Отпечатки панельных домов

На улице прохладно и сыро — вчера весь день лил дождь. На Главной аллее, которая являет собой длинную дорогу, мощённую тяжёлой серой каменной плиткой, пахнет хвоей и мокрой опавшей листвой. Под ногами то и дело хлюпают лужи, шкурки от семечек у лавочек теряются в грязи. Парни выруливают на Главную аллею, когда небо окрашивается в тёмно-фиолетовый, и разносят гул голосов по обычно тихой роще, пугая птиц. Феликс пихает руки глубже в карманы куртки. Чан и Чанбин шагают впереди, точно ведут всю эту гурьбу за собой. Минхо о чём-то горячо спорит с Джисоном, который размахивает руками так, что вот-вот заедет кому-нибудь по роже. Хёнджин идёт рядом с ними, смотря на Хана взглядом из разряда «Ну не долбоёб ли?», и потягивает лаймовую «Эссу» из стеклянного горла. Феликс плетётся в конце, шаркая подошвой истёртых кроссовок, старается идти вровень с Сынмином и Чонином и молчит, потому что те обсуждают что-то своё. Лишь время от времени Ли поднимает голову от своих кроссовок, чтобы кинуть быстрый взгляд на короткостриженный затылок Хвана. Он сегодня снова без шапки, даже капюшон не накинул, и уши розовеют на холоде с каждым часом — на улице далеко не июль. Они переписывались вчера и сегодня перед встречей. Это всё ещё самые обычные диалоги ни о чём, но отчего-то такие лёгкие и приятные, что Феликс даже не сразу словил себя, когда начал улыбаться пришедшему сообщению. Но теперь, когда они вновь видятся вживую в компании, кажется, будто ничего не изменилось. Хёнджин с ним почти не разговаривает. Да и Феликс с ним тоже, чего греха таить. И всё это так странно, то ли привычно, то ли неправильно. То ли вообще какая-то ебанина получается. Феликс не понимает. Паркуются где-то ближе к середине аллеи. Всем большим стадом оккупируют старую обшарпанную лавочку, передавая из рук в руки бутылку вишнёвого «Блейзера», который Чонин так нагло выпросил у старших, потому что «дноклы пьют и мне интересно чё за параша». Параша, к слову, оказалась сладкая и в голову дающая быстро, особенно самому Чонину. Феликс мостит задницу с краю лавочки, рядом с Джисоном. Чан, Чанбин и Хёнджин остаются стоять — последний оказывается прямо рядом с Феликсом, и тот подмечает, что смотреть снизу-вверх на Хёнджина — самая странная хуйня, которую ему приходилось за собой замечать (потому что сукин сын, вообще-то, (объективно) красивый, откуда ни посмотри). Впрочем, Феликс старается не смотреть, рисуя ребром кроссовки по земле, и похер, что из-за темноты уже ничего не видно. На землю летят шкурки семечек, тихая роща, в которой нет уже ни единой души — не считая спящего на лавочке алкаша — наполняется гулом голосов. — Чё этой зимой поедем на кольцо дрифтовать? — спрашивает Чан, сложив руки на груди и повернув голову к Чанбину. Тот пожимает плечами неоднозначно. — Я ещё тачку не переобул, хотя надо бы. Щас пока дожди-дожди, а холода въебут – мало не покажется, — говорит он. — Если завалитесь в гараж, поможете поменять, то может и поедем, — Чан в ответ на это усмехается, мол «нихуя себе ты придумал», но всё же кивает, потому что куда ж они денутся — конечно помогут. Чонин поднимает голову и его отросшие волосы смешно подскакивают. — Слушайте, а в машине удобно трахаться? — выдаёт он, смотря слишком невинно для такого вопроса. Старшие смотрят на него с усмешкой, и Со отвечает, приподняв одну бровь: — А тебе-то эта инфа зачем? Тачку всё равно не дам, нехер мне сидения кончой марать. — Вот именно, малой, тебе ещё рано о таком думать, — смеётся Джисон, закидывая ему руку на плечи, и пьяно притягивает к себе. Чонин хмурится, выбирается из объятий и возражает: — Че это рано-то?! Это во-первых. А во-вторых, в фильмах тёлки просто- — он запинается и айкает, когда по лодыжке прилетает пинок. Чан сводит брови к переносице и смотрит нарочито строго, — в фильмах и сериалах там девушки часто в машине предлагают, поэтому я и подумал… — Это чё за сериалы ты такие смотришь? — Ой, кстати, я смотрел тут сериал такой пиздатый! — вклинивается Минхо, сделав глоток из бутылки. — Он американский, правда, но ощущение такое, будто у нас снимали. «Бесстыжие» называется. Как раз сезон недавно новый вышел. — Это не тот случайно, где мелкий поц оружием торговал? — Сынмин щурится, показывая на Минхо пальцем. Тот кивает. — Да там вообще дохера всего было. — А, это про него ты мне писал, когда там два мужика сосались? Один рыжий ещё, а второй типа недополупокер, — спрашивает Джисон. — Фу бля, ты чё сериалы с пидорасами смотришь? — кривится Чонин, но вместо Минхо отвечает Сынмин, поправляя свою осветлённую чёлку. — А тебя чё существование сосущихся мужиков как-то ущемляет? — таким тоном, будто это он входит в число членолюбителей. Феликс наблюдает за разгоревшимся диалогом — всегда интересно, когда младшего жизни учат. Чонин под этим испытующим взглядом тушуется и смотрит куда-то себе в ноги. — Ну нет, типа… меня пусть не трогают только, а так мне вообще похер, чё они там делают… — Да кому ты нужен, господи, — Минхо закатывает глаза и передаёт малому бутылку. Тот бурчит что-то в ответ, но Феликс его уже не слушает, кусая внутреннюю сторону щеки. Он пихает руки глубже в карманы, потому что всё ещё мёрзнут, думает о чём-то своём и совершенно не замечает на себе быстрых взглядов Хёнджина. Тот носом покрасневшим шмыгает и надеется, что градус его согреет. От семечек першит в горле и режет кончик языка, поэтому Хван заливает в себя остатки ледяного «Блейзера» и чувствует, как медленно, но верно, сознание затуманивается. Они сидят так ещё полчаса, а может и больше — никто точно не помнит — перед тем как, шатаясь, подняться и пуститься дальше вдоль аллеи. Развеселённые парни прыгают друг на друга и смеются, напевают какие-то песни, пришедшие на ум, и вряд ли знают, куда идут на самом деле. Главное, чтобы ноги донесли до подъезда, а там уже как-нибудь разберутся. Феликс вновь плетётся где-то в конце, улыбаясь глупостям своих друзей, и совсем не замечает, когда чья-то тяжёлая хватка вцепляется ему в руку и утягивает с аллеи в густоту полуголой рощи. Поначалу это пугает, но, когда, удаляясь от освещённой дороги, Ли различает перед собой короткостриженную макушку, немного расслабляется. Хёнджин ведёт его через рощу по какой-то неширокой тропинке, где кроссовки то и дело тонут в грязи, и дышит как-то громко и настораживающе. Над головами изредка кричат непослушные вороны. Феликс думает, не присоединиться ли к ним. — Куда ты меня тащишь? — Он наконец разлепляет губы. Хёнджин притормаживает и отвечает не сразу, будто и сам не знает ответа. — Греться. И больше ничего не говорит. Феликс больше не спрашивает. Будет это квартира, общага, подъезд или ладони под чужой курткой — ему сейчас искренне плевать. И Хёнджин чувствует это по тому, как послушно Феликс идёт за ним по знакомым тропинкам посреди холодной ночи. Они выбираются на малую аллею, где вместо каменной плитки обычный потрескавшийся асфальт, а где-то вдалеке окна серой панельки местами горят теплотой. Снова какие-то кусты и трещащие под ногами тетрапаки, и кажется, что эта дорога никогда не закончится — не то чтобы Феликс был против, но пальцы вне карманов мёрзнут, а на подошву липнет грязь. А затем Хёнджин вдруг останавливается, кряхтит, забираясь на высокий камень, и тянет парня за собой, помогая подняться. Феликс не чувствует себя сильно пьяным — по крайней мере равновесие не теряет. Усаживается на железную трубу, с которой когда-то очень давно содрали стекловату, и чувствует тепло, которым обдаёт тело. Хёнджин садится рядом, наконец отпуская его руку, и кладёт собственные красные ладони на трубу. Одёргивает через несколько секунд с заторможенным шипением, правда, но Феликс всё равно усмехается. — Что? — Ничего, — Ли качает головой. От градуса всё происходящее кажется ему немного смешным и каким-то не совсем настоящим. — Если тепло одеваться, то и греться на трубах не придётся просто. — Мамашу из себя строишь? — хмурится Хёнджин, будто его это и правда оскорбляет, и суёт ладони меж бёдер. Феликс вздыхает, снова качая головой. — Ну вот и всё. Они сидят в тишине, развернувшись лицом к детской площадке. Посередине огромным пятном растекается лужа, которая дай бог теперь только в мае высохнет. Радуга, погнутые турники, одиночные качели на цепях — всё это как под копирку с других дворов, на которых прошло их мимолётное детство. Здесь ещё когда-то стояла большая деревянная горка, смутно вспоминает Феликс, но её снесли потом. Или это было возле следующего дома… Трубы припекают пятую точку, и парень привстаёт, прижимаясь к железу голенями. Снова пихает руки в карманы и смотрит на Хёнджина, немного понурого и какого-то слишком задумчивого. — Вы с ней не общаетесь? — спрашивает Феликс. Он не боится резкости. Сейчас ему кажется, что Хёнджин ответит на все вопросы, какие бы он ни задал. — С кем? — С матерью. — Нахер оно надо, — отвечает Хёнджин холодно. Феликс понимает остальное сам. Парень поднимает на него глаза. — А ты почему от своей не свалишь? Феликс поджимает губы и опирается о перегородку позади себя. Под ногами валяются бычки и ещё какой-то мусор. Парень передёргивает плечами. Ему нечего ответить, он ни с кем кроме Джисона о личных проблемах не разговаривает, да и с тем только раз в пятилетку выходит. С Хёнджином это как-то вдвойне странно, они не так уж много друг о друге знают. Но Феликсу почему-то всё равно не хочется ничего от него скрывать. Тишина площадки и шелест оставшихся листьев малой рощи успокаивают нервы. Присутствие Хёнджина хоть обычно и действует ровным счётом наоборот, сейчас Феликс этого не ощущает. — Мы когда мелкими были, часто рядом с трубами тусовались, — говорит он, оглядывая разрисованное баллончиками железо. — И собак дворовых кормили. Бабушка всегда говорила, что мы лишай от них подхватим. Хёнджин прыскает, наверное, вспоминая собственное детство, и Феликс легко улыбается в ответ. — Я пока с пацанами не познакомился, со старшаками, бывало, зависал, — Хёнджин проводит рукой по волосам и смотрит куда-то в окна. Интересно, почему люди не спят в это время… Точнее было бы интересно, если бы Хван не начал вдруг медленно рассказывать про старшеклассников, которых когда-то считал едва ли не своими братьями. Феликс старается слушать внимательно, чтобы уловить каждую деталь, хотя время от времени всё же засматривается на немного туманные глаза и двигающиеся губы, которые так притягивают девчонок, и теряет нить повествования. В такие моменты приходится тряхнуть головой и вернуть себя в реальность. Когда ветер становится холоднее, а света в окнах становится всё меньше, Феликс понимает, что пора бы трогаться. Они спрыгивают с труб и идут в сторону подъездов. Ли думает, что здесь всё и закончится — они просто разойдутся своими дорогами. Но вместо того, чтобы попрощаться, Хёнджин продолжает идти рядом с ним вдоль домов и говорит: — Да пошли, какая разница. Феликс не ищет разницы намеренно. Просто соглашается. Они идут не спеша. Говорят обо всём, что вдруг приходит в голову, и чувствуют себя так, будто день унёс за собой все возможные проблемы, оставив ночи только чистый лист. — Хочешь? — спрашивает вдруг Хёнджин, доставая потёртую пачку «Marlboro». Они уже почти подошли к Феликсову дому, и, если он согласится, от него явно будет нести дымом. Но сейчас почему-то настолько плевать, что Ли кивает почти без раздумий. Хёнджин открывает пачку и смотрит немного озадаченно. — Только одна осталась, — говорит он, выуживая сигарету и зажигалку. — Ты ж не против, если мы… Они переглядываются прежде, чем Хван раскуривает сигарету, зажав её меж губ, а затем передаёт Феликсу, чтобы тот тоже затянулся. Это странно? Курить одну сигарету на двоих. Феликс не знает точно. С виду, наверное, то же самое, что пить пиво из одной бутылки, но ощущается… по-другому. Они доходят до подъезда Феликса куда быстрее, чем хотелось бы. Ли затягивается последний раз, а затем передаёт сигарету Хёнджину. Облизывает губы, чувствуя горьковатый осадок. Пальцы наверняка тоже пропахли, но ему плевать. В груди и в голове сейчас так легко и спокойно. Феликс поднимает на Хвана глаза и видит, что тот больше не улыбается. Взгляд его всё ещё немного пьяный, нос красный от холода, как и кончики пальцев, меж которых он зажимает дотлевающую сигарету. Волосы из-под шапки назойливо лезут Феликсу в глаза, но он их не поправляет. Смотрит на Хёнджина, пытаясь понять, почему тот вдруг так застыл. Из приоткрытого рта вырывается полупрозрачный клубок пара. Хёнджин медленно затягивается, чувствуя, как дым наполняет лёгкие, и не отрывает глаз от Феликсова лица. Ему нужно что-нибудь сказать, но он совершенно не знает что. Что здесь вообще блять скажешь? То ли приевшийся никотин вновь даёт в голову, то ли «Блейзер» действительно сильная параша, но Хёнджину кажется, что мир вокруг них сжимается на какое-то время. Он почти перестаёт дышать, когда взгляд его неотвратимо тяжелеет. — Ладно, я- — начинает Феликс, собираясь сделать шаг назад, но ладонь Хёнджина сжимается на его плече и не даёт сдвинуться с места. Он вдыхает рвано и со страхом где-то в животе, но не успевает спросить, что за херню Хван творит. Потому что вместо всех объяснений Хёнджин наклоняется ближе. Губы ударяются об губы, непривычно горячие и сухие, с таким же горьковатым привкусом. Феликс врастает в землю, всё его тело деревенеет, и он не может пошевелить ни одной конечностью. В голове проносятся будто сотни мыслей, но все они смазанные, размытые, как в дождь за лобовым стеклом. И всё, что он может: стоять и чувствовать, как его губы целуют чужие. Он жмурит глаза по привычке, в нос бьёт запах дезодоранта и сигарет. Через несколько мгновений щёку опаляет горячим выдохом, и кажется, что Хёнджин сейчас отстранится, но он наоборот лишь прислоняется с большим напором. Феликс чувствует, как его клонит в сторону, и, боясь упасть (хотя рука Хёнджина всё ещё цепляется за плечо), касается холодными пальцами шеи парня. Он не замечает, как по спине начинают бежать мурашки, а губы — отвечать на поцелуй. Странно, страшно, но так хорошо, и глупо, и горячо, и холодно, и Феликсу нравится… Нравится ли? Хер его знает. Но он отвечает, чувствуя сладкий вишнёвый привкус и сигаретную горечь. Держит руку на шее неуверенно и выдыхает через нос осторожно. И ему кажется, что весь мир затихает в этот момент. А потом Хёнджин отстраняется. Отходит на несколько шагов назад, отпускает плечо и смотрит как-то непонятно. Феликс сам точно сжимается под этим взглядом, почти не дышит. Хёнджин облизывает губы быстро и хмыкает, чуть приподнимая уголок. И, больше ничего не говоря, разворачивается и уходит, оставляя Феликса смотреть себе вслед. Тот приходит в себя окончательно (или не совсем) через пару минут, когда силуэт Хёнджина растворяется где-то в пространстве дворов. Он вдыхает глубоко и, проводя языком по задним зубам, поворачивается и шагает в сторону подъезда.

///

Погода на редкость ебаная. Бутсы скользят по полю, и гетры уже по-свински грязные от слишком частых падений. Небо тучное, будто дождём окатит с минуты на минуту, и ветер холодный под куртку залазит. Джисону, правда, похер. Он бегает по полю как угорелый, с раскрасневшимися от холода щеками, и пинает старый футбольный мяч в ворота. Феликс, ковыряющий носком кроссовки резину с разметкой, должен имитировать вратаря, но ему настолько насрать, что он просто стоит столбом и пинает мячик Хану обратно, если тот вдруг забивает. Он кутается в куртку посильнее и очень хочет свалить домой, потому что холодно, да и футбол этот Джисонов ему совсем не всрался. Но друг уже битый час вымаливает у него по пять минут, и Феликс каждый раз соглашается, сам не зная зачем. — Нахера тебе вообще всё это? В шараге даже команды по футболу нет. Ты где играть собрался? — бурчит Ли, в очередной раз пиная попавший в ворота мяч Джисону. Тот принимает его ребром стопы и подбрасывает вверх. — В шараге нет, но чуваки с курса постарше пригласили поиграть в эту субботу. А я-то уже всё забыл нахуй. — Ну да, с вратарём-бревном ты много вспомнишь прям, — Феликс закатывает глаза. Джисон щёлкает языком и пинает мяч так, что тот прикладывается о голени друга, оставляя мокрый след. — Ты ахуел? — А нехер бубнеть стоять. Работай лучше, может в тебе талант проснётся. Тоже футболистом станешь, — «тоже» усмехается про себя Феликс. Будто Джисон им стал. Вместо того, чтобы последовать совету Хана, парень разворачивается к трибунам и уже думает свалить с поля, но останавливается. Из центрального входа появляется небольшая кучка людей: несколько парней, пара незнакомых девушек. Почти все в дутых куртках и кроссовках, совсем не по погоде. Девушки с распущенными выпрямленными волосами и в чёрных скинни джинсах, прям как те тяночки из пабликов в ВК. Но останавливается Феликс не поэтому. Он видит среди этих людей Хёнджина — тяжело не заметить его с таким-то ростом. На голову накинут капюшон чёрной толстовки, поверх — расстёгнутая куртка. Взгляд из-подо лба, руки в карманах, привычно холодный и надутый вид. Феликс вдыхает, не отрывая от парня взгляда, и думает, что неплохо бы взять под руку Джисона и свалить отсюда нахуй, пока их не заметили, но всё ведь никогда не идёт так, как нужно. Как только компания начинает подниматься на обшарпанные трибуны по разломанной лестнице, Джисон, видимо сам заметив знакомую рожу, кричит: — Эй, Хван! А поздороваться? — тот откликается моментально. Сначала ищет глазами позвавшего, а затем спускается обратно к ним. Феликс кусает щёку изнутри, глаза сами по себе начинают бегать. Он отходит за Джисона и наблюдает, как Хёнджин с лицом серьёзным и без особого энтузиазма пожимает Хану руку. Взгляд у него какой-то недовольный, заёбанный. И именно таким взглядом он одаривает Феликса, которому вместо рукопожатия достаётся короткий кивок. Что между ними теперь происходит, Феликс в душе не ебёт. Их переписка закончилась в тот же день, когда случился… поцелуй. О котором они не говорили и старались не подавать виду, что он вообще был. Хёнджин ничего не писал. Феликс лишь изредка пилил взглядом переписку вместе с последним сообщением. Увидеться в компании ещё не представилось возможности. Да и что бы они сказали друг другу? Есть ли здесь вообще, что обсуждать? По лицу Хвана даже сейчас предельно ясно, что для него всё это не больше чем пьяная глупость. Так с чего бы Феликсу делать что-либо и ждать чего-то с его стороны. Это правда не отменяет той дичайшей неловкости, что он чувствует сейчас. Неприятно передёргивает плечами от холода, хотя ветер уже не дует. Хёнджин говорит о чём-то с Джисоном, но взгляд его то и дело перескакивает на Ликса. Тот в свою очередь рассматривает группу на трибунах. Они курят электронки и харкаются себе под ноги, ржут громко, так что по ушам режет, и девушки показательно волосы назад откидывают, светя позолоченными серёжками с "Алика". Наверняка тоже какие-то бывшие одноклассники, знакомые или ребята с колледжа. Наверняка Хёнджин улыбается им своей привычной льстивой улыбкой, трогает девушек за бёдра и называет парней «братьями». Наверняка ведёт себя с ними обычно и открыто, а не посылает нахер одним взглядом. И это почему-то раздражает ужасно. Феликс сводит брови к переносице и смотрит куда-то в сторону. Ему совсем не нравится то, что он чувствует. «Я что, какой-то прокажённый, что он так стремается?» думает Феликс. Или может ему только теперь стрёмно с ним общаться из-за этого… поцелуя. Ли, правда, сам пока не особо понимает, что для него всё это значит. Признавать, что понравилось, как-то страшно, потому что такое не должно нравиться вообще-то. Это должно быть отвратительно, неправильно, за такое должно быть стыдно. Но Феликс не чувствует стыда. Только неловкость и раздражение от того, что нихуя не понимает. Когда парни наконец прощаются и Джисон поворачивается к нему, а Хёнджин в свою очередь удаляется обратно к компании, с которой пришёл, становится одновременно легче и будто грустнее. Феликс сам не понимает, что за хуйня с ним творится, и разбираться с этим сейчас не собирается. — Всё, валим отсюда. У меня скоро пальцы отвалятся, — говорит он и, не дожидаясь Хана, идёт в сторону выхода. Феликс не ощущает на себе пристального взгляда, которым его одаривают прямиком с трибун. Скрывается за массивными дверьми и растирает замёрзшие руки. Чтоб он ещё раз согласился идти с Джисоном на поле. Ни в жизнь. Тот, к слову, радостный плетётся сзади, прижав к боку футбольный мяч, и думает, что до игры нужно будет обязательно повторить. Феликс определённо даст ему в глаз, если он произнесёт это вслух.

///

В комнате холодно после проветривания. Феликс прячет ступни под одеялом и скручивается в рогалик. Волосы ещё слегка мокрые, и по затылку бегут мурашки. Яркость экрана на минимуме. Большой палец листает ленту ВКонтакте, пока пахнущая шерстью подушка подпирает щёку. Бабушка сказала, что она, подушка, верблюжья. Феликсу не верится, но воняет она по-жёсткому. Заснуть не получается, как ни крути. Телефон заряжается до 32%, и парень отключает провод, переворачиваясь на другой бок, к спинке раскладного дивана. Ребристая обивка чувствуется даже через простынь — он забыл постелить покрывало. Перед глазами мелькают записи из «СТЫДа», где люди снова делятся произошедшим пиздецом (иногда Феликсу кажется, что всё это херня и админы сами всё это выдумывают, ибо не бывает на свете столько лохов), картинки из паблика «Каеф» и какие-то новости из «Овсянки». Но всё это пресное до невозможности. Феликс переворачивается на живот, пролистывая несколько обновлённых аватарок, на некоторые ставит лайки чисто для галочки. Сохраняет себе несколько жизненных скринов из твиттера, хотя в твиттере никогда не сидел, и останавливается внезапно только когда видит над постом с фоткой какой-то тачки и прикреплённой песней «Хаски» краткое: Хван Хёнджин 25 минут назад Он пялится на имя несколько секунд прежде чем нажать и перейти на страницу. Закусывает губу, шуршит глазёнками туда-сюда и не успевает очнуться, как оказывается в альбоме с сохранёнками. Не закрыл, значит. Интересно. Хёнджин вообще-то не очень похож на того, кому есть дело до такой поеботы как сохры. Этим обычно девчонки увлекаются. И если открытыми оставляют, значит, не просто так. Феликс не знает откуда пошёл этот прикол, да и насрать ему, собственно. Но сохранёнки Хёнджина он всё же открывает. Несколько фотографий дрифтующих машин, пара мемасов, стоп-кадр из фильма «Нерв». Феликс кусает губу изнутри. Хочется включить музыку, но слишком лень распутывать наушники. Да и если в прихожую за ними идти, мать разбудит сто процентов. Он листает дальше. Находит «Счастливые люди не курят» с тем самым рыжим Галлагером на фоне, несколько фоток с засосами и «Жизнь покажет, кто под кого ляжет» из «Каеф-а». Дальше… «Любовь — это химия. А по химии у меня всегда был пиздец» «Возбуждаешь меня, как уголовное дело» «У нас передружба, недоотношения» Феликс хмурится. Интересно, он это всё по приколу или реально для кого-то? Глаза уже болят от экрана и совсем скоро начнут слипаться, но Ли не сдаётся, будто ищет здесь что-то очень важное. Будто эти сохранёнки помогут одномоментно решить все его проблемы. Будто в них есть какой-то код, шифр, ключ к той загадке, которой представляется ему Хёнджинова голова. «Давай набухаемся и засосёмся» «Для него все твои сохранёнки. А он их даже не смотрит» «с тобой пиздец сложно, но пиздец ахуенно» Жиза, думает Феликс и машинально нажимает лайк. Сонный мозг только через несколько секунд осознаёт сделанное. Сердцебиение в момент ускоряется, и кажется, что кровь сейчас пойдёт носом. Он убирает лайк, смотрит на время и надеется, что Хёнджин уже спит и уведомление ему не придёт. Господи, блять, пускай не придёт, грёбаный Вк! Он гасит экран и переворачивается на спину, накрывая лицо ладонями. Выдыхает, жмурит глаза. По телу прокатывается неприятный жар, хотя в комнате всё ещё холодно. Феликс часто бьёт себя ладошкой по лбу, приговаривая «Дебил, дебил, дебил», и не понимает, про себя это он или про Хёнджина. Потому что кто блять вообще сохраняет себе такое? С какой целью? Эстетика или отдельный вид долбоебизма? Феликс склоняется ко второму. Не потому что осуждает людей за такое — он вообще никого ни за что не осуждает — просто раздражает всё это почему-то. Парень глушит рык между зубов, натягивая на лицо подушку. Феликс запутался. Он уже ни в чём не разбирается. И Хёнджин ему совсем не помогает. Они встречаются снова уже в квартире Чана. Всего через пару дней после инцидента с сохранёнками. Здесь привычно тепло и немного шумно от разговоров. Из телека на фоне звучит какая-то попса по МУЗтв, и Минхо подпевает на пару с Чанбином, пока Чонин смотрит на них с лицом «Вы чё серьёзно?», потому что трэк заезженный до дурости. Джисон снимает всё это действо на видео. Наверное, если бы он мог выложить подобное в инет, не получив по ебалу, они все давно стали бы звёздами района или пабликов по типу «СТЫД» и «Подслушано». Феликс выходит с Чаном на балкон за компанию, напялив какую-то старую армейскую куртку с вешалки в прихожке. Они обсуждают проблемы последнего на работе, уебанского начальника, который грозится уволить половину персонала, и откос от армии. — Думаю, может в уник поступить, хотя бы на заочку, — Чан затягивается, хмуря брови, и выдыхает дым в открытое окно. Феликс, стрельнувший у него сигарету, облокачивается на узенький подоконник рядом. У Бан Чана образование девять классов и колледж, как у них всех, — кроме Чонина, разумеется, — и только Минхо пока поступил разумно, подав доки на первый курс универа сразу после выпуска из шараги. Ему вообще походу учиться нравится, хотя по нему не скажешь. — Думаешь, тогда не заберут? — Ну хоть попробую. Всяко лучше, чем год на армейку всрать, — Бан пожимает плечами. Да уж, не хотелось бы Феликсу быть на его месте. — Ну знаешь, лысая башка тебе бы пошла, — говорит он, заставляя их обоих усмехнуться. — А потом можно и по контракту пойти… — Ой бля, упаси господь, — Чан закатывает глаза и пихает друга в плечо. Тот, затянувшись, закашливается и тянет воздух через нос. На самом деле, как бы все они на эту тему ни шутили, Чана правда отпускать не хочется. Да, не по-пацански, не служил — не мужик, и прочая поебота, но кому понравится друга на год потерять? Никому, конечно. Телефон в кармане спортивок Чана вибрирует. Тот зажимает сигарету губами, смотрит на экран подозрительно сощурив глаза и принимает звонок, уходя на кухню. Феликс слышит, как включается вытяжка, и голос друга тонет в этом звуке. Сигарета дотлевает до середины. Пепел летит с балкона к голым кронам деревьев. Дверь за спиной тихо хлопает, но звук вытяжки не исчезает. Феликс чувствует чужое присутствие по горячим волнам электрической энергии у себя за спиной. И когда её источник осторожно двигается, вставая на место Чана, краем глаза Ли видит Хёнджина. Приятная вечерняя тишина тут же отрицательно заряжается и уплотняется. Феликс переносит вес на другую ногу. Хёнджин прочищает горло. Всё это выглядит пиздец как комично. — Привет, — говорит Хван. Феликс смотрит вниз. — Привет, — он всеми силами старается показать, что его ничего не тревожит, но ощущение, что Хёнджин вот-вот заговорит о том самом лайке, не даёт ему покоя. Будто это реально самое страшное, что могло с ним произойти. Будто вся эта хуйня между ними не началась из-за того пьяного поцелуя у подъезда. — Ты как? Феликс хочет усмехнуться, но не делает этого. Только плечами передёргивает и головой качает мол «нормально». Он чувствует между ними эту колючую недосказанность, которую никак не получается придавить, и при этом скучает по той краткой лёгкости, что была между ними, казалось бы, так недавно. Терпение Хёнджина истекает стремительно. Даже слишком. Он опирается одним локтем на узкий подоконник и яростно пилит Феликса взглядом. Этот ядовитый луч, прожигающий щёку, невозможно не заметить. Но Феликс к нему не поворачивается. Ему нечего сказать, ему не за что оправдываться. И он даже не понимает, что Хёнджин хочет от него услышать. «Что происходит?» хочется спросить Феликсу. «Что ты от меня хочешь?» Просто скажи, и, возможно, я буду готов дать тебе это. Хван шумно раздувает лёгкие, точно тираду какую готовит. Выражение лица у него не самое довольное — Феликс замечает это даже боковым зрением и затягивается, чтобы занять рот. Но сказать парень ничего не успевает: Чан возвращается на балкон прямо в ту секунду, как Хёнджин размыкает губы. Он осматривает их обоих по очереди, и Хёнджину приходится отвернуться к окну. — Закроете потом тут всё, — говорит он, кидая уже потушенный бычок в банку с остальными. Феликс согласно мычит в ответ. — Хёнджин? — М? — отзывается тот, но головы не поворачивает. Наверное, Чан тоже заметил этот напряг между ними. — Всё нормально? — Да, всё ок. Он осматривает их последний раз, и Феликс чувствует, как его пронзительный взгляд скользит по затылку. Хрен знает, что лучше: чтобы он наконец ушёл, оставив их вдвоём, или чтобы не уходил, потому что иначе что-то определённо случится. И это что-то случается почти сразу, как за Чаном закрывается дверь. Воцаряется тишина. Слишком пронзительная, слишком электрическая. Феликс зажимает истлевшую сигарету меж пальцев и собирается потушить её о карниз. Напряжение рассыпается в следующий момент. — Эй, — слышит он от Хёнджина и машинально поворачивает к нему голову. Их взгляды встречаются на миг размером с создание Вселенной. Феликс читает что-то в этих холодно-кофейных глазах, но разобрать не успевает. Один шаг, и на щёки ложатся большие ладони. Губы касаются губ, и Феликс застывает так же, как в первый раз. Хёнджин снова выпил? Если да, то сколько? Однако алкоголем от Хвана не пахнет, а от губ идёт лишь лёгкий приятный запах мятного «Дирола». У Феликса в голове проносится миллион мыслей, он снова на мгновение теряется, не зная, что делать и чувствовать. Но тело, слегка расслабленное никотином, решает всё за него куда быстрее. Ему плевать, правильно ли это, плевать на последствия. Оно само тянется к Хёнджину, заставляет двигать губами, отвечая на поцелуй. Стреляет пальцами бычок прямиком с десятого этажа и цепляется за пыльную раму окна. Хёнджин входит во вкус быстрее, чем ожидалось. Он не нежится, когда кусает за нижнюю губу, когда толкает в рот Феликсу язык и одной рукой проскальзывает по загривку, чтобы потянуть за короткие волосы. Интересно, он представляет вместо Феликса короткостриженую девчонку? Воплощает какие-то свои фантазии, до которых боялся дойти с девушками, потому что они более хрупкие? Или он со всеми такой? Феликс чувствует, как его мажет. По губам Хёнджина, по его рукам, по оконной раме панельного дома. Плавит теплом и сплющивает от напора поцелуя. И это вообще-то пиздец как неправильно. И Феликсу не должны нравиться поцелуи с Хёнджином, потому что Хёнджин – парень. Потому что у них так не принято, потому что Феликсу нравятся девушки. Но прямо сейчас ему настолько хорошо, что становится похуй. Кто и что подумает, кто и что скажет. Что подумает он сам о себе потом, когда осознает. Хёнджин целует его сейчас, пока где-то в глубине квартиры играет FACE, на улице мелькают фары машины, и гири на душе Феликса пропадают медленно, одна за одной. Феликс усмехается в поцелуй хрипло и тянется, чтобы схватиться за футболку Хёнджина. Но тот вдруг отстраняется, утирает губы. И, не смотря в глаза, уходит прочь с балкона. Феликс стеклянно смотрит, как он зачёсывает волосы и быстро скрывается с кухни, оставляя после себя пустую тишину. Он сжимает губы и вновь обращает лицо к открытому окну, вдыхая полной грудью. Будто верит, что это поможет избавиться от вернувшейся тяжести и привести мысли в порядок. Прикрывает глаза и смотрит на тёплый полуразбитый фонарь посреди улицы. «с тобой пиздец сложно»

///

Когда выпадает первый снег, у него сдают нервы. Мать ебёт мозг ежедневно без продыха, и Феликс, у которого личных проблем и так по горло, просто перестаёт вывозить все эти крики и вдобавок причитания от бабушки, которая никак не помогает. Всё это ужасно давит на мозг, будто прессует движущимися стенками, и Феликс взрывается в один из таких позднеосенних вечеров. Он шлёт нахуй всех и вся, пока скидывает вещи в спортивную сумку и набирает Джисону сообщение с просьбой приютить на время. Тот ахуевает, конечно, но не отказывает. Сидеть у друга на шее — последнее, чего хочется Феликсу. Он понимает, что убегать вот так, наверное, совсем по-детски, но терпеть больше нет сил. Поэтому ютится у Джисона, пока снег то тает, то снова выпадает, делая погоду на улице подстать настроению — просто отвратительной. Впопыхах насильственно съезжать от родителей и искать квартиру на съём, с учётом того, что ты раньше никогда таким не занимался, это та ещё залупа. Феликс осознаёт это с первых секунд. Чувствует себя наглым беглецом, конечно, с неприятным осадком на сердце, когда понимает, что возвращаться к матери не хочет и не будет. Но какое-то облегчение всё же к нему приходит. Запаздывает, но приходит. Он собирает все накопленные за последний год деньги: когда-то подаренные, заработанные за лето, забытые в карманах курток и джинсов. Джисон, наблюдая за всем этим, уверяет «Я это, помочь могу, если чё. Ты попроси только», хотя Феликс знает, что денег у него только на Ролтон по скидке хватит. Но «спасибо» всё же говорит. За эту долгую, бесконечно тянущуюся неделю, Феликс узнаёт многое. Например, что все его жизненно важные вещи помещаются в пару спортивных сумок. Что при съёме квартиры нужно подписывать договор, а не кучу документов, как в каком-нибудь банке. И что Джисон кидает грязные носки на полку с чистыми и не умеет пользоваться стиралкой. Иногда Феликсу кажется, что Хан бы просто помер, поменяйся они местами. Но это уже не важно. Потому что сейчас всё позади. Неделя заканчивается, снег выпадает. Под глазами у Феликса красуются серые мешки от недосыпа и усталости. В подъезде с зелёными стенами, где слегка пахнет сыростью и крошащейся штукатуркой, голоса смешно скачут по ступенькам. Они поднимаются на третий этаж старой хрущёвки по высоким лестницам вместе со своими обладателями, несущими в руках коробки. Пока матери не было дома Феликс забрал остальные — не самые необходимые — вещи из своей комнаты, потому что оказалось, что настольные лампы, например, и постельное бельё стоят овер-дохера. Парни вызвались помочь совершенно добровольно, когда узнали, что он переезжает, и помимо Феликсовых вещей натащили ещё всякой дребедени по причине «подарок на новоселье». Сынмин, как самый практичный, подарил смешные парные кружки — как раз кстати, потому что иначе пришлось бы пить из ладошек. Джисон — полотенца (наверное думает, что Феликс тут грязью обрастёт). Чанбин откуда-то скоммуниздил турник, который, конечно, всё это время пролежит где-нибудь в углу, потому что стены на съёмной хате сверлить нельзя. Чан купил сковородку. Минхо уверенно и просто впихнул Феликсу в карман косарь, хотя тот отказывался всеми силами. А Чонин припёр табуретку, которую мастерил на технологии ещё в восьмом классе. Феликс не уверен, что садиться на неё вообще безопасно. Хёнджин принёс… себя. Не то чтобы Феликс чего-то от него ждал. Он даже не надеялся, что Хван придёт. Хотя бы потому, что оба не разобрались, что между ними происходит. Или произошло. Или будет происходить. Если вообще будет хоть что-то. Плевать. Скудная по квадратам двухкомнатная квартира с «бабушкиным» ремонтом будто сжимается в два раза, когда в ней оказывается сразу восемь человек. Феликс до сих пор в шоке, как ему удалось уломать хозяйку на твёрдую десятку вместо двенадцати тысяч. Но работу теперь придётся искать сто процентов, потому что накопленных денег явно надолго не хватит. Впрочем, пока что это не важно. — Ну ничё так, — говорит Чонин, осматриваясь, и ставит коробку с вещами к остальным. — Уютненько. — Да, ещё бы обои на кухне не отваливались, — хмыкает Феликс. — И было бы вообще заебись. — Зато плиту оставили, — Чанбин пожимает плечами, заглядывая в небольшую кухню. — А это за чирик вообще считай роскошь. — Тут со шмотками будто места меньше стало, — Феликс смотрит на гору коробок в одной из комнат — той, что вроде как должна быть спальней. Изначально ему казалось, что вещей будет три капли, а по итогу… — Ещё и вы натащили всего. — Да норм, по ящикам всё разложишь — рассосётся, — Чан хлопает его по плечу и двигает к стене Чонинову табуретку. — Скажи спасибо, что я кота не принёс, — кидает Минхо. Феликс кивает, посмеиваясь. А ведь он и правда мог бы, кошатник хренов. Они разбредаются по квартирке, окидывают оценивающими взглядами обстановку, обои, старую мебель, будто сами живут в каких-то хоромах. Феликс раскрывает несколько коробок и складывает вещи в деревянный шкаф. В комнате побольше стоит выцветший, местами продавленный диван, на котором разваливаются Сынмин с Чонином. Рядом — полудохлый папоротник, про который Феликс вряд ли будет вспоминать чаще раза в месяц. Телевизора здесь нет, как и колонок, чтобы включить музыку, но вместо этого помещение заполняется не менее громким звуком голосов. — Зачем тебе двушка, кстати? — спрашивает Минхо, когда Феликс наконец выходит к ним. Он слышит, как щёлкает язычок бутылки, осматривает комнату и пожимает плечами. — За такую цену вроде можно было бы однушку с хорошим ремонтом найти. И видом из окна покрасивше. — Ой блять, риелтор хренов, — корчится Джисон, пиная ногу друга. Тот делает вид, что замахивается на него, но сам смеётся. — Чё ты докопался до него. Феликс ничего не говорит. Только подходит к Джисону, забирая из его рук банку, и делает несколько больших глотков прежде, чем отдать обратно. Они вроде как собрались отмечать новоселье, но у Феликса почти нет на это сил — он всё вбухал в скоростной переезд и размышления о Хёнджине, которые до сих пор не дают ему покоя. Как минимум потому что он волей-неволей чувствует на своей спине чужой взгляд. Он плюхается на диван рядом с Сынмином, откидывая голову на спинку, и пытается убедить себя, что всё абсолютно в порядке. Закрывает глаза на напряжение и неуютность, от которой вечно хочется передёргивать плечами. А Хёнджин стоит, прислонившись спиной к стене со старыми голубыми обоями, прямо напротив и — Феликс почти уверен — чувствует то же самое. Хотя как с ним вообще можно быть уверенным хоть в чём-то? Парни дружно галдят о чём-то своём, обсуждают прокачку Чанбиновой машины, травят Чонину душу приближающимися пробниками в середине года, Джисон спрашивает что-то тупое у Хёнджина, тот отвечает тоном «иди-ка нахер», но всё же посмеивается. Феликс слушает и вникает, пытается вливаться по полной. Хоть ему и кажется, что закрыться в квартире и провести этот вечер в одиночестве было бы куда лучше, но при этом он почти уверен, что тогда словил бы грустинку и тупо курил бы, сверля взглядом окно. Ещё один плюс в переезде: можно курить сколько влезет, и никто не доебётся. Это, пожалуй, радует Феликса лишь чуть меньше избавления от мозгоёбства. Всеобщий гул прерывается громким: — Ебать, прикиньте! — от Чонина, смотрящего в экран старого самсунга с побитым экраном. Все старшие устремляют на него свои взгляды. Парень открывает профиль какой-то девчонки и показывает им фотки. — Зырьте, кто в друзья добавляется. — Эт кто? — Минхо вырывает у него из рук телефон и сам листает фотки. — Та деваха, по которой ты слюни пускал? — ехидно спрашивает Джисон и садится на подлокотник дивана. — Ой да по кому он только слюней не пускал за последние полгода! — прыскает Сынмин и получает тычок в бок вкупе с нарочито грозным взглядом от Чонина. — Чё пиздишь! Я те чё, шалашовка какая? — он выдёргивает телефон из рук Джисона, куда тот уже успел перекочевать, и сам смотрит на фотки. — Это из соседней школы, десятиклассница, кажется. Мы с одноклассниками часто её видим, когда домой идём. И, вроде, она на тхэквандо в нашу школу ходит… — Ну она ничё такая, — хмыкает Минхо. — Что пишет? — Ничё, просто заявку кинула, — Чонин пожимает плечами и переглядывается с друзьями. Чан складывает руки на груди и склоняет голову набок. Они переглядываются, точно младший спрашивает разрешения или пытается найти ответ, как поступить дальше. Со стороны всё это выглядит такой глупой подростковой драмой: всего лишь заявка в друзья, что тут такого. Но Феликс сам не так давно был в этом возрасте, когда каждое, даже самое незначительное действие кажется тебе намёком на что-то большее. Особенно если твоё подростковое сердце уже давно ищет, кому можно было бы отдаться, а половое созревание хлещет не только прыщами на лице. Впрочем, кто сказал, что Феликс из этого возраста уже вырос...? Темнеет слишком стремительно. То ли потому что зима вором подкралась к их городу, то ли потому что за временем Феликс забывает следить — непонятно. Чонин получает несколько советов и всё-таки пишет девчонке тупое «Знакомы?», потому что считает, что для начала однозначно хватит. Первый шаг сделал? Сделал. А что ещё от него требуется, верно? В квартире загорается не особо приятный жёлтый свет (ясно, нужно будет поменять лампочки). Сынмин отправляет в мусорку скомканные жестянки. Джисон и Чан выходят в подъезд — покурить. Феликс поднимается с дивана, проходясь ладонями по лицу, и бредёт в другую комнату, где стоят коробки. В одной из них должна быть зарядка от полудохлого смартфона. Он не включает свет — хватает серебристого свечения с улицы. Шаркает ногами по голому, местами рваному линолеуму вглубь, вскрывает картон, отдирая скотч. Он вздыхает, задирает голову к потолку, когда понимает, что не может найти провод, и чувствует, как усталость наваливается на плечи. Заебало. Боже, как же всё заебало. Полоска света, просачивающаяся через приоткрытую дверь, растёт вширь. Феликс не слышит чужих шагов, но ощущает присутствие. Ручка двери щёлкает, но он не поворачивается, продолжая упорно стоять у коробок. Может, и правда выглядит будто что-то ищет. — Ты чего здесь? — раздаётся вдруг голос, и Ли машинально поворачивает голову. Хёнджин стоит, сунув руки в карманы спортивок и смотрит как-то исподлобья. Но не грозно, а наоборот… Феликс не понимает точно, что отражается на его лице. Или не хочет понимать. — Зарядку ищу, — отвечает он, кивая на коробки, и поворачивается к ним спиной. — М-м, — коротко тянет Хёнджин и медленно подходит ближе. Феликс проходится языком по задним зубам и смотрит куда-то в сторону. Оставаться наедине неловко и страшно. И страшно неловко. Но вместе с этим вполне ожидаемо. Чего ещё можно ждать после поцелуя с человеком, с которым вы никак не можете объясниться. После двух поцелуев, мысленно поправляет себя Феликс. — А ты чё ушёл? — Думал, тебе плохо стало. Выглядишь неважно. — Всё норм. — Ясно. Феликс мельком оглядывает Хвана сверху вниз и обратно, сглатывает незаметно и отходит от коробок к оставленному у стены столу, который больше похож на обшарпанную школьную парту. Он опирается на него бёдрами и складывает руки на груди так, будто ждёт чего-то. Хёнджин выжидает несколько секунд прежде чем вздохнуть, подойти ближе и встать напротив. Им нужно сказать друг другу что-то, но это что-то совсем не вяжется. Потому что Феликсу сказать нечего. Он не понимает, что происходит, не имеет права ничего требовать. Всё, что он может — ждать, пока Хёнджин объяснится сам. Пока выберет, пока сделает шаг. Не потому что он слабак и сам не может, а потому что не ему решать. Он (вроде) решил всё для себя. Даже если шатко, то решил. Но решения и желания Хёнджина от него не зависят. Он не хочет ни к чему его принуждать, не хочет выставлять себя на посмешище собственными решениями и уж тем более не хочет делать эту пропасть между ними ещё больше, подобно землетрясению. И это кажется правильным. Настолько, насколько вообще может быть таковым. Хотя на самом деле Феликс не уверен, может все его мысли просто хуйня ебаная. Всё это странно и зубодробительно тупо. Стоять вот так друг напротив друга и изредка смотреть как бараны на новые ворота. Сталкиваться глазами и тут же их прятать, как какие-то стеснительные школьники. Потирать кожу на шее, как делает Хёнджин. И стучать указательным пальцем по предплечью, как Феликс. Будто если молчать всё само рассосётся. Хотелось бы, чтобы было так. — Ты больше не пишешь, — произносит Феликс себе под нос. Не укор. Лишь констатация факта. — Да а чё писать… — Хёнджин прыскает немного дёргано. — Хз, сохры бы свои кинул, что ли, — парень пожимает плечами и сжимает зубы. Знает, что не стоило этого говорить. Знает, что Хёнджин понимает, даже если ничего не отвечает. Тишина ломает его почти до отчаяния. Настолько, что хочется поднять голову и сказать Хвану «Либо скажи уже что-нибудь, либо свали нахер отсюда». Но у Феликса перед Хёнджином точно тумблер клинит и язык пару десятков костей обретает. С ним, почему-то, не получается так, как с остальными. Никогда не получалось. — Джисон и Чан вернулись…? — Феликс отлипает от столешницы, к которой прижимался бёдрами, и смотрит куда-то на дверь. На самом же деле просто пытается хоть как-то разбавить обстановку. Но Хёнджин, не давая ему двинуться дальше, подходит плотнее. Феликс машинально двигается назад и поднимает глаза прямиком к чужим. — А тебе не похуй? — звучит хрипло и низко. Феликс собирается что-то сказать, размыкает губы и почти не моргает, когда Хёнджин точно нависает над ним, совершенно игнорируя незначительную разницу в росте. Ли машинально расплетает руки и опирается ими о столешницу, чтобы не завалиться на стол. Бежать, по сути, некуда. Да и не хочется особо, чего врать. Не тогда, когда под носом вновь чувствуется чужое горячее дыхание и взгляд прожигает всё лицо от лба до щёк и подбородка. Феликс замирает, стискивая пальцами край столешницы, и закрывает глаза, когда губы Хёнджина ложатся на его собственные. Сначала медленно, почти невесомо. Будто он анализирует, прощупывает почву, пытается понять, не ёбнут ли его по башке за такое. И Феликса это даже смешит. Будто не было первых двух раз между ними. Он знает, что, наверное, нужно оттолкнуть Хёнджина. Потому что пальцы не должны хотеть прикоснуться к его тёплой молочно-кофейной коже, сердце не должно стучать в самой глотке от едкого запаха и жуткой близости, а губы не должны хотеть целовать его в ответ. Но всё идёт совершенно не так как надо. И Феликс понимает, что снова теряется в этом. Он блуждает в Хёнджине, в тех ощущениях, что ему дарят и забирают из раза в раз, как в тёмном, беспросветном лесу. А, как известно, чем дальше в лес, тем злее волки. И Феликс, кажется, совсем скоро станет одним из них. Но не злым, а жадным до тепла, до касаний, до вечеров и сумерек, что прячут их обоих в своих объятиях. Жадным до Хёнджина, которого ему оказывается пиздецки мало. И, судя по всему, он такой не один. Хёнджин сводит брови к переносице и углубляет поцелуй, почти вдавливая Феликса в несчастный стол. Тот руки сильнее на дереве стискивает, так, что края в кожу впиваются и держат точно пики обмякающее тело. Хёнджин наклоняет голову, цепляется за шлёвки Феликсовых чёрных джинсов и дёргает на себя. Он целует грубо, горячо и развязно. Вылизывает губы, в щёку тяжело выдыхает, переплетает их языки, точно в узел морской завязывает. Феликс закатывает глаза, его обдаёт жаром, и сознание плывёт. Ужасно хочется прикоснуться. — Блять, — выдыхает Хван, отрываясь, и ползёт одной рукой выше, к рёбрам. Феликс не помнит, когда его трогали так в последний раз и когда ему это нравилось. Но сейчас, когда Хёнджин дьявольски горячо терзает его губы и протискивает колено меж ног, внизу живота начинает нарастать стягивающееся напряжение. Феликс не смотрит вниз, Хёнджина не касается, будто не может пошевелить деревянными руками, но понимает, что тот чувствует то же самое. Потому что жмётся вплотную, упираясь бедром Феликсу в пах. С груди его рука переходит на шею, сжимает загривок, притягивая ближе. Ли еле поспевает за поцелуями и чувствует, как припухают губы, но от этого его ведёт только сильнее. По телу волнами расходится возбуждение, затмевающее остатки рассудка. Они настолько близко, что касаются вздымающимися грудными клетками, а бедро Феликса оказывается между ног Хёнджина, где всё так же неспокойно, как у него самого. Это немного пугает, потому что никто из них ещё с таким не сталкивался, и в то же время хочется рассмеяться от абсурда. Но ещё сильнее это возбуждает… Хёнджин не отрывается и не открывает глаз, когда снова целует и двигает бедром, создавая трение. Феликс задыхается моментально куда-то ему в губы и, не успев сориентироваться, подаётся вперёд, проходясь по паху Хвана. Реакция не заставляет себя ждать — пальцы впиваются в бедро сквозь грубую ткань джинсов. Он мажет губами по губам Феликса, скользит быстро по щеке и дышит куда-то на ухо, пока Ли наконец обретает контроль над руками и сминает пальцами ткань чужой футболки на спине. Он наваливается чуть сильнее, трётся возбуждением о чужое бедро через неудобную ткань и позволяет Хвану делать то же самое, держа одну из рук на тазобедренной кости, а другую на ляжке почти у самой задницы. Феликсу кажется, что там обязательно должны остаться следы. Большие и блядски красные следы, потому что ладони буквально клеймят его, прожигают насквозь, где бы ни прикоснулись. И это блять самая ебанутая хуйня, которую Феликс только делал в своей жизни, но это слишком хорошо, чтобы останавливаться. Он шумно выдыхает через нос, когда бедро Хёнджина двигается снова. Кажется, что на ухо что-то шепчут, но Феликс нихера не различает. У него мозг накрывается белой вуалью острых и мягко тянущих ощущений. Он двигается сам, хочет узнать, всё ли в порядке, но не может заставить язык пошевелиться. То ли от возбуждения, которое марает его с ног до головы, то ли от иррационального страха всё испортить. Феликс вообще-то не мямля, он решает проблемы сразу, словами через рот. Но с Хёнджином так не получается. Никогда не получается. В паху начинает жечь от сухости и грубости ткани, хотя та всё же немного намокла. Это бесит ужасно, потому что хочется больше. Но сумеречная комната, наполненная грязными звуками мужских поцелуев и шорохом одежды, скрывает все его желания, сжимаясь до размера атома; оставляет за дверью все секреты. Хлопок. Шаги. Холод. Назойливый голос: — Эй, пацаны, а вы Феликса не видели? Блядство. Сердце Феликса в момент того, как Джисону всё же кто-то отвечает, пропускает несколько ударов. Хёнджин отлетает от него на пару метров, точно ошпаренный. И смотрит как-то испуганно, загнанно, сверху вниз-сверху вниз. Отворачивается к окну, проводя рукой по коротким волосам. Феликс, который и сам дышит часто то ли от прерванного поцелуя, то ли от страха, видит, как он кусает губы. Смотрит куда-то на дверь, затем снова на Хёнджина. Разглаживает футболку, не зная зачем, — он даже не понимает, мятая она или нет. Остаётся только надеяться, что он не выглядит как проститутка на смене. У Хёнджина желваки ходят и взгляд напряжённый, совершенно растерянного Феликса не замечающий. Что это было? Им нужно об этом поговорить? Станет ли Хёнджин оправдываться? Или для него это нормально? Феликс чувствует себя уличённым. Должен ли он? Какого хуя вообще происходит? Дверь комнаты открывается, пуская внутрь горсть жёлтого света. — О, вот вы где! — восклицает Джисон, заглядывая. — Ага… — Феликс спохватывается и шагает обратно к коробкам. Хёнджин даже не поворачивается. — Я зарядку искал, думал, где-то здесь… — Ты ж её ко мне в карман положил, нет? Феликс тупо смотрит на друга, поджимая губы. — Точно, — выдыхает. Он кидает быстрый взгляд на стоящего у окна Хёнджина, а затем обратно на Джисона. — Зачем искал? — Да там дело одно. Твой совет нужен. — Ладно, я… — за спиной раздаётся шорох по линолеуму. — Ты иди, я сейчас — коробки только на место поставлю, — Джисон пожимает плечами, прикрывая за собой. И не важно, что коробки стоят так же, как стояли. «Скажи уже что-нибудь!» хочется закричать Феликсу, когда он поворачивается к Хёнджину. Тот стоит, опершись бёдрами о подоконник и сложив на груди руки. Смотрит куда-то в пол, а когда поднимает глаза и устремляет их на Феликсово лицо, все слова и крики у того теряются где-то внутри. Он снова смотрит волком. Снова холодно. И Феликс ёжится, точно отопление отключили. — Хёнджин, — начинает он, делая кроткий шаг навстречу. — С новосельем, Феликс, — говорит Хван, точно отрубает. Ли выжидающе проходится языком по задним зубам. Ждёт, не скажет ли он чего ещё. А когда понимает, что на этом всё, кивает сам себе и выходит из комнаты. Сука. Сука.