оказывается, гараж принадлежит Чанбину — грузному пацанчику года на два-три их старше, тренеру без профессионального образования в местном фитнес клубе. Бан Чан, которого запрягли смотреть за мясом, — высокий дядя с устрашающим взглядом до тех пор, пока не усмехнётся и не ударит по плечу шутливо так, что то едва не откажет. Ходит слушок, что от него недавно какая-то девчонка залетела, Феликс вспоминает об этом, как только пожимает чужую руку. Спрашивать он, конечно, не собирается. В углу гаража в компании с незнакомой девушкой играют в карты Минхо и Сынмин, оба какие-то неразговорчивые и неприветливые, как кажется на первый взгляд. Чонин, оканчивающий одиннадцатый с горем пополам, играет с бездомной собакой неподалёку — Джисон указывает на него пальцем. Феликс, правда, не смотрит. Он вообще друга слушает через раз, потому что взгляд его то и дело соскальзывает в сторону открытого багажника тачки. Там, прислонившись к тёмно-серому покрытию, длинноногий белобрысый парень в таких же адиках как у Джисона, делает глубокую затяжку и выпускает дым через ноздри. По другую сторону к нему прижимается кудрявая фигуристая девушка. Ладонь парня показательно покоится на её заднице, губы искривляются в ухмылке, а взгляд холодно и колко скользит по худосочной фигурке Феликса. Он, к слову, держится молодцом. Виду, что находится здесь не особо по своей воле, не подаёт. Стоило бы вообще хуй забить на чужое мнение, но уж слишком много глаз. Или чьи-то одни глаза просто слишком шаловливые, он не понимает. Как бы там ни было, Феликс считает именно этот день началом своего личного конца. День, когда он начал невъебически быстро скатываться в пропасть. И имя этой пропасти, как несколькими секундами позже представил ему лучший друг, — Хван Хёнджин. Этот день в середине июля в компании тогда ещё незнакомых парней Феликс помнит смутно. Знает, что было несколько бутылок «Эссы», был готовый шашлык, какие-то дрянные песни, парочку из которых он потом добавил в свою музыку. Были быстрые взгляды, запах старых вещей из мешков, потому что гараж давно превратился в семейный склад, и заявки в друзья, потому что разговорились и сошлись не по-детски. Чан тогда бесконечно трепал его по плечу и к концу дня едва не превратил парня в тряпку. Джисон говорил без умолку обо всякой херне, что приходила ему в голову, а девчонка, что до этого играла в карты, слушала, будто ей действительно было интересно. Впрочем, может ей правда было. Феликс тянул пиво, наблюдал за остальными, точно взглядом сканировал каждого. Хёнджин единственный почти ничего не говорил. А когда говорил, на него тут же все обращали внимание. Девушка, стоявшая рядом с ним, не отлипала ни на минуту, смеряла Феликса оценивающим взглядом, от которого хотелось помыться. Феликс по-тихому закатывал глаза. Она целовала Хвана влажно и показательно, помечая территорию неизвестно для кого. Смотреть на ритуал пожирания друг друга было отвратительно. Феликс и не смотрел. Почти. После этого дня количество друзей во ВКонтакте пополнилось на пять человек. Хёнджин в друзья не добавился. Да и плевать как-то было. Хван Хёнджин его не интересовал. Да он и сейчас не интересует. Почти. С предками Феликсу не повезло. Ужасно крикливая, придирчивая мать и набожная бабка высасывают из него силы, точно энергетические вампиры. Одна радость — отец свалил ещё до его рождения, когда узнал, что мать забеременела в восемнадцать. Феликс нестерпимо ему за это благодарен, как-никак минус одна жизненная проблема. Квартира, в которой они живут, хоть и небольшая, но трёхкомнатная — осталась от покойного деда, всю жизнь батрачившего на заводе. Повезло, что у Феликса есть своя комната, в которой время от времени можно укрыться от половины невзгод. Не повезло, что на двери нет замка, поэтому, когда мать начинает орать, в поле боя превращается вся квартира без исключения. Суббота отмечена красным. Бабушка с утра ушла в церковь, поэтому в доме относительно тихо. Феликс, прикрыв глаза, лежит на продавленном диване. В уши воткнуты наушники, музыка глушит реальность. За окном сейчас начало октября, листья жухлой шелухой осыпаются с деревьев, земля промерзает, и под ветровку всё чаще приходится нацеплять заношенную чёрную толстовку. Феликсу такая погода по душе, если не брать в расчёт, что руки ужасно мёрзнут даже в карманах, а перчатки он терпеть не может. С наступлением осени на районе становится будто чуть спокойнее, но вместе с этим приходится чаще осматриваться, если шагаешь домой по ранней темноте. Неизвестно, за каким поворотом могут дать пизды и отжать последнюю наличку. Феликсу, конечно, хочется сказать, что он сам кому угодно в одиночку пизды даст, но самому себе как-то врать не очень. Район, в котором он живёт, не самый криминальный в городе. Находится не так далеко от окраины — пара остановок до автобусной конечки, а дальше только частные участки и дачи. Поэтому не удивительно, что гопоты различной у них в разы больше, чем в центре, куда тянется большинство нынешних школьников. У Феликса, сколько он себя помнит, присутствует желание где-то на подкорке сознания поскорее отсюда съебаться. Но это «поскорее» уже который год растягивается, и нужный момент никак не наступает. Возможно, однажды он-таки упакует чемоданы и свалит наконец из этого гадюшника. Но с каждым разом эта затея кажется ему всё более далёкой, а родительские тиски и отсутствие амбиций с самого детства душат и ломают остатки надежд. И хотя на первый взгляд может показаться, что жизнь Феликса сплошной пиздец, в ней тоже есть свои светлые пятна. Одно из таких пятен, кстати, прямо сейчас написывает в общую беседу компании. Телефон вибрирует от безостановочных уведомлений, и Ли проверяет, какого хрена происходит, желая кинуть его в стену. Бан Чан 17:25 Заваливайтесь завтра к пяти Только похавать что-нибудь прихватите Не на голую ж ужраться будем Хан Джисон 17:26 М-да, вот это заявочка Разве не именинник угощает? Ли Минхо 17:28 Вот-вот, обдираловка чистой воды Бан Чан 17:30 Слышь, завалитесь Скажите лучше спасибо, что позвал вообще Хан Джисон 17:30 Брось, можно подумать, кто-то кроме нас бы вообще припёрся Тебе без нас никуда) Бан Чан 17:31 Хочешь проверить? Со Чанбин 17:31 Да уж, без тебя в особенности Кто же будет играть роль надоедливой жопы Феликс хмурится почти сонно. До него только через пару минут доходит, о чём идёт речь. Пацаны собираются отмечать Чанов день рождения. Впрочем, отмечанием праздника это будет тяжело назвать. Скорее очередной повод бухнуть всем вместе. Но зато какой повод! С этой компанией Феликс тусуется последние два с половиной месяца. Ровно столько прошло с внезапного знакомства в гараже. Произошло это как-то само собой. Они с Джисоном уж очень хорошо вписались в компанию районных пацанов, которые, несмотря на свой возраст, остаются всё теми же, какими видели школьный выпускной. Поначалу, конечно, было немного непривычно, но, когда вы переживаете вместе погоню ментов, фонтан рвоты на одной из тусовок и разбитую фару Чанбиновой тачки, из-за которой их всех кроют пятиэтажным матом, понимаешь, что остальное уже не так страшно. Он ещё немного наблюдает за бурным обсуждением, пишет короткое «ок» на все предложения и выключает звук. Но перед тем, как выйти из диалога, Феликс пробегает по иконкам аватарок, листая чуть выше, а затем открывает список участников беседы. На сообщение Чана ответили все, отписались, что придут и прихватят с собой что-нибудь. Все, кроме одного. Под аватаркой Хёнджина горит зелёный значок «в сети». Наверняка он читает все сообщения, но ничего не отвечает. И это почему-то Феликса раздражает. Он сам не знает, зачем переходит на чужую страницу и открывает фотографию профиля. Наверное, потому что раньше там стояла другая: фотка в зеркале с той же девушкой, с которой Хван сосался в день их знакомства. Сейчас её сменила фотография, которую они с Джисоном сделали ещё летом, в один из жарких пьяных вечеров. Хан по-хозяйски сидит на капоте Чанбиновой тачки, в то время как Хёнджин сидит рядом на кортах и закрывает половину лица ладонью с двумя пальцами, растопыренными в знаке «Peace». Зрачки у обоих красно-жёлтые от вспышки, часть машины едва различима в сумерках дворовой рощи. Феликс задерживает взгляд на серой рамке сердечка под фоткой, а затем смахивает вниз. В статусе короткое «Театр в мыслях. Бордель в сознании» и рядом значок «в сети». Кнопка «добавить в друзья» горит синим. Феликс вздыхает, отмахивается от всех надоедливых мыслей, выходит из приложения и гасит экран смартфона. Он вновь закрывает глаза и переносится в середину июля. Когда ночи были короче, привкус вишнёвой «Эссы» на языке ярче, а одежда пропиталась запахом костра и мяса. И когда незнакомый взгляд оставлял на коже колючие следы, пока губы всасывали чужие, а руки лапали девчачью задницу. Феликс переворачивается на бок и перелистывает песню.

///

Небольшая хата Чана под самой крышей старой серой многоэтажки уже успела стать родной. Они заваливаются сюда все вшестером, как к себе домой. Джисон по привычке ведёт себя громко, так, что даже Чанбину начинает хотеться дать ему пизды раньше времени. Они, как прилежные гости, действительно притаскивают с собой закуски от чипсов до сыра косички и докупают ещё упаковку пива "на всякий". Сынмин упёрто утверждает, что сегодня намеревается остаться трезвым, ибо он единственный, кому Чанбин доверяет ключи от своей машины, а развозить по району пьяных в слюни друзей явно придётся. Если не под ночь, то с утра уж точно. Минхо с Джисоном всё же делают ставку на то, что к двум часам Сынмин будет выглядеть не лучше остальных. Феликс медленно передвигается за остальными с порога на кухню. Возле входной двери образуется куча обуви, как в общагах, небольшая кухонька наполняется гомоном голосов. Здесь всё такое же странно знакомое: гарнитур с пожелтевшими от времени белыми шкафчиками, дрянная вытяжка, которую никто не моет, да и используется она только как вентиляция для курева; «бабушкины» обои в жёлто-коричневую клеточку — квартирка съёмная и один бог знает, когда здесь делали ремонт в последний раз. Холодильник набит алкоголем под завязку, только у самой стенки стоит банка с полузамёрзшим супом, который мать передала, чтобы Чан не помер с голоду. Отсюда же, с кухни, дверь на маленький крытый балкон с деревянными окнами. Конечно, больше он похож на свалку или склад — всё, что не используется, автоматом перемещается либо туда, либо в гараж, — но всё же, одно его наличие уже радует. На кухне долго не задерживаются, а перемещаются в гостиную, которая служит по совместительству и спальней, и столовой. "Такова уж она — жизнь в однушке", говорит Чан, пожимая плечами. Может, места здесь и не много, зато ремонт более-менее приличный, крытый балкон и охуенный вид из окна. Феликс быстрее остальных занимает место в одиноком кресле. Джисон мостит жопу рядом, но, когда понимает, что уступать ему никто не собирается, усаживается на подлокотник. Остальные продолжают бродить по квартире, рассаживаются на полу и на большом раскладном диване. — Что может быть лучше хорошего бухича в приятной компании, — заискивающе улыбается Джисон, в его руках пшикает банка «Балтики». Он делает несколько глотков, причмокивая. Чонин забирается на диван с ногами в драных носках. — Девчонки, — отвечает он, хотя вопрос был очевидно риторическим. Джисон показательно закатывает глаза и подсаживается к нему, чтобы грубо, но по-дружески потрепать по волосам, зажав его голову руками. Чонин пытается вырваться, но в конечном итоге сдаётся, получая гнездо на башке. — Мелкий, ты заебал со своим пубертатом, — отзывается Минхо, раскрывающий пачку сухариков. Чонин из них самый младший, хотя по нему совсем не скажешь; в челюсть пропишет — мало не покажется. Длинный, жилистый — спасибо Чанбину, что в зал его таскает — лицо угловатое, как и улыбка. Пускай он и заканчивает одиннадцатый с горем пополам, перспективы на жизнь у него нихуёвые. Да и фору он, если посудить, может дать каждому из своих старших. Поэтому в компании над ним, конечно, подшучивают и зовут ласково по-пацански «мелкий», но общаются на равных, без всяких там поблажек. Ну и Минхо сейчас прав как никогда — гормонами из Чонина хлещет, хоть жопой жуй. Он на улице за любую юбку взглядом цепляется, как течная сучка за кобеля. Подзатыльник, правда, получает примерно с такой же регулярностью, и чаще всего от Чана. Тот вообще джентельмен заядлый. Этакий дамский угодник, хотя со своими приколами. В годы Чонина он был, конечно, нихера не лучше, но как мясо девушек никогда не воспринимал, какими бы суками они в итоге ни оказывались. Бог знает, кто воспитал его таким, но до сих пор Чан не позволяет себе плохого отношения к женскому полу и старается следить за остальными, чтобы руки и языки не распускали. — А чё ты против девчонок имеешь? — возмущается Ян. — А то, что братанов на сиськи не меняют, — отвечает Минхо, оставляя на лбу младшего лёгкий щелбан. Чонин недовольно бурчит что-то себе под нос и утыкается носом в открытую банку. Минхо устраивается на старом красном узорчатом паласе возле дивана и тянется за электронной сигаретой на пошатывающемся кофейном столике. В прошлый раз они с Джисоном его чуть не разъебали, повалившись на пол. (До сих пор непонятно, как этот бедолага остался цел. И стол, и Минхо, который знатно приложился об угол лопаткой). Эти электронки вошли в моду всего полгода назад, и Минхо, если честно, считает их редкостным дерьмом, но выходить на балкон уж очень лень. Сынмин, который на первый взгляд больше всех похож на тёмную лошадку, тоже садится на пол напротив Минхо. Он усердно пьёт свой престарелый «доктор Пеппер», и Феликс думает, что Джисон рано или поздно плесканёт ему в стакан водки. Хотя бы ради того, чтобы выиграть спор. Тёмной лошадкой, Сынмин, кстати, действительно только кажется. Он говорит мало, зато по делу, но ничего намеренно не скрывает. Более того, в очереди рассказать ржачную историю и устроить саркастичный стенд-ап над своей собственной жизнью — он первый. Ким выглядит именно как человек, который болт клал на чужое мнение, — собственно, им он и является. Может, поэтому месяц назад он вопреки всем советам пацанов ёбнул чёлкой в осветлитель. С такими патлами, конечно, ходить по улице ещё более стрёмно, но хвала господу у них есть Чанбин. — М-да, Хвану как-нибудь скажи то же самое, — усмехается Ким, приподнимая бровь. Феликса при упоминании чужой фамилии едва не передёргивает. Чёрт знает почему, Хёнджин тоже часть этой компании. Вот только у них не особо сложилось в общении за эти месяцы. Не то чтобы всё совсем плохо, но и не так, как с остальными. Хёнджин вообще человек специфичный, походу. Феликс сколько за ним наблюдает — до сих пор не понимает, как к нему подобраться. Вот уж кто из них точно тёмная лошадка, так это Хёнджин. С ним Феликсу вообще нихуя не понятно. Из повидавшего жизнь музыкального центра «Panasonic» звучит та же музыка, что когда-то разрывала сабвуфер в машине Чанбина. Феликс потягивает «Гараж» из бутылки и тихо посмеивается с каких-то тупых, и в то же время остроумных шуток. Парни хлещут алкоголь первые пару часов как не в себя, придумывая самые ущербные и угарные тосты. Джисон уже после первых трёх бутылок начинает подпевать песням, обнимая подушку. Чонин, поймавший вертолёты раньше остальных, сидит на диване, запрокинув голову на спинку. Чанбин спрашивает, не собирается ли он заблевать им пол, на что тот качает головой. Верится, конечно слабо. Сынмин, потерявший интерес к своим угашенным друзьям, слушает чьё-то голосовое сообщение, приложив динамик к уху. Хёнджин так и не является. За окном беспросветная темень. Феликс не смотрит на время, но по ощущениям идёт одиннадцатый час. Музыка становится тише — никому не хочется сегодня иметь дело с ментами, которых ебливые соседи непременно вызовут. Такой шумоизоляции, как здесь, только позавидовать. Минхо кимарит на полу у дивана. Чан с Чанбином, кажется, сидят на кухне — а может свалили куда-то на улицу, Феликс в душе не ебёт. Он поднимается с кресла, держа в руках полупустую бутылку — какая это по счёту, он тоже не помнит. Собирается прилечь на диван, потому что ещё чуть-чуть и его начнёт нихерово мутить. В этот момент он слышит, как щёлкает замок входной двери. «Наверное, Чан с Чанбином всё же уходили» — думает он. На пол летит обувь — он распознаёт по звуку, замерев почти посреди комнаты. В следующее мгновение из прихожей появляется высокая длинноногая фигура — такой нет ни у Чана, ни у Чанбина. Капюшон спадает с головы, и парень приглаживает короткие светло-русые волосы, пихая другую руку в карман адиков. Феликс сглатывает кислую слюну, наблюдая за парнем туманным взглядом. Хёнджин совершенно бесцеремонно проходит и подхватывает со стола бутылку пива, попутно кивая Феликсу: — Здорова, — крышка ловко слетает с горлышка. Хван прикладывается губами, обхватывает мягко и глотает почти беспрерывно. Феликс видит, как дёргается кадык под тонкой бледноватой кожей. — Вовремя ты, — отвечает он, передёргивая плечами. Надеется, что это звучит ядовито, но Хёнджин никак не реагирует на тон. — Дела были, нужно было порешать, — будто Феликс спрашивал, почему он опоздал. Будто это вообще кому-то важно. Он ждёт, что Хёнджин сядет, но тот продолжает стоять. Даже подходит чуть ближе, спрашивая: — Много пропустил? — Да не особо. Несколько дерьмовых тостов, пародию на караоке, бо́льшую часть алкашки. — Значит, много, — усмехается Хёнджин. У них с Хёнджином диалоги обычно короткие. Ничего примечательного, всё быстро и по делу. И Феликс, честно признаться, не знает, почему оно так — с остальными Хван на короткой ноге, никаких проблем в общении, всё чётко и гладко. И дело, вроде, даже не в самом Хёнджине — он, может, время от времени к нему тянется, вот только Феликс доверия не чувствует. И хер знает, с чем это связано. О Хван Хёнджине он знает не так много, как хотелось бы. Он — местный Казанова. Но оно и понятно — такой-то мордашкой грех не воспользоваться. Девчонками он окружён, судя по рассказам, ещё со школы, хотя многих — особенно адекватных, наверное, — отпугивает его неугодливый характер и манера общения. Хёнджин берёт внешностью: ровный нос, аккуратный овал лица, полные губы и полуприкрытые карие глаза — но в общении с лёгкостью может запустить мод мразоты. Он о себе почти не распространяется, зато за другими наблюдает пристально. Никогда не знаешь, что на самом деле творится в этой черепушке. Вот и Феликс до сих пор не знает. Хёнджин для него не то чтобы загадка. Скорее конфета в сотнях обёрток. Сколько ни раскрывай, никогда не знаешь, когда коснёшься сути. Он чувствует горячий взгляд на щеке, но свой отводит в сторону. Сжимает полупустую бутылку в руке. Так неловко ощущать эту тишину и играть в какие-то глупые гляделки. Хёнджин делает несколько глотков пива, нащупывает в кармане пачку сигарет. — Пойдёшь? — спрашивает, указывая большим пальцем себе за спину. Феликс пожимает плечами, как бы говоря «Похуй». Он следует за Хёнджином в прихожую. Тот, перед тем как напялить тапки, шмыгает на кухню. Феликс слышит, как хлопает рука об руку, а затем доносится добродушное приглушённое бормотание. Ли краем глаза замечает в проходе с приглушённым желтоватым светом улыбающегося Чана и сидящего за столом Чанбина. Хёнджин возвращается совсем скоро, нацепляет первые попавшиеся кроссовки, потому что за тапками лезть лень, и выходит в подъезд. Лестничная клетка на десятом этаже узкая и тёмная. Они спускаются чуть ниже. Больше половины лампочек в подъезде выбито, зелёная краска на железных перилах поистёрлась, бирюзово-голубые стены покрыты сеткой трещин, от деревянных окон — пусть и закрытых — тянет холодом. Хёнджин садится на бетонную лестницу и опирается плечом на перила. Феликс опускается рядом, принимая из чужих рук сигарету. Он такие, вообще-то, не курит, да и дома сигарет не держит: если мать или бабка найдут, истерику закатят ебейшую. Приходится стрелять у кого получится, поэтому за это время Ли успел почти наизусть выучить кто и чем обычно затягивается. Джисон берёт, что подешевле, и то, когда деньги будут, Чан и Чанбин обычно покупают один блок «L&M compact» на двоих, Сынмин курит тонкие «Winston» или «Bond с кнопкой», поэтому его называют позером (ему, конечно же, насрать). Хёнджин в их компании единственный, кто курит стандартные «Marlboro Red». Они нравятся Феликсу больше всего. Он суёт сигарету меж губ и позволяет Хвану, чиркнувшему зажигалкой, поджечь. Огонёк мягко мерцает в сумерках подъезда, когда каждый из них делает по затяжке. Дым бьёт в нос на выдохе. Хёнджин упирает локоть в подтянутое к себе колено. — Я уж думал, ты совсем не явишься, — признаётся вслух Феликс. Он наблюдает, как тлеет сигарета меж пальцев. Хёнджин тянет воздух через зубы и поворачивает к парню голову. — С чего бы это, — это не вопрос — Феликс знает. Поэтому просто пожимает плечами, надеясь, что Хван сам как-нибудь допрет до смысла. — Ты в беседе ничего не писал. — Читал зато, — «я знаю», думает Феликс. Конечно, читал. Только помогло это не особо. Их голоса отзываются тихим эхом в пустом подъезде. Классно было бы пробраться на крышу, думается Феликсу, но на железной двери замысловатый замок и надпись «Не входить». Там правда, наверняка ветрина и холод собачий, зато какой вид на целый район открывается. Да уж, иногда в нём просыпается наивный романтик. Феликс уверен: Хёнджин тоже не имел бы ничего против крыши. Хван стряхивает пепел себе под ноги и растирает носком кроссовки — кажется, это Сынминовы. Феликс, точно загипнотизированный, смотрит куда-то на свои руки. Хёнджин делает затяжку, мелко пробегает взглядом по чужому лицу. Между их телами расстояние всего-ничего, а зрение у него стопроцентное, почти кошачье, так, что даже в самой непроглядной темноте можно различить очертание лица. У Феликса для районного пацана внешность слишком миловидная. Ему бы к ботанам примоститься или в компании девчонок тусоваться — не больше. Телосложение хрупкое: узкие бёдра, тонкие руки, ноги, как спички. Постоять он за себя, конечно, может, и вроде бы в детстве даже ходил на борьбу, но с компанией гопорей уж точно не справится, если те вдруг попросят пояснить за внешний вид. Волосы тёмные, сзади отросшие, хоть хвосты завязывай — совсем не то, что у Хёнджина, где почти ухватиться не за что. Улыбка, если искренняя, слишком широкая и по-детски невинная, что аж страшно становится. И веснушки эти его дурацкие, которые со всем остальным ну никак не вяжутся. И вот Хёнджин скользит своим быстрым взглядом по чужому замершему лицу, по костлявым плечам, углами выпирающим из-под футболки, и сглатывает горьковатую слюну. — Видел, ты аву сменил, — говорит Феликс. Тот кивает. — Назло Джисону? Он ведь изначально сказал, что фотка уебанская. — Сам он уебанский, — отмахивается Хван. — Но вообще нет. Понравилась — поставил. — А чё старая? Там же твоя девушка, — он видит, как в этот момент мечется взгляд Феликса, и едва не усмехается. Ли делает затяжку, чтобы хоть чем-то занять рот. — А она тебя так сильно волнует? — их взгляды пересекаются. Феликс почти закашливается, задерживая воздух в лёгких слишком надолго. Выпускает дым через нос. Не понятно, говорит он про фотографию или про девушку, но парень всё равно качает головой. Разумеется, его не волнует. Хёнджин делает последнюю затяжку. Только сейчас Феликс почему-то обращает внимание на его руки. Длинные костлявые пальцы, изящный изгиб ладони, грубая кожа со шрамами. Запястья пустые. Лицо у Хвана непроницаемое, но сейчас оно Феликса и не интересует. Он чётко помнит на одном из запястий чёрную резинку-пружинку. Любой, кто увидит её на руке у парня усмехнётся — потому что нахера, что там завязывать-то (у Хёнджина особенно). Но Феликс этот прикол знает. Есть у пацанов такая не особо понятная тема: отбирать резинки для волос у девчонок, которые им нравятся, и таскать на руках. Хер знает, с чем это связано. Феликс сам так никогда не делал, но ещё в школе видел, как так делают другие. Хёнджин в их числе. «Может, потерял?» спрашивает он у самого себя. Хван тушит сигарету и отправляет окурок вниз меж лестничных пролётов. Старшая по дому опять будет пиздеть на Чана, если узнает. Феликс поступает так же: тушит сигарету, но окурок машинально кладёт в карман штанов. — Когда настанет моя очередь спрашивать? — говорит Хёнджин, складывая руки поверх коленей. Феликс промаргивается, возвращаясь на землю. — Что? — Спрашиваю, гоняешь с кем? — требуется ещё пара секунд, пока до Феликса доходит смысл сказанного. Он свою личную жизнь почти ни с кем не обсуждает (не то чтобы в личной жизни вообще что-то происходило, чтобы этим делиться). Джисон исключение, разумеется. Они ещё будучи пиздюками вместе во дворе мяч гоняли и мелочь у спящих алкашей пиздили. Как говорится, прошли вместе огонь и воду, рот на замке, ни одного ножа в спину. Феликс доверяет Джисону так, как самому себе никогда не верил. А здесь Хёнджин. Тот самый Хёнджин, с которым они друг друга почти не знают, вот так откровенно спрашивает, есть ли у него кто. И Феликсу даже стыдно становится, когда он прыскает, качая головой. — Нет, с чего бы. Мне вся эта херня щас не очень вкатывает, — пожимает плечами. Хван кивает, мол понятно, но в душе, наверное, считает Феликса жалким. У самого-то на счету девчонок за десяток уже перевалило. Для него всё куда проще — тут пососался, там дал пососать, тут на свиданку сходил, там потрахался. Хёнджин вообще не особо заморачивается. По крайней мере так говорят другие. От самого Хёнджина Феликс ещё ни одной истории его похождений не слышал. Остальным парням он может что и рассказывал, они с ним куда ближе и дольше общаются, но Феликсу — нет. «Почему» Хёнджин не спрашивает. Он вообще больше ничего не спрашивает, пока они продолжают сидеть на лестничной клетке и смотреть куда-то в стену. Впрочем, даже если бы он спросил, Феликс не ответил бы. И плевать, что о нём подумают. Целоваться он умеет — научился, ещё когда в школе был. У девчонки одноклассницы, с которой он встречался из жалости, — она была хорошей, Феликс считал её своей подругой, а когда та призналась ему в чувствах, огорчать не хотелось. Но он не со зла, а как лучше хотел — во благо. Первый отсос за гаражами Феликс тоже хорошо запомнил. Ему было 17. Ей, кажется, 21. Ничего необычного, пьяная летняя тусовка на улице, предлог покурить наедине, а дальше спущенные штаны и глаза к небу. Он больше её не видел. И слава богу, блять. Так что Феликс далеко не чайник, как многим может показаться. Его не интересует перепих на одну ночь, пока бати нет дома; у него нет внезапного желания сосаться на тусовках, напившись в хламину. Они с Хёнджином, для которого такое приемлемо и практикуемо, вряд ли сойдутся во взглядах. — А чё? — Да ничё. Личико смазливое. У девчонок такие нарасхват. — Ну, значит неправильные какие-то рядом девчонки, — снова пожимает плечами. Феликс чувствует на себе взгляд. Тяжёлый, будто оценивающий. Откровенный. Такой, что прикрыться хочется. — А ты уверен, что дело в них? — спрашивает Хван. Феликс теряется моментально, не может подобрать слов. Но Хёнджин и не ждёт от него ответа — поднимается на ноги и направляется к квартире. — Идёшь? — он оборачивается на Феликса. Тот кивает и, встав, идёт следом.

///

Феликс ставит на полотенце последний мокрый стакан, выключает воду и вытирает руки. В соседней комнате приглушённо шумит пылесос. За открытым окном орут надоедливые дети — видимо, доламывают качели, держащиеся на соплях. Мать сегодня целый день дома, поэтому словила очередной сдвиг по фазе и не упускает ни одной возможности, чтобы запрячь Феликса чем бы то ни было. Он драит квартиру с матерью на пару едва ли не с самого обеда, и от её вечного недовольства глаза уже скоро закатятся так, что увидят мозг. Если честно, Феликс съебал бы в очередной раз, если бы было куда. Чан, в хате у которого можно было бы перекантоваться, уехал за город невесть зачем, а Джисон, с которым можно было бы тупо побродить по району, занят закрытием невесть каких долгов. Феликс почти уверен, что Хан на самом деле пиздит — он ещё в школе клал на учёбу большой и толстый — но расспрашивать никогда не станет. Если надо, сам расскажет — такая у Ли политика. Белые проводные наушники качаются на шее. Парень перешагивает порог ванной. Шум пылесоса на фоне на время прекращается и начинается заново. На блеклом потолке в ванной от сырости в углу чернеют вкрапления плесени. Белая плитка пожелтела от времени и от дешёвого тёплого света лампочки ещё больше походит на гниющие зубы старика-курильщика. В тазике замочены какие-то вещи, на бортике ванны в ряд стоит десяток бутыльков, которые хочешь — не хочешь иногда роняешь и ругаешься далеко не благим матом. Феликс суёт в ухо один наушник и чуть покачивает головой под бит. В слова не вникает — кому это вообще надо? Присаживается на корточки, копаясь в куче грязного белья. Отделяет тёмные вещи от светлых, — запомнил, когда мать дала пиздов за испорченную школьную рубашку ещё несколько лет назад — закидывает чёрные в машинку. Он выуживает из кучи спортивные штаны с лампасами, снова качает головой под бит. Лезет в карманы, чтобы проверить пустые ли они. Первый — да, второй, кажется, тоже. Но кажется только до тех пор, пока Ли не нащупывает своими тонкими пальцами мягкий фильтр окурка. Воздух вдруг перестаёт проникать в лёгкие. Феликс хмурится, доставая бычок, чувствует запах табака, которым успел пропахнуть карман. Он крутит его в руках, небрежно пустив ткань обратно в кучу... Стандартная оранжевая обёртка фильтра, чуть прижатый зубами кончик, недокуренный истлевший табак, вывалившийся в карман. Кажется, такая же сигарета, как и сотни выкуренных до этого. Но Феликс почему-то обращает внимание не на это. Он почти чувствует вкус дыма на языке, почти помнит, как тот туго проникал в лёгкие в приглушённом свете подъездных ламп. Он проворачивает окурок в пальцах, читая бледно белое «Marlboro» по краю оранжевой обёртки, и застревает. Парень сглатывает сухо. В горле точно собственный голос пробкой заглушается, хотя говорить Феликс ничего не собирался. Он смотрит тупо на окурок в своих тонких пальцах, а перед глазами полные, налитые кровью обкусанные губы, охватывающие фильтр. Губы, выпускающие дым к потолку; губы, растягивающиеся в усмешке. И тонкий взгляд. Хитрый-хитрый, холодный, смотрящий куда-то сквозь. Куда-то внутрь… — Ты долго здесь возиться будешь? — раздаётся резко над самым ухом. — А? Феликс моргает часто, смывая с реальности наплывшую пелену. Вновь хмурится, выдыхает громко через нос. Мать протискивается в узкую ванную комнату. Наливает воды в ведро и тянется за шваброй. — Сложно вещи в машинку закинуть, или что? Быстрее давай, — говорит она раздражённо, стоя у него за спиной. Феликс сжимает в ладони бычок, — чтобы она не увидела, и чтобы не видеть самому — и закидывает штаны в барабан. Закрывает, засыпает, нажимает. Мать кидает в ведро таблетку хлорки. — Пыль протри ещё, — кидает она, удаляясь в сторону кухни. Парень разжимает ладонь, уже стоя у мусорного ведра в туалете. Последний раз пробегает по бледной надписи фильтра и швыряет окурок в груду другого мусора. Где ему, впрочем, самое место.

///

— Я думал, она нормальная. — Ага, как же. Да пошла она нахуй, сука старая, — всплёскивает руками Джисон. Лицо недовольное, брови сведены к переносице. Он смотрит себе под ноги, шаркая подошвой по местами разломанному асфальту. Феликс флегматично хмыкает в ответ. Они слоняются без дела по району уже часа два. В сотый раз нарезают круги по знакомым местам, пинают камушки под ногами, изредка останавливаются, чтобы посидеть на лавочках во дворах. Больше заняться особо нечем. Да никто и не возражает против таких тупых брожений — как говорила Джисонова тётка (женщина изумительно на здоровье помешанная): долгие пешие прогулки — лекарство от всех болезней. Феликс не ебёт, как хождения от дома к дому помогут ему исправить полупрокуренные лёгкие и покатую гоблинскую осанку, но похуй, пусть будет. Половину от этих двух часов Джисон рассказывает последние новости из колледжа, жалуясь на ебучих несправедливых преподов и оценки за какие-то тесты, которые он, если честно, в рот ебал. Феликс слушает внимательно и диалог поддерживает, хотя не помнит, когда последний раз вообще присутствовал на парах. Удивительно, как из шараги его ещё не отчислили. Они выходят из редкой рощицы и сворачивают к панелькам. Феликс пихает руки в карманы тонкой куртки, накинутой поверх толстовки. Середина осени отчётливо даёт о себе знать с каждым днём всё больше. Ноги в кроссовках начинают подмерзать. Пора разворачивать подвороты. Деревья почти с концами облысели — вся листва валяется под ногами и шуршит, как целлофановые пакеты. Феликс ёжится, когда дует ветер, и чувствует, как по ногам бегут колючие мурашки. Джисон в очередной раз громко ругается матом, отскакивающим от стены ближайшего дома. Бабуся, выходящая из киоска с фруктами и овощами, одетая в какой-то приталенный пуховик, слишком утеплённый для такой погоды, бросает на парней быстрый осуждающий взгляд. Феликс его игнорирует, но он уверен: если бы это заметил Джисон, то без смачного фака в её сторону точно не обошлось бы. Да уж, вот вам и Хан Джисон — гроза бомжей, подъездных крыс и недовольных бабок. Дом сменяется домом. Тот следующим. Однотипные дворы со старыми детскими площадками и невысыхающими лужами глубиной в Тихий океан. Толстые горячие трубы в обивке из стекловаты, голые кусты, среди которых в жухлых листьях виднеются бычки и крышки от бутылок. Доходят до красной десятиэтажной общаги, больше похожей на заброшку. А затем Джисон притормаживает. Феликс поднимает на него голову, замечая, как тот щурится, во что-то всматриваясь. На импровизированной парковке возле чёрной четырки стоит компания из пяти человек: три парня и две девушки. Они делят друг между другом две бутылки дешёвого пива и громко, но неразборчиво, разговаривают. Феликс следует примеру Джисона, чтобы понять, за что он там зацепился. А когда понимает, тело превращается в деревяшку. Хёнджин стоит в самом центре компании, опираясь бёдрами о дверцу машины. На нём потёртые вансы в клетку, чёрные джинсы (измена спортивкам) и ветровка адидас, тёмно-синяя с красными и белыми вставками на плечах, застёгнутая под самое горло. Одна из девушек, уложившая одну из ладоней ему на плечо, не упускает момента, чтобы положить поверх пальчиков подбородок и почти вжаться своим телом в чужое. Феликс сжимает губы, смотря исподлобья, и слышит свист над самым ухом. Джисон смотрит на Хвана и машет рукой зазывающе. Тот признаёт их моментально, но реагирует лениво, отлипая от машины. Передаёт девушке банку, которую до этого держал, говорит что-то компании и направляется в их сторону. Феликс чувствует, как почему-то напрягается горло. Ему хочется спросить, нахуя Джисон вообще его позвал, но ответ приходит сам собой. — Он мне демки обещал скинуть, но так и не скинул, пидор, — говорит Хан тише обычного. Феликс кивает, мол понятно, и делает вид, что ему, в принципе, вообще срать с высокой колокольни, что ему от Хёнджина надо. Обычная встреча на районе, чего тут стрематься. Воздух наполняется запахом "Акса". Парни оперативно пожимают друг другу руки в знак приветствия. Пальцы у Хёнджина костлявые, но грубые и мозолистые. Совсем не такие как у Феликса. И он совсем не знает, зачем обращает на это внимание. — Вы чё тут? — спрашивает Хёнджин, смотря на Джисона. Феликс опускает глаза куда-то в землю — знает, что они начнут бегать при любой удобной возможности. — Да так, гуляем просто, — Хан хлопает себя по бедру. — А это… — начинает он, указывая на компанию у четырки. Хван кидает на неё быстрый взгляд и объясняет коротко: — Бывшие одноклассники. Так, по приколу позвали. — Ясно. Ты это, демки мне когда скинешь, кстати? — Джисон вопросительно изгибает брови. С его мимикой только в цирке выступать, ей-богу. Хёнджин проводит ладонью по волосам и выдыхает. — Бля-я, точно. Ну ты мне сегодня в вк напиши, я последнюю доделаю и скину, — он трёт шею под скулой. — И флэшку занесу скоро. Феликс чувствует себя лишним. И это почему-то злит невероятно. — Да мне-то она нахуя, — отмахивается Хан. — Это Ликса, вон ему и возвращай. Заслышав своё имя, парень поднимает взгляд и случайно пересекается им с Хёнджиновым. Тот с непонимающего до заискивающего меняется за долю секунды. Хван почти незаметно усмехается, толкая языком под уголком рта, и произносит нахально: — Ликса, говоришь, — смотрит вверх-вниз так, словно оценивает. — Без б. Карие глаза прожигают в щеке Феликса дырку, и он с силой закусывает нижнюю губу, чтобы не выдать накатившего на него напряжения. Кивает быстро, как бы говоря «Да, моя. Ок, заноси» прямо перед тем, как со стороны машины раздаётся звонкий женский голос. — Хван, ну ты где там застрял, — сладко, почти страстно требовательно. В постели его, наверное, тоже так просят. И зовут грубо привычным «Хван». Феликс сжимает челюсти. Хёнджин суёт холодные ладони в карманы ветровки, оглядывает его последний раз и, не попрощавшись, возвращается к компании. Девушка отдаёт ему жёлто-синюю банку и вновь льнёт к чужому неотзывчивому телу. Феликс отворачивается. — Пошли уже, хули стоять, — кидает он резче, чем хотелось, и шагает прочь. Джисон, пожимая плечами, плетётся следом. Чуть позже, когда они вновь садятся на лавочку в одном из дворов, телефон в кармане Феликса отзывается вибрацией. И уведомление, которое он видит во всплывающих за треснутым экраном, выбивает из его головы все остатки мыслей на последующий вечер. Хван Хёнджин отправил вам запрос в друзья.

///

Хван Хёнджин 18:15 адрес скинь) Ли Феликс 18:16 *** Ли Феликс 18:16 у меня домофон не работает Парень смотрит на полупустую переписку, состоящую буквально из трёх сообщений и перечитывает последнее. На него Хван так ничего и не ответил. Хотя в сети был пятнадцать минут назад. Феликс последний раз проверяет, правильно ли он написал адрес, и, мысленно себя ругая, гасит экран телефона. Следующие два часа, бродя по квартире, он то и дело кидает неоднозначные взгляды на входную дверь. Хорошо, что мать на работе, а бабушка только и делает, что смотрит тупые новости в зале — никто не спрашивает, хули ему на месте не сидится. Хёнджин добавился к нему в друзья ещё три дня назад. И он его, конечно, принял. Феликс тогда так и не смог объяснить Джисону свою резкую смену настроения. Тот и не спрашивал, конечно, но по лицу его было видно, что он что-то да заподозрил. Ближе к ночи, надышавшись свежим (или не очень) воздухом, после таких прогулок спать хочется особенно сильно. Но в тот раз Феликс не мог сомкнуть глаз до двух часов ночи — листал старые фотографии, некогда стоявшие на аватарке, проверял общих друзей, которых оказалось ровно по их небольшой компании (получается, у него только Феликса в друзьях не было?). А после нажал на горящее под пальцами «написать сообщение» и сверлил глазами пустой диалог, будто ждал и одновременно боялся, что здесь сейчас что-то появится. Но ничего не появилось. Ни тогда, ни наутро, ни на день после. И вся эта хуйня, если признаться, Феликса бесит до жути. Зудит где-то под кожей — хоть до крови раздирай. И курить хочется ужасно, да так, чтобы вертолёты потом ловить весь оставшийся вечер, сидя в тумане комнаты. Тупой Хёнджин с его манерой речи, острыми глазами, небрежной ухмылкой никак не идёт из головы. И ведь Феликс его совсем не знает. Ни по перепискам, ни по разговорам с тусовок. Только от Джисона пару раз слышал, что они вместе пытаются записывать какую-то музыку на убитых компах и допотопной аппаратуре. От Сынмина, (или Минхо?) что единственные его долгие отношения были в девятом классе, хотя девчонки даже тогда липли как мухи — настоящий секс символ среди восьмиклассниц, что с него взять. От Чана, что живёт он то ли в общаге, то ли с кем-то из друганов, которых никто не знает, потому что дома пиздец какой-то творится (какой, правда, никто не в курсе). Но на этом, в общем-то всё. Всё с чужих слов. Всё из каких-то догадок. Всё через глухой телефон. И Феликс башкой об стену готов от этого биться. Не потому что ему дико Хёнджин важен, не потому что он хочет его к себе в лучшие друзья, просто… Да просто какого хуя? Феликс насыпает, кажется, третью ложку сахара в стакан. На фоне щёлкает чайник. А вместе с ним разносится стук во входную дверь. Ли вздрагивает всем телом и широкими шагами идёт к двери. — Я открою, — кричит он бабушке, но та будто и не собиралась вставать. Он открывает тяжёлую скрипучую дверь так, будто в ебало может прилететь моментально. Смотрит через щёлочку и тут же натыкается на худое тело всё в той же адидасовской ветровке. Хван стоит, прислонившись бёдрами к облезлым перилам лестницы, и выжидающе смотрит на выглядывающего Феликса. Тот открывает дверь шире, когда из глубины квартиры слышится голос: — Феликс, кто там? — Это ко мне. Друг… пришёл, — кричит он в ответ и быстро шмыгает в подъезд, захлопывая дверь и прислоняясь к ней спиной. Хёнджин усмехается, отлипая от перил. — Эм… привет? — Феликс осматривает его приближающееся лицо и чувствует, как сердце почти ударяется о холодный металл двери. Хёнджин молча суёт руку в карман, а затем протягивает ему чёрную исцарапанную флэшку. Их взгляды пересекаются прямо перед тем, как Феликс принимает её из чужих рук и сглатывает, кивая. — Спасибо. Хван небрежно дергает плечами. — Я почистил её. Перекинул себе все наши с Ханом файлы, оставил только твоё. Так что, считай, будто не пользовался, — говорит он. Холодный пластик нагревается в ладони Феликса. От Хёнджина пахнет уличной осенней прохладой и удушливо тёплым дезодорантом. «Будто не пользовался» повторяет про себя Феликс и мысленно прыскает. Один бог знает, сколько раз Хван держал эту флэшку в руках, сколько крутил в своих грубых пальцах, пропахших табаком. — А, да не нужно было. Джисон постоянно на неё какую-то херню скидывает, так что мне без разницы. Хёнджин качает головой. И через пару секунд тишины выдаёт, смотря в бетон: — "Рапунцель" тоже Хан скачивал? Феликс открывает и закрывает рот, как рыба. А когда Хёнджин улыбается, его самого пробирает на смех. Нервный, правда, немного, но это ничего. Он прислоняется затылком к двери и чувствует, как дёргается кадык от беззвучного смеха. — Ага. Скажи спасибо, что не порнуха. — Пожалуйста. "Рапунцель", я, кстати, тоже не удалял, — отвечает тот и снова тянется в карман. Феликс следит за его движениями, переставая улыбаться. — Так, на всякий, — он достаёт почти пустую пачку "Marlboro" и выуживает оттуда две сигареты. Поднимает на Ли глаза. — Будешь? Парень мечет взгляд от сигареты к лицу Хёнджина. Хочется сказать «да», но он качает головой. — Бабушка дома. Учует, — Хван на это приподнимает брови и убирает сигарету обратно в пачку. Мол не хочешь и не надо. Себе же поджигает и тянет дым, чтобы раскурилась. Феликс смотрит, как дым струится к потолку, и складывает руки на груди. — Строгая? — спрашивает Хёнджин, садясь на последние ступеньки лестницы. Феликс переступает с ноги на ногу: бетон под носками холодит ступни. Даже тапочки не надел. — Православная, — говорит. — А вот мать и отпиздить может, если узнает. — А ей не похуй? Восемнадцать-то есть, вроде «делай чё хочешь», нет? Феликс передёргивает плечами, вспоминая, как ещё лет в шестнадцать ему влетело за запах от куртки. Отмазка «да я с пацанами за гаражами стоял» не прокатила, хотя это была даже не отмазка. Феликс уже тогда знал, что если начнёт курить, то матери об этом никогда не расскажет. Ни в шестнадцать, ни в двадцать, ни в тридцать. Нахуй оно надо. — Видимо, не похуй. — А моей вот да, — флегматично выдаёт он и пожимает плечами, отводя взгляд. Видно, что говорить об этом не хочет, а произнесено это было лишь для приличия, но Феликс всё равно делает в голове маленькую пометку. Говорят: «Счастливые люди не курят», и что не от сладкой жизни берёшь в руки сигарету. Хёнджин с этим не то чтобы согласен. Иначе окажется, что несладкая жизнь у него началась ещё лет с двенадцати. Тогда в рот тащили, правда, редкостную хуйню — он, только когда подрос, понял, какие сигареты действительно надо курить. И вот теперь стабильно растягивает пачку на два-три дня. Вот к чему приводит жизнь в кругах районных пацанов и корешей постарше. Дискомфортная тишина лезет под кожу. Феликс щипает предплечье, продолжая сверлить пустым взглядом посеревший потолок. Ему ужасно хочется что-то сказать, но что именно он пока не знает. Перебирает в голове все не запретные темы, которые они когда-либо поднимали — коих оказывается не очень-то много. Хёнджина в свою очередь, кажется, всё устраивает. Он занимает рот тлеющей сигаретой и громко шмыгает носом. — Джисону демки скинул? — единственное адекватное, что получается придумать. Хёнджин кивает. Отличный разговор… Феликса начинает понемногу злить та беспомощность, в которую Хван его заковывает. Почему рядом с ним он постоянно теряется? Хёнджин не выглядит таким уж устрашающим, чтобы избегать с ним разговаривать, не такой уж красавчик, чтобы его стесняться и превозносить. Хёнджин обычный. Он такой же пацан, как любой, кого Феликс знает. Но есть что-то, через что ему всё ещё тяжело переступить. Что-то, что ещё предстоит увидеть, почувствовать, осознать. Феликс уже это что-то ненавидит. — Куда потом пойдёшь? — пробует он ещё раз. Последний — обещает самому себе. Хёнджин хмурится. Смотрит на скопившийся пепел и щелчком его сбрасывает прямо на пол и размазывает подошвой. Здесь людям не привыкать, не то, что у Чана, — вечный срач и лужи по углам. — Хуй знает, домой, наверное. Куда мне ещё идти-то? — Ну не знаю, может с теми ребятами опять будешь тусоваться, — Феликс старается сделать лицо совершенно безучастное. Будто его не волнует, что Хёнджин общается с кем-то кроме их «банды». С другой стороны, это и ежу понятно, что такой человек как Хёнджин вряд ли будет иметь настолько узкий круг общения, состоящий лишь из семи человек. Он ведь не Феликс. У него наверняка знакомые по всему городу, хоть каждый день недели по гостям катайся без повторений. Впрочем, это всё равно наталкивает на мысли нехорошие. — Ржёшь что ли? Мы видимся с ними раз в триста лет, — прыскает он со своей однобокой усмешкой. — Да и долбаны там такие остались, что пиздец просто. Все нормальные либо на учебе тусуются, либо в другие города разъехались, либо в армейку ушли. — Ну хз, мне показалось, что тебе было норм с ними, — пожимает плечами. Феликс не показывает, что слова Хёнджина всё же немного его ободрили. — Да и девчонки те вроде до сих пор неровно к тебе дышат. — Конечно неровно, — он опирается локтями о бетон позади себя и вытягивает ноги. Затягивается, поднимает голову и выпускает дым к потолку. Феликс старается не смотреть на дёргающийся при сглатывании кадык, на язык, скользнувший по сухим обветренным губам, собирая привкус табака. Вот только крайне хуёво старается. — Как и к каждому второму на районе, блять. А тут просто очередной свободный хуй рядом, вот они и кружатся как мухи на меду. — Свободный хуй? — вопросительно изгибает брови Феликс, хотя уже понимает, что это значит. — Так вы с Диной всё же расстались? — спрашивает как-то аккуратно. Ли вообще не уверен, что угадал с именем, но судя по тому, как лицо парня остаётся прежним, наверное, всё правильно. Хван вместо прямого ответа поднимает на него голову и говорит в своём излюбленном тоне: — Так тебе же похуй, ты сказал, — и в тоне в этом нет укора. Несмотря на это, Феликс переводит взгляд в пол и снова переступает с ноги на ногу. Пальцы начинают дико мёрзнуть. Почему в подъезде вообще так холодно? Кто-то снова разъебал форточку? — Я не ебу, на самом деле, — произносит Хёнджин, вздыхая. Тушит сигарету о бетон и бычок скидывает в примотанную к перилам жестяную банку. Нехеровые технологии тут. — Взяли перерыв типа. Но мне сказали, она уже с каким-то другим типом тусуется. На мазде тройке разъезжает вроде… Да похуй короче. Пусть чё хочет делает. Феликс молча кивает. Хёнджин продолжает сидеть на лестнице. Кажется, это единственный более-менее откровенный разговор, который успел у них состояться. По крайней мере теперь Феликсу не пришлось узнавать всё через друзей. Это вроде радует. — Ничего, шарагу закончишь, шестёрку купишь, — "может вернётся", хочет прибавить Феликс, но останавливается. — Реально. Хёнджин усмехается и поднимается на ноги. Они смотрят друг на друга какое-то время, стоя достаточно близко, чтобы иметь возможность рассмотреть мелкие детали лиц. Правда, ни один этого не делает. Вобрав в лёгкие воздух, будто не дышал всё это время, Хван отступает на несколько шагов и нажимает покоцанную кнопку вызова лифта. Со стороны раздаётся тихое гудение. — Парни хотят собраться на неделе, — кидает Ли напоследок, понимая, что на самом деле готов простоять так с Хёнджином ещё несколько часов, и плевать, что ноги нахер отмёрзнут, а одежда куревом пропахнет. — Ты придёшь? — Постараюсь, — отвечает тот неопределённо и суёт руки в карманы. Феликс поджимает губы будто разочаровано и кивает несколько раз. Хёнджин, очевидно, это замечает. Двери лифта перед ним раздвигаются. И последнее, что он бросает перед тем как зайти внутрь становится простое, будто выпрошенное: — Приду. Главное — ты приходи. Сжатые губы дрогают в еле заметной улыбке. Парень показывает значок «ок», чуть вытянув руку. А затем Хёнджин исчезает с площадки. Лифт закрывается и уносит его куда-то вниз, на первый этаж. Феликс ещё недолго стоит на лестничной клетке, обдумывая весь недолгий разговор, который, кажется, длился с час, не меньше. И после, вспоминая о замерзающих ногах, шмыгает обратно в квартиру, куда больше довольный чем тогда, когда из неё выходил. Главное — ты приходи.

///

Хван Хёнджин 2:08 Чё не спим? Часы в уголке экрана смартфона показывают начало третьего. Феликс лежит на боку, распластав голову на продавленной подушке, и тычется носом в голубое свечение экрана с раскрытым диалогом. Глаза, правда, уже слипаются, но он упорно держит их открытыми, усмехаясь всплывшему уведомлению. Ли Феликс 2:09 Пф тебя забыл спросить Ли Феликс 2:10 Музыку слушаю) Хван Хёнджин 2:12 Что слушаешь? Ли Феликс 2:12 *аудиозапись* Хван Хёнджин 2:16 Ой хуйня какая-то сопливая Парень вопросительно изгибает брови. Интересно, что тогда этот гурман слушает, блять. А песня, между прочим, нисколько не сопливая. Лирическая и со смыслом, всё как Феликсу нравится. Так, чтобы себя в тексте увидеть и прочая меланхоличная поебота, которая накатывает на него как раз тогда, когда небо в чёрный окрашивается. Ли Феликс 2:17 Сам ты хуйня сопливая Ли Феликс 2:17 Апхахп Хван Хёнджин 2:18 Я потом тебе скину чё качает нормально Ли Феликс 2:20 А ты чё не спишь? Он кусает губы, пока ждёт ответа, и специально выходит из диалога, будто не ждёт вовсе. Листает ленту, заходит в какие-то паблики, от которых давно пора бы отписаться, потому что постят какой-то стрём лютый. А потом видит, как кружок сообщений загорается красной единицей. Хван Хёнджин 2:25 *вложение* Дыхание замирает на несколько секунд, пока Феликс смотрит на окошко диалога. Вложение? Он что, какой-то мемас вместо ответа скинул? Или… фотку какую? Только вот для чего? Словами что ли трудно написать… Феликс мечет взгляд от значка «в сети» рядом с аватаркой, до горящего уведомления. Выжидает с минуту — а лучше бы с две, конечно, он ведь совсем забыл, что они переписывались — и открывает диалог. Вместо мемаса он и правда видит фотографию. Но содержание её вполне пристойное, даже немного неожиданное, но в хорошем смысле. Феликс увеличивает фотографию и вместе с этим повышает яркость телефона, ибо сфоткано явно на Нокию какую-то: всё тёмное и немного размытое. Судя по всему, Хёнджин сидит в какой-то машине с еле проникающим в салон светом фонаря. Он по-дурацки прячет половину лица — до носа — в воротнике адидасовской олимпийки, и Феликс думает, что он, наверное, правда какой-то отмороженный, раз так из дома выходит, потому что на улице не больше минус трёх. На голову небрежно накинут капюшон. Хёнджин с фотографии щурится одним глазом, пока во втором отображается тихий блеск какого-то огонька. Уголок губ Феликса немного ползёт вверх, и тот, чтобы не создавать лишних вопросов, закрывает фото и возвращается к диалогу. Ли Феликс 2:28 У кого тачку спёр? Хван Хёнджин 2:28 Поднялся и купил шестёрку))) Ли Феликс 2:29 За три дня? Ли Феликс 2:29 Биткоины купил что ли Хван Хёнджин 2:31 ))) Хван Хёнджин 2:31 Ложись спать Ликс Хван Хёнджин 2:31 Баюшки давно кончились Ли Феликс 2:33 Апхахп Ли Феликс 2:33 Иди нахер :) Парень гасит экран смартфона и кладёт его под подушку, попутно вынимая наушники из ушей. Завтра он встанет с большим трудом, но уже как-то похер. Феликс переворачивается на другой бок и подтягивает к себе край одеяла, усмехаясь. С Хёнджином они переписывались все эти три дня абсолютно ни о чём. Какие-то записи из ленты, какие-то шутки не в тему, стандартные фразы «ты где» и «что делаешь», но этого, как оказалось, было вполне достаточно для начала. Было немного странно видеть диалог с Хёнджином висящий в самом начале строки, конечно, но, наверное, к этому можно привыкнуть. Оказалось, он не такой уж высокомерный, какого вечно из себя строит. По крайней мере по сообщениям этого не скажешь. Может, потому что выражения лица не видно. Только скобочки дебильные постоянно, будто усмехается на каждой фразе. За эти недолгие три дня прерывистых переписок Феликс успел узнать, что Хёнджину правда нравится заниматься музыкой, хотя он только учится на пару с Джисоном — этот, к слову, вообще изначально по приколу начинал, как и половину своих занятий. Джисон даже специальность в колледж по приколу выбирал. Феликс ему сразу говорил, что технология металлообрабатывающего производства ещё и в их районной шараге — хуйня ебаная. Но он разве послушал? Впрочем, суть не в этом. Главное, что Хёнджину музыка реально нравится. Феликс, конечно, не уверен, что в его запасе есть хоть один адекватный текст не про сучек, тачки и уроненный Запад, про которые сейчас, очевидно, пишут все. Но ладно, пусть будет. А ещё Хёнджин, кажется, действительно живёт с кем-то из друзей или в общаге. Про родаков у них тема не заходила, — и слава богу, нахер оно надо — но судя по голосам со стороны в редких (но метких) голосовых, Хван живёт далеко не один. Может, у них с Феликсом такими темпами правда получится найти общий язык. Может, не так уж они далеки друг от друга, как он думал до этого. Кто знает…