Отпечатки панельных домов

Ребятня заебала постоянно бегать в табачку. Кто-то видимо проговорился, что здесь можно купить сижки поштучно, и теперь сюда почти ежедневно заваливается толпа пиздюков, которые надеются, что им хоть что-то перепадёт. Но Феликс не пальцем деланный, сам когда-то такое проворачивал, поэтому каждый раз гонит мелких засранцев в шею. У самого почти все друзья с класса пятого курят, он-то знает, как это плохо! Как жизнь привела Феликса работать продавцом в табачке, вопрос, конечно, интересный. Всё по стандарту, на самом деле. Сбережений надолго не хватило, со стипендии в колледже он слетел ещё на первой сессии, а мать, с которой хочешь-не хочешь общаться приходится, даёт в месяц ну максимум пять тысяч. Хватает, чтобы еды купить, и то с горем пополам. Поэтому Феликс решил, что стоит идти на крайние меры и устроиться на работу. Ничего лучше табачки на остановке недалеко от дома ему в голову не пришло. К тому же есть возможность брать ночные смены, за них платят больше. В целом, эта несчастная табачка, которая со временем превратилась в обычный ларёк, держится только на школоте, заходящей купить чипсы после уроков, и на алкашах, которым только сигареты поштучно и чекушку подавай. Хотя, может Феликс немного преувеличивает. Вчера, вот, например, какой-то парень заходил за презервативами и пивом. У него явно намечался приятный вечерок, пока Ли просиживал жопу за прилавком. Зимний ветер ломится во все щели в буквальном смысле, поэтому Феликс посильнее кутается в пуховик и переключает мощность на обогревателе. Только пять часов, а на улице уже сумерки опускаются и морозно ужасно. Февраль никого не щадит. Сейчас бы домой, думает Феликс. Сварить картошку, которая лежит в холодильнике уже неделю, открыть банку солёных огурцов, которую передала бабушка и залипать в телек, пока спать не захочется. М-да, и когда его жизнь превратилась в это… Впрочем, это лучше чем работа на заводе, как ни крути. Дверь табачки распахивается со скрипом, пуская внутрь поток холодного воздуха. Феликс матерится себе под нос и поднимается со стула. Однако вместо алкаша или очередного школьника он видит перед собой Джисона, стряхивающего снег с шапки с надписью «Thrasher». Ли округляет глаза, пока тот только улыбается и крутит головой по сторонам. — Здоров, — кивает Хан. — Ага, тебе чего? — Феликс облокачивается о стойку и смотрит со скукой. Ему ужасно хочется есть и спать, а задница уже скоро станет плоской от постоянного сидения на стуле. Честно, он уже даже музыку свою слушать не может, потому что тошнить начинает от одних и тех же мелодий. Ещё чуть-чуть, и Феликс начнёт смотреть «Дорогая, мы убиваем детей» или летсплеи по Майнкрафту, чтобы хоть как-то разбавить свои будни. — А что, я не могу просто так к своему другу зайти? — Джисон звучит почти оскорблённо. Ли закатывает глаза. — Я тут уже больше месяца работаю, и ты заходил только один раз, чтобы сиги купить. — И что? У меня просто времени нет, — парень отворачивается, но Феликс знает, что друг ему нагло пиздит. — Вообще, я по делу пришёл. Во-первых, тебя реально скоро отчислят с шараги. — Так я ж сессию сдал, что им ещё надо? — Чтобы ты на парах появлялся хоть иногда. — Скажи, что приду завтра, — Ли отмахивается. Ему сейчас не до пар вообще, если честно. — Ладно. У тебя тут есть Винстон обычный? — он смотрит наверх, где висят пачки от сигарет и ищет глазами нужную. Феликс лезет в коробку и достаёт ему Винстон, кладёт на прилавок. Джисон кидает бумажную купюру и ещё несколько монет на подложку и тут же снимает с пачки плёнку. — Спасибо. Ты к Чану идёшь в выходные? — Не знаю ещё. А надо? — Че за вопросы? Конечно, надо. Мы уже недели две не собирались нормально. А Чана вон вообще гляди со дня на день в армию заберут, так что пользуйся возможностью, пока есть, — если бы мне ещё кто-то давал, думает Феликс, но не озвучивает. Только вздыхает. — Да приду я, приду. Джисон довольно улыбается, открывает пачку и суёт меж губ сигарету. Он салютует Феликсу пальцами, пока пятится назад к двери и невнятно произносит: — Оки-доки. Спишемся. Феликс вяло машет ему и опускается обратно на стул. В последнее время ему действительно не хватает старых добрых посиделок с парнями, просто потому что с началом года все стали какими-то слишком занятыми. Чанбин зависает в зале большую часть времени, Чан решает проблемы с армией и всё ещё надеется откосить, Чонин усердно (нет) готовится к экзаменам, как и остальные ребята, занимаются учёбой. Феликсу иногда кажется, что он один целыми днями хуи пинает. Хотя почему кажется. Так и есть. Дверь табачки со скрипом открывается, Ли поднимает голову на пришедших и снова видит мелких пацанов. Те звенят несчастными монетками в руках, и Феликс уже знает, что они сейчас попросят — не первый раз уже приходят. — Здрасте, можно сигарету за десять рублей, — неуверенно говорит мальчишка, подходя к прилавку. Ли вздыхает, опирается на столешницу ладонями и произносит: — Проваливайте, мелкие, сиги не продам. — Ну пожалуйста. Мы пятнадцать рублей дадим, — жалостно уговаривает второй мальчик за чужой спиной. — Сказал же — нет. Не доросли ещё, чтобы здоровье себе губить. Идите вон, мармелад жуйте, — Феликс отмахивается и показательно садится обратно на стул. Мальчики вздыхают и переглядываются. На вид им не больше двенадцати. Феликс помнит, как сам в этом возрасте начинал стрелять сигареты у прохожих, но с заядлой периодичностью получал подзатыльник. Он знает, что эти мальчишки тоже найдут, что скурить, даже если придётся подбирать с асфальта бычки, но сигареты не продаёт скорее из вредности. Или всё же из желания помочь, чтобы пацанята не шли по его тропе раньше времени. — Ладно, тогда можно сухарики с хреном и четыре жвачки по рублю, — вздыхает мальчишка. Феликс кладёт на прилавок то, что попросили и принимает мелочь из чужих рук. Мальчики, немного обиженные и надутые, уходят из табачки, хрустя сухариками. Одна пачка на двоих, как положено. Феликс провожает их неоднозначным взглядом, суёт руку в карман спортивок и выуживает оттуда телефон. До конца смены ещё четыре часа.

///

Приглушённый свет общажной комнаты теплом ложится на кожу. Хёнджин покачивает ногой, сидя на скрипящем стуле. Перед ним уже битый час лежит наполовину исписанная тетрадь и чёрная ручка, на ноутбуке открыта программа для записи музыки, над которой парень чахнет несколько дней. Вдохновения нет, ничего путного уже давно не пишется, а в голову каждый раз лезут какие-то сопливые тексты, которые нормальному районному пацану вот вообще ни в какие ворота! В общем, хуйня хуёвая, что тут ещё говорить. За окном рано темнеет и хлопьями валит снег. Кажется, совсем недавно они отмечали Новый год, нажираясь в щи до потери памяти, а сейчас на дворе стоит морозный февраль, который так и стремится отсушить все выпирающие части тела и лица. На столе ещё со вчерашнего дня стоит полупустая кружка чая. Ниточка пакетика пожелтела, вода окрасилась в чёрный настолько, что в ней чётко можно увидеть своё отражение. Хёнджин отодвигает кружку к краю стола, берёт мышку, несколько раз щёлкает что-то в программе и ставит проигрыш. Качает головой, слушая записанную мелодию. И вроде даже звучит неплохо, можно было бы скинуть Джисону, чтобы заценил и добавил басы, но Хёнджину всё равно что-то не нравится. Ему, если честно, вообще мало что нравится в последнее время. Тексты не пишутся, кажутся настолько пресными, хоть выжимай. Ебливая программа не выдаёт хороших демок, сколько ни сиди за ней. Хёнджину кажется, что он совсем сдулся. Плакала его рэперская карьера. Он со злости захлопывает ноутбук и едва не опрокидывает кружку — успевает вовремя схватиться за ручку. Поджимает пальцы ног на старом ковре, пытаясь спастись от тянущегося по полу холода. Откинуться на спинку стула не получается — перекладина давно сломана, так что, попытаешься опереться и завалишься к хуям. А так ведь в уравнении и минус позвоночник можно получить. Хван подминает под себя ногу. Телефон отзывается вибрацией. Парень видит, как во всплывающих уведомлениях высвечивается сообщение во ВКонтакте, и тут же хватает мобильник. Он сам не замечает, как уголки губ легонько ползут вверх, когда он читает: Ли Феликс 20:24 придёшь сегодня? Хёнджин знает, что обычно значат такие сообщения. По правде говоря, он уже, кажется, всего Феликса от и до знает. И, конечно же, он не дурак, чтобы отказываться от такого предложения. По крайней мере, не настолько дурак. Хван Хёнджин 20:25 приду) Ли Феликс 20:25 я у падика жду Хван Хёнджин 20:26 добро Хван Хёнджин 20:26 скоро буду Парень рывком поднимается со стула, едва ли не уебавшись о стол мизинцем. Он меняет растянутые серые треники на чёрные адидасовские спортивки, зачёсывает короткие, чуть отросшие с осени волосы, цепляет на шею металлическую цепочку. На голову всё же натягивает чёрную шапку, чтобы не отморозить уши, — февраль же всё-таки — накидывает толстовку и куртку поверх неё, и выбегает из комнаты, даже не удосужившись закрыть её на ключ. В конце концов, это общага, здесь половину дверей никто нахер не закрывает. Хёнджин кутается в куртку и дышит в воротник, который тут же покрывается инеем. Мороз кусает щёки, лодыжки и ладони. Парень скользит в кроссовках по льду, что прячется под снегом. Торопится в тепло, чтобы не отморозить что поважнее. Феликс в это время растирает ладони, стоя у подъезда дряхлой кирпичной пятиэтажки. Косая лавочка, на которой летом вечно сидят бабульки, припорошена снегом. Старый фонарь тускло освещает улицу. Под его светом можно разглядеть мелкие кружащиеся снежинки, которые сыплются с неба весь сегодняшний вечер. Нос мерзнет, поэтому Феликс подносит ладони ко рту и пытается согреться горячим дыханием. Хёнджин живёт не так уж далеко, но, по ощущениям, идёт с другого конца города. Недалеко от двери подъезда слышится шорох. Феликс всматривается в темноту, щурится и только потом видит, как на свет выходит рыжий полосатый кот. Худой, немного грязный с наверняка холодным розовым носом. Он покачивает хвостом из стороны в сторону и останавливается, когда видит парня. Смотрит на него своими большими жёлтыми глазами несколько секунд, а затем пугливо отступает. — Ну привет, — тихо произносит Ли и садится на корточки. Он протягивает животному руку, показывая, что рядом с ним безопасно, и тот точно всё понимает. Кот мягкими шагами подходит к Феликсу и позволяет осторожно погладить себя по голове. Когда Феликс был маленький, они с друзьями вечно таскали дворовых котов, кормили их и пытались куда-то пристроить. Выходило, конечно, плохо. Но иногда всё же находились добрые люди, которые забирали котят у невинных ребятишек, стоящих на Главной аллее. Вот это были времена, думает парень. Сейчас бы ему такие же проблемы, какие были тогда у десятилеток. Рыжий трётся о его колено, и Феликс невольно улыбается, чешет кота за ушком. Он сам бы с радостью завёл дома живность, чтобы жилось не так скучно, но иногда денег на еду для себя не хватает, что уж говорить о животном. — Развлекаешься, я вижу, — слышится за спиной знакомый голос. Феликс резко поднимается на ноги, спугивая кота, и тот убегает обратно в голые кусты. Наверняка спрячется от холода где-нибудь в трубах, а утром его покормит какая-нибудь бабушка. — Ты спугнул его, придурок, — шипит Ли, повернувшись к Хёнджину. Тот стоит, сунув замёрзшие руки в карманы куртки, и шмыгает носом. — У тебя всё равно для него ничего нет, я же знаю. — Надо будет в следующий раз хоть Вискас ему купить, — вздыхает Феликс. Они недолго стоят в тишине, под ногами тихо хрустит снег, оба шмыгают замёрзшими носами и смотрят в лица друг друга. — Ладно, пошли уже, — парень кивает в сторону подъезда и ищет в кармане ключи. Они молча поднимаются в квартиру по старой обшарпанной лестнице. На подоконниках тут и там стоят банки из-под кофе в виде импровизированных пепельниц. Стены местами расписаны то маркерами по краске, то ключами по извести. Феликс торопливо вставляет ключи в скважину, делает несколько оборотов и открывает дверь. Тепло квартиры бьёт в лицо, как только они оказываются внутри. — Похавать есть чё? — спрашивает Хван, разуваясь. Феликс снимает куртку и вешает на крючок. Он вспоминает картошку, которую теперь становится ужасно лень варить. — Огурцы солёные стоят в холодосе, — парень пожимает плечами. — Ахуеть, конечно, — Хёнджин хмыкает. Не раздеваясь, он проходит на кухню и открывает холодильник. Внутри тот выглядит, будто там скоро мышь повесится. Парень цокает языком и озадаченно смотрит на тёмную холодную улицу. — Может, хоть пельмени сварим? — А ты их с собой в кармане носишь? — отзывается Феликс. — Чё? — Через плечо. Нет пельменей, говорю. — Блять, ты как ещё тут с голоду не сдох? — Хёнджин больше ничего не говорит, снова обувается и открывает дверь. Феликс пялится на него с непониманием и спрашивает: — Ты куда собрался? — За пельменями. — Сдались тебе эти пельмени, — вздыхает Ли, но его никто не слушает. Хван скрывается в подъезде, а за ним уже слышится топот шагов по лестнице. Феликс подбегает к открытой двери. — Хёнджин! Возьми ещё хлеба тогда! — Говна на лопате, — отзывается тот. Спустя несколько секунд хлопает дверь подъезда и внутри становится тихо. — Гондон, — шипит Ли себе под нос и закрывает дверь. Хёнджин, правда, возвращается быстрее, чем ожидалось. В пакете он приносит килограмм пельменей, банку сметаны, батон хлеба, две бутылки лаймовой Эссы и упаковку попкорна для жарки в микроволновке. Феликс, сидя на табуретке на кухне, смотрит за тем, как парень вытаскивает всё из пакета и выгибает бровь, когда тот достаёт пачку попкорна. — А это зачем? — У меня на флэшке новый Человек-паук. На пиратском сайте скачал. Можем посмотреть, — говорит Хван как ни в чём не бывало. Феликс берёт в руки упаковку и смотрит инструкцию. — Хёнджин, — зовёт он. — Да? — Ты долбаёб? У меня нет микроволновки, — тот осматривается по сторонам на кухне. Действительно. Микроволновки нет. — Бля, ну, значит, на сковороде пожарим, — он вырывает у Феликса из рук пачку попкорна и кидает её на стол. — Давай, не бурчи, ставь воду на пельмени и сковородку на плиту, — Ли закатывает глаза, но всё же достаёт кастрюлю, набирает воды и ставит на газовую плиту. Когда подсоленная вода закипает, Феликс закидывает пельмени и помешивает их ложкой. Хёнджин ставит на конфорку сковороду и несколько минут пытается разобраться, как пользоваться газовой плитой — у него в общаге только старые электрические, которым пора бы на помойку. Наливает масло, высыпает попкорн и, как самый умный, забывает закрыть крышкой. Только когда проходит несколько минут, зёрна начинают стрелять по всей кухне, а Феликс орать на него благим матом, Хёнджин понимает, где проебался. Они накрывают сковородку крышкой, собирают убежавший попкорн, ещё немного препираются и снимают еду с огня. Хёнджин, который с техникой ладит гораздо больше, чем с готовкой, подключает флэшку к телевизору и быстро находит нужный фильм. Феликс держит две чашки с пельменями со сметаной и едва не обжигает пальцы. Когда Хёнджин возвращается на разобранный диван и забирает у него одну из чашек, они наконец начинают есть. На телевизоре появляется старая добрая заставка Марвел, они погружаются в просмотр. Фильм кажется интересным ровно до того момента, пока еда в желудках не укладывается. Миска с попкорном, который уже в глотку не лезет, стоит у Феликса на коленях. Хёнджин периодически тянется, чтобы взять горстку, в то время как Ли, уже не следящий за событиями фильма, подмечает каждое его движение. На полу стоят две полупустые бутылки Эссы, в уставшую голову даёт как-то слишком быстро. Ли передаёт миску Хёнджину, а сам тянется за бутылкой. В три глотка вливает в себя остатки пива и возвращается на прежнее место. Он вперивает полупустой размытый взгляд в экран телевизора. А через несколько тихих минут чувствует, как на бедро ложится чужая ладонь. Феликс точно разом приходит в себя, напрягается почти неощутимо. На Хёнджина не смотрит, только наблюдает за его действиями. Ладонь медленно скользит по домашним штанам к колену. У Хвана наверняка лицо нечитаемое, виду не подаёт, как всегда. Держится ещё, скотина. Парень меняет положение руки, ведёт вверх, касается пальцами внутренней стороны бедра, но до паха не доходит. Ебать, какая вежливость, думает Феликс, а сам уже ощущает тяжесть в животе. Хёнджин, сука такая, знает всё, что нужно сделать, чтобы завести его в два счёта. Феликс понятия не имеет, как он всё это делает, но, конечно, не сопротивляется. За последнюю неделю он дрочил уже трижды, каждый раз позорно думая о Хёнджине. Ему он, конечно, никогда в этом не признается. И так самооценка слишком высокая. Хван наглаживает его худое бедро, доходя то до колена, то до ощутимой кромки боксеров. Феликс поджимает губы. Человек-паук явно идёт нахуй. Миска с попкорном окончательно пустеет, Хёнджин убирает её на пол и возвращает ладонь на законное место. Сжимает плоть пальцами через ткань и будто невзначай касается указательным пальцем члена. — Заебал, — Феликс больше не сдерживается. Он поднимается, перекидывает одну ногу через Хёнджина и седлает его колени. Обвивает руками шею и рывком притягивает к себе. Феликс целует жадно, втягивает чужие губы, лижет языком. Затем отрывается и, тяжело дыша, шепчет в самые губы: — Вырубай телек нахуй. Хёнджин шарит рукой по дивану, ища пульт. Нажимает кнопку, и комната погружается в лёгкий мрак, единственный свет идёт из коридора. Он откидывает пульт куда подальше, кладёт руки на Феликсовы бока и притягивает ближе. Ли зарывается пальцами в короткие волосы, ворошит затылок. Хёнджин сжимает руками ткань футболки, кусает нижнюю губу, вырывая напряжённый выдох через нос. Пальцы ловко шмыгают под ткань, гладят кожу живота, затем переходят на спину. Феликс сам двигается ближе, дышит в щёку через нос, за ворот пускает одну руку, очерчивая касанием мышцы. Они точно борются поцелуями, пытаются завалить друг друга, как дикие животные, но оба проигрывают (сдаются добровольно), поэтому эта битва превращается в бесконечную. Феликс чувствует горячие пальцы по всему своему телу, и его плавит ужасно, то ли от простого желания, то ли от того, как он изголодался по этим касаниям. Хван Хёнджин, сука, ужасный собственник, и касания его такие же. Он будто каждым оставленным следом говорит: «Это принадлежит мне». А Феликс ведь глупый-глупый, у него образования девять классов, кособокий колледж и работа в табачке, он даже не думает сопротивляться. Он каждый раз перед Хёнджином открывается как в первый, а потом в голове это никак не стыкует. Ну не получается у него пока привыкнуть к вставшему члену из-за этого придурка. В такие моменты Феликс, конечно, ни о чём не думает. Да даже если захотел бы, просто не смог бы подумать. У него мозг рядом с Хёнджином почти полностью отключается. И остаётся лишь одно желание. Дикое животное желание, которое он просто не в силах объяснить. А Хёнджин целует. Целует в губы глубоко, с языком, как ему нравится. Ладонями большими и шершавыми кожу сминает, точно тесто, находит что пожамкать, несмотря на всю Феликсову щуплость. И наслаждается этим, скотина. От Хёнджина всё ещё пахнет табаком и дезодорантом Акс. А Феликсу это нравится ужасно, и сейчас даже признавать не стыдно. С него тянут футболку через голову, лапают без остановки везде, где можно. А Хёнджину, конечно, можно везде. И между ними всё ещё никакой нежности, сплошная борьба на смерть. Они не замечают, как остаются в одних трусах друг перед другом. Хван заваливается на спину, чувствуя под собой крошки от попкорна, но старательно их игнорирует. За окном слышится звук заведённого двигателя, но в ушах настолько громко пульсирует кровь, что глушит все посторонние звуки, кроме собственного дыхания и дыхания Феликса. Тот садится сверху и елозит бёдрами по паху, вызывая у Хвана звёздочки перед глазами. Целует в шею, всасывает кожу, чтобы расплатиться за прошлые засосы. А Хёнджин губы закусывает, чтобы не скулить как сука течная, ибо именно так он себя сейчас и ощущает. Феликс чувствует, как по бедру идёт ладонь, а затем ложится на стоящий член через ткань трусов. Он мычит в поцелуй и жмурит глаза. Пальцы очерчивают контур выпуклости, и Феликс давится воздухом. В отместку двигает бёдрами, проезжаясь по паху с таким же вставшим членом, и ловит выдох губами. — Снимай, — шепчет Хван. Ли, у которого в голове сплошная котовасия, распахивает глаза. — Чего? — Снимай, говорю, — повторяет парень и лезет рукой под ткань боксеров, сжимая ягодицу. Феликс, которого простреливает возбуждением, еле сдерживает стон. Он возвращается на место, когда они оба остаются без белья, садится так, чтобы было удобно обхватить рукой оба члена, как они делают уже не первый раз. Хёнджин присоединяется, укладывает ладонь поверх его и ведёт вверх-вниз до мурашек по спине. Обводит большим пальцем обе головки, ловит стон Феликса в поцелуй, превращая его в приглушённое мычание. Хван сжимает пальцами свободной руки мягкую кожу бедра. Феликс вжимает свои губы в его, цепляясь за плечи, впивается ногтями в тёплую мякоть тела. Стимуляция усиливается, стоны бесконтрольно срываются с губ. Диван тихо поскрипывает под весом тел. Хван бесстыдно подмахивает бёдрами в такт. Феликс уже чувствует приближающуюся разрядку, особенно когда парень вновь ведёт пальцем по чувствительной головке. Но в следующий момент, он ощущает, как пальцы подбираются ко входу, как касаются нетронутой кожи между ягодиц, и его точно кипятком окатывает. Он изворачивается, слезает с Хёнджина и ударяется спиной о стену. Хван смотрит с непониманием, а Феликс хлопает глазами, стараясь собрать буквы в слова, что от возмущения получается довольно плохо. — Ты чё? — спрашивает Хёнджин. — Я чё? Это ты чё! Ахуел что ли? Ты чё руки распускаешь?! — запыхавшись, возмущается Феликс. — Бабам своим пальцы суй куда хочешь, а мою задницу трогать не надо. — Да бля, Феликс, — стонет Хван, откидываясь на подушку. — Я ебаться хочу. — А мы что делаем по-твоему? В тетрис играем? — не успокаивается тот. — Это не то всё равно. Тебе самому не скучно дрочить просто? — Ой, а тебе вот так и хочется кому-нибудь присунуть. Хочешь ебаться — подставляй жопу. Или ты что думал, я сплю и вижу, как меня трахают? — Ну чё ты в штыки всё сразу. Может, тебе понравится, — Хёнджин не унимается. — Ну вот ты попробуешь, а потом мне скажешь, понравилось тебе или нет. А моё очко не трогай. Они оба замолкают на несколько мгновений. Напряжение висит в воздухе, и непонятно, чем можно его развеять. Хёнджин чешет макушку и в глаза не смотрит. Феликс тянет на себя одеяло, ибо сидеть голым вообще не ахти сейчас. Хван поджимает губы и прокашливается. — Ладно, сорян, хуйню сделал. Надо было спросить сначала, — говорит он. Они оба сейчас выглядят до ужаса нелепо со стоящими колом членами и грустными минами. — Ну что, подрочим и спать? Феликс сначала косится недоверчиво. Этому гаду вообще верить нельзя, честное слово. Он свои пальцы суёт везде, где надо и не надо. Вот теперь трахайся и думай, как очко защищать от нападений, блин. Парень вздыхает. Но в конце концов, всё так оставлять тоже не дело. — Ладно, — соглашается он. Осторожно садится обратно, игнорируя довольную лыбу Хёнджина. — Но ещё раз, и я откушу тебе хуй. — Интересно, при каких обстоятельствах, — Хван игриво вздымает брови. — Работай руками, а не ртом, — Феликс наклоняется, чтобы заткнуть его поцелуем, а руку кладёт на член, тут же увеличивая темп. Хёнджин неосознанно выгибается под прикосновениями и делает то же самое в отношении Феликса. Они кусают друг другу губы, целуются яростно, не сбавляя темпа руками. В голове вновь один туман стоит, да и только. Всё это действо превращается в сплошное месиво из касаний, поцелуев, мычания и других непристойных звуков, разносящихся по небольшой комнате в дряхлой пятиэтажке. Дрожь внезапно пробегает по телу. Оргазм накрывает неожиданно. Феликс чувствует резкую слабость в руках, когда кончает Хёнджину на живот и почти заваливается на него сверху. Сам он продолжает двигать рукой, пока Хван не стонет натужно и не изливается ему в ладонь. Они старательно хватают воздух ртами. Феликсу хватает пары минут, чтобы отдышаться и привести ноги в рабочее состояние. Он поднимается, шлёпает по старому линолеуму в ванную, чтобы помыть руки, а по дороге назад захватывает рулон туалетной бумаги и с порога заряжает им в Хёнджина. — Сам вытрешься. — Ебать, забота. — А ты как думал? Всё для тебя, — Феликс находит в скомканном одеяле свою одежду и ложится к стене, пока Хван вытирает со своего живота следы происшествия. Затем он быстро натягивает на себя трусы, проталкивает использованную бумагу в пустые бутылки из-под пива, чтобы не слезать с дивана, и поворачивается к парню лицом. Феликс недолго глядит ему в глаза, затем быстро бубнит «спокойной ночи» и отворачивается к стене, натягивая на себя одеяло по самый подбородок. Хёнджин продолжает лежать неподвижно и бурить взглядом чужой затылок. Взгляд этот почти невесомый, неощутимый, поэтому Ли быстро засыпает, совершенно не подозревая, что его кто-то разглядывает. А Хёнджин ещё как разглядывает. Неудивительно, конечно, но он всё никак не может понять, что в Феликсе такого особенного. Почему Хёнджин лежит на разобранном скрипучем диване глубоким вечером и смотрит в спину какому-то парню. Почему ему нравятся путанные тёмные волосы, выпирающие позвонки худой спины, бледноватая кожа, колючий взгляд. Почему ему нравится то, как от Феликса пахнет, то, как он улыбается или хмурит брови, когда злится. Почему ему нравится курить с Феликсом одну сигарету на двоих, давать свою толстовку, когда тот мёрзнет, катать его на машине по району. Хёнджин не знает. И никогда не будет знать. Никогда не поймёт, как выразить словами всё, что он чувствует. Он никогда себе в этом не признается, но Феликс выглядит как лучшее, что случалось с ним за долгое время. Не потому что он самый хороший, самый красивый, самый сексуальный. Ведь он даже не девушка. А Хёнджин ведь искренне думал, что только девушки ему и могут нравиться. Просто в Феликсе есть что-то, что цепляет неимоверно. Вот только что именно, Хёнджин не понимает. Единственное, что сейчас приходит ему в голову: глупые строчки из песни. И он напевает их себе под нос, словно колыбельную, закрыв глаза. Ты как страсть — это больше, чем секс Как стихи, как самый хитовый текст Выглядишь как полюс. Это выше, чем Эверест Ты прям как космос — это выше небес

///

Феликс суёт замёрзшие руки в карманы куртки и прячет нос в воротнике. Около ларька пахнет мясом и специями, из трубы на крыше валит пар. Под кроссовками скрипит снег. Джисон разговаривает с продавцом — худощавым усатым мужчиной в сеточке для волос. Феликс слышит ярко выраженный акцент, но не придаёт этому значения. В подобных ларьках другие люди и не работают. Хан поворачивается к нему с довольным лицом, подбрасывая в воздух десятирублёвую монету. Через несколько минут из окошка появляются два свёртка в целлофановых пакетах. Джисон забирает оба и отдаёт один свёрток другу. — Куда пойдём? — спрашивает Ли. Хан делает первый укус, наполняя рот лавашом с салатом, и кивает на дорогу перед собой. — На лавку, — говорит он с набитым ртом. Феликс флегматично пожимает плечами. Что угодно, лишь бы жопу не отморозить потом. Они доходят до лавочки по небольшой аллее, стряхивают с неё остатки снега и садятся на старые деревяшки. Под ногами шкурки от семечек, рядом мусорное ведро, полное пивных банок и окурков. Ничего удивительного, на районе всё стабильно. Джисон вытягивает ноги и облокачивается о спинку. Куртка смешно шуршит под его движениями. Он старательно набивает рот едой, пока Феликс откусывает верхушку лаваша. — Что ещё нужно для счастья после шараги? Только чесночная шавуха, — довольно тянет Хан и причмокивает, выуживая мясо из лаваша. Феликс искренне надеется, что в его шаурме не дворовый кот, которого он встретил пару дней назад. — Тебе в принципе для счастья кроме хавки и сиг ничего не надо, — усмехается Ли. На ногах у Джисона новые палёные New Balance, на которые грех не засмотреться. Феликс может однажды тоже такие купит. Он не так сильно парится из-за шмоток, как Хан, но всё же, иногда хочется прикупить чего-нибудь стильного. — Не пизди, — Джисон толкает его в бок, смеясь. Феликс опускает глаза в землю и ест молча. Он впервые за долгое время сегодня побывал в шараге и в очередной раз понял, почему не ходит туда. С такими додиками как в его группе и учиться-то не хочется. Впрочем, его ещё не отчислили, может, это знак, что стоит взяться за голову. — А это, — парень щёлкает пальцами и будто пытается переключить тон на хоть немного тактичный, — чё с Хваном у вас теперь в итоге? Вроде на новогодней тусе всё норм было. Феликс невольно вспоминает празднование нового года. Они тогда скинулись и сняли хату, чтобы не тесниться у Чана, как они обычно это делают. У них было несколько полторашек пива, кто-то вновь притащил Блейзер и бутылку водки. У Феликса в памяти, конечно, мало что осталось с той ночи. Он помнит, как они разливали первые стаканы, как смеялись, смотрели президентскую речь с постными лицами, кричали и чокались под куранты. А после этого всё превратилось в какой-то балаган, за которым невозможно было уследить. Феликс не знает, чем занимались другие парни, но он очень хорошо запомнил свой поход в туалет. Как минимум потому, что через пару минут к нему вломился Хёнджин. Конечно, «всё было норм», думает Феликс. Как всё могло быть не норм, если пьяный Хёнджин застал его, благо, уже моющим руки в туалете, а потом защёлкнул замок, прижал к двери и вурдалаком впился в губы. От него пахло алкоголем, сигаретами и зимой. Кожа была холодной, будто Хван только вернулся с улицы, и каждое прикосновение вызывало мурашки по всему телу. В тот момент не менее пьяный Феликс чувствовал, что медленно сходит с ума. Хёнджин впивался в шею, трогал под футболкой, кусался до следов и целовал, целовал, целовал. Но окончательное умопомешательство его настигло, когда Хван опустился на колени. Феликс не знает, помнит ли об этом сам Хёнджин. Хотелось бы надеяться на лучшее, но почему-то кажется совершенно обратное. Впрочем, неважно… — Чё-чё. Ничё, — парень передёргивает плечами. — В смысле? Вы чё типа гоняете теперь? — не унимается Джисон. Хотел бы Феликс сам знать ответ на этот вопрос. — Да хуй знает, типа того, наверное, — он кусает шаурму, чтобы занять рот. Джисон озадаченно смотрит перед собой и комкает в руке целлофановый пакет. — М-да, не дело это, — он цокает языком. — В плане? — Хван та ещё шалава. Тебе нужно с ним договориться, если вы гоняете, значит гоняете, и пусть он хуй в трусах держит. А то вот ты будешь думать, что у вас шуры-муры, а он — типа свободный. И что получается? Говно! Феликс тяжело вздыхает. Джисон вроде дурак, но вещи иногда говорит правильные. Не хотелось бы, чтобы потом вскрылось, что Хёнджин ебётся на стороне. Хан выуживает из кармана пачку сигарет, суёт одну между губ и чиркает зажигалкой. Перед тем как поджечь, переводит взгляд на друга и спрашивает: — Будешь? Тот, не раздумывая, отвечает: — Давай. Он вытаскивает одну сигарету, позволяет Джисону поджечь и тут же затягивается. Дым неприятно оседает на языке, и Феликс корчится. Да уж, это вам не Мальборо. Он заворачивает остатки шаурмы в салфетку и целлофановый пакет, а потом кидает в рюкзак в надежде, что ничего не протечёт. Не то чтобы в рюкзаке лежит что-то важное, просто не хочется, чтобы он потом пах мясом с мазиком. Он затягивается ещё раз, вдыхает через нос и прикрывает глаза. Грузится. Джисон замечает сразу же. Кладёт руку на спину, похлопывает, сам тянет дым, заламывая брови, и приговаривает: — Ладно, не парься, разберёмся. Феликсу очень хочется на это надеяться.

///

Хван Хёнджин 19:47 *вложение* Феликс уже надевает куртку, когда на телефон приходит уведомление. Он открывает сообщение и видит картинку из сохранёнок. Фотография какой-то девочки в розовой футболке Поло, чёрной теннисной юбке и сетчатых колготках. Она сидит на корточках с бутылкой гаража возле какой-то машины и закрывает второй рукой половину лица. «Пусть не кончаются пьянки и танцы и нам будет вечно 17» гласит надпись на картинке. Феликс глупо улыбается. Ли Феликс 19:50 ))) Ли Феликс 19:52 ты к Чану идёшь? Хван Хёнджин 19:55 иду) Ли Феликс 19:56 давай от общаги вместе поедем? Ли Феликс 19:56 Чанбину напишем, он нас подхватит Хван Хёнджин 19:58 го Парень суёт ноги в кроссовки, застёгивает куртку, едва не прижимая кожу на подбородке, натягивает шапку и выходит из квартиры. Закрывает дверь, быстро спускается по лестнице и оказывается на улице. Он быстрым шагом пускается в сторону общежития и попутно пишет Чанбину, чтобы подкатил и забрал их обоих. Тот читает и ничего не отвечает. Феликс принимает это за согласие, поэтому суёт телефон в карман, и через пятнадцать минут оказывается у крыльца Хёнджинова общежития. Хван как ни в чём не бывало, сидит на лавочке, уперев локти в колени, и курит. Феликс подходит к нему, тот протягивает руку, и он её пожимает. Братаны, ничего не скажешь… Ли садится рядом и вытягивает замёрзшие ноги. Двигает пальцами, чтобы немного разогнать кровь, и вдыхает холодный воздух. Рядом с Хёнджином каждый раз почему-то становится очень спокойно. Ровно до того момента, пока Феликс не начинает гонять в голове различные мысли, конечно. Но так, да, спокойно. И хочется, чтобы время остановилось, а они остались сидеть здесь, не ощущая холода. Даже если голодные, даже если в тишине. Феликс согласен на это. — Как демки? Написал что-нибудь? — спрашивает он. Хёнджин затягивается и тянет воздух через сомкнутые зубы. — Пытаюсь. У меня это… затык какой-то. Пишу, но ничего не нравится, — отвечает тот. — Может, тебе с Джисоном посоветоваться? — насколько Феликс знает, они с Ханом сейчас работают порознь. Джисон сказал, что все тексты, которые пишет Хёнджин, слишком слащавые для такой музыки, которую он делает. Феликс этих текстов не слышал, но уверен, что друг преувеличивает. Хёнджин не из тех, кто сможет писать слащавые тексты. — Сам справлюсь, — отмахивается парень. Феликс пожимает плечами, мол «как знаешь». Феликсу Хёнджина почему-то не хватает. Он ощущает это особенно остро, когда они не видятся целую неделю, а потом оказываются вместе в компании или случайно встречаются на улице. И раньше это казалось нормальным, ведь по их общим тусовкам Феликс тоже часто скучал. А потом ему перестало хватать тёплых мозолистых Хёнджиновых рук, его голоса хриплого под самым ухом, его запаха. Он начал чувствовать себя девочкой-ванилькой, тянуло блевать от самого себя. А сейчас он сидит рядом с Хёнджином, буквально в нескольких сантиметрах от него, но ему всё равно мало. Хёнджина всё равно не хватает… Внезапно завывает рингтон телефона. Феликс спохватывается, снимает звонок, даже не посмотрев на название контакта, и прикладывает его к уху. После озадаченного «алло» в трубке слышится женский голос. Настолько громкий, что отдельные слова долетают даже до ушей Хёнджина. Парень пытается скрыть улыбку и делает новую затяжку. — Мам, хватит орать, я тебя слышу, — пауза. — Нет, всё нормально. Да, работаю. Да, учусь, — пауза. — Нет, мне не нужны консервы. Да ем я нормально. Нет, не бухаю. Ты за кого меня принимаешь? — Хёнджин поджимает губы, Феликс дышит на замёрзшие пальцы. — Ладно, всё, мне некогда. Я потом позвоню. Да, всё, пока. — Всё ещё общаешься с ней? — спрашивает Хёнджин, когда парень наконец сбрасывает трубку. — Она звонит иногда. Скучает, наверное, — тихо произносит Феликс, смотря в землю. Хван шмыгает носом и на парня не смотрит. Повисает неловкая тишина. Затем Феликс осторожно поднимает глаза, набирает воздуха в грудь, точно готовится что-то сказать. — Я это… Но не успевает. Позади него слышится звук заведённого двигателя, фары освещают крыльцо общежития. Оба парня тут же поворачиваются на звук и видят, как бордовая машина останавливается у бордюра. Стекло опускается, и с водительского сидения им улыбается Чанбин. — Чё как, малышня? — подмигивает он. Феликс, которого явно застали врасплох, только хлопает губами. Хван тушит сигарету носком кроссовка и подходит к задней двери. — Садитесь давайте, только нас ждут. — Так и будешь стоять? — Хёнджин подталкивает парня под поясницу к машине, открывает дверь и залезает первым, растирая окаменевшие пальцы. Феликс недолго тупит, держась за верх дверцы, но в конечном счёте садится рядом. Они здороваются с Чанбином и Сынмином, сидящим спереди на пассажирском. Первый переключает передачу и трогается с места. Они быстро выезжают из дворов, Сынмин включает какой-то инди-рок на магнитоле — всё в его стиле. Феликс этой музыки почти не слышит, он лишь думает о руке Хёнджина, которая лежит в нескольких сантиметрах от его бедра. В голове всё ещё звучат слова Джисона: «Тебе нужно с ним договориться, если вы гоняете, значит гоняете, и пусть он хуй в трусах держит». Вот только как этот разговор вообще начать? Феликс пробовал собраться с мыслями уже несколько раз, но слова в каждый из них точно в глотке застревали. Он даже не знает, что конкретно собирается говорить. Стоит ли что-то Хвану предъявлять? Стоит ли чем-то обязывать их обоих? Можно ли эти непонятки вообще назвать какими-то отношениями? Феликс понятия не имеет. Но и мысль о том, что для Хёнджина всё это может быть несерьёзно, тоже не даёт покоя. Вдруг он действительно наиграется и найдёт какую-нибудь девчонку. Что Феликс будет с этим делать? Он не замечает, как они паркуются у дома Чана, поднимаются на десятый этаж, под самую крышу, и оказываются в уже ставшей родной квартире. Из комнаты слышится музыка, пахнет едой и чем-то сладким. Чан встречает их на пороге, здоровается со всеми по очереди, освещая отцовской улыбкой. Они разуваются, оставляя обувь в общей куче и проходят к остальным парням. — О, ребята, — восклицает Чонин, когда видит старших. Он подскакивает с дивана и подбегает к Хёнджину, который смотрит на него, нахмурив брови. — Выручайте, по-братски. — Чё случилось? — Чанбин проходит в комнату и наливает в кружку пиво. — Да мелкий как всегда, всё о юбках думает, — смеётся Минхо, затягиваясь электронкой. — Завались, Минхо, — гавкает тот. — Да короче, помните ту девчонку, которая ко мне в друзья добавилась? Мы же с ней общались и вот, начали мутить. А теперь она меня к себе зовёт. Фильм там посмотреть, чай попить. Ну вы понимаете. — Так, а мы при чём? Тебе разрешение нужно что ли? — Чанбин ухмыляется, Хёнджин, слыша это, прыскает себе под нос. Все делают вид, что не понимают, о чём речь. — Блять, да презик можете дать? Я не хочу целую пачку покупать, вдруг не перепадёт ничё, — почти обиженно канючит Чонин. Парни взрываются смехом. — Да чё вы ржёте, я ж нормально спрашиваю. — Извини, малой, такое с собой не носим. Уж точно не с вами на тусовки, — Хёнджин качает головой и открывает банку Балтики. — Ну блин. Даже выручить не можете, когда надо, — расстроенный Чонин падает в кресло. Чан, проходящий мимо, треплет его по волосам. — Ладно-ладно, не ной, — отмахивается Минхо, подходит к креслу и выуживает из заднего кармана джинсов презерватив. Он вкладывает его Чонину в ладонь, закрывает пальцы и, смеясь, говорит: — Носи с удовольствием. Только верни потом. Новый, а не использованный, — уточняет он, тыча пальцем в мальчишку. Тот улыбается благодарно и кивает. — Спасибо, Минхо! — он выглядит таким счастливым, будто ему не средство контрацепции вручили, а полляма рублей. Феликс усаживается на пол, недалеко от столика, который ломится от кружек, банок и принесённой еды. Захватывает из чашки немного арахиса, кладёт в рот по одному, слизывает соль, а затем разгрызает. Чанбин, привалившись задницей к подоконнику, рассказывает какую-то историю с последней дрифт-гонки. Он уже который месяц обещает покатать их по окружной дороге и подрифтить вместе, но всё никак не получается. Феликс не слушает, он то и дело посматривает на Хёнджина, который спокойно сидит на диване и потягивает пиво. Будто он не чувствует того напряжения, что стоит между ними с той самой ночи. Будто ему и так нормально. А Феликсу не нормально. И что делать с этим, он не знает. Он обводит взглядом друзей, который раз отдыхающих в общей компании. И вдруг в его голову закладывается неожиданная мысль: а что, если бы сейчас все узнали про них с Хёнджином? Как бы они отреагировали? Продолжили бы дружить с ними? И что сказал бы сам Хёнджин… Быть может, он стал бы отнекиваться, говорить, что Феликс врёт и ничего на самом деле не было. Что он не такой. Но что значит «не такой»? Не гей? Так Феликс тоже не гей, ему девчонки до сих пор нравятся. Наверное, Минхо бы забил хрен, насколько ему известно, они с Джисоном примерно одного мнения, поэтому он открещиваться от Феликса точно не стал бы. Сынмин, вполне возможно, даже поддержал бы его. Чан и Чанбин бы вряд ли поняли, остаётся лишь надеяться, что они не примут его за пидора и не отпиздят ногами (конечно, они друзья, но кто знает, что может случиться). А Чонин… в общем, с ним всё и так понятно. Вот и получается, что обо всём происходящем между Хёнджином и Феликсом лучше знать одному Джисону. Тот уж точно сможет держать язык за зубами и по роже никогда за такое не треснет, Феликс его лучше всех знает. — Ты, Хван, как, кстати? Больно часто стал тусоваться с нами, да приходить вовремя. А как же девчонки, с которыми ты зависал? — спрашивает Бан Чан и отпивает пиво из банки. — Ну как зависал, так и перестал, — парень пожимает плечами. Феликс резко поворачивает к нему голову. Кроме Джисона этого никто не замечает. — Что, член не встаёт больше? Импотенция? А говорила мать, сигареты не кури, — подначивает Минхо. Хёнджин находит у ножки дивана пустую жестянку, сминает её и кидает в друга. Тот смеётся, закрываясь руками. — Надоело просто. Решил собой заняться, — Хван показательно вздёргивает подбородок. Феликс закусывает щёку. На секунду ему показалось, что Хёнджин готов рассказать парням, что между ними происходит. Но с другой стороны, как можно рассказать о том, в чём они сами не разбираются. У Феликса пухнет голова. Он ставит банку на стол и, сглотнув вязкую слюну, идёт в сторону туалета. Ему нужно умыться, подышать воздухом, сделать хоть что-то, чтобы не потерять голову окончательно и не натворить хуйни. Он заходит в ванную комнату, не закрыв за собой двери. С кухни тянет холодом из-за открытого балкона. Ужасно хочется курить. Феликс включает холодную воду, омывает лицо, поднимает голову и недолго смотрит в зеркало, как капли медленно стекают по коже к подбородку. Спустя пару минут в зеркале виднеется фигура Джисона. Феликс вытирает лицо и поворачивается к нему, опираясь бёдрами о раковину. — Ты как? Всё норм? — спрашивает друг. — Всё в порядке. — Вы с Хёнджином говорили? — Ли в ответ качает головой. Джисон тихо выругивается себе под нос. — Почему? Ты, блять, хочешь, чтобы об тебя и дальше ноги вытирали? — Никто не вытирает об меня ноги. — Это пока. А кто знает, что дальше будет? — возмущается Хан уже куда громче. — Он же может тебя этим шантажировать. Да он, блять, что угодно может сделать, кто знает, что в его тупой башке творится. — Не станет Хёнджин меня шантажировать. Да и нет у меня нихера, чтобы ему это было интересно, — Феликс поджимает губы, хотя слова друга каждый раз наталкивают его на новые тревожные мысли. И правда, никто не знает, что от Хёнджина можно ждать. Феликс думал, что со временем всё само наладится. Но, оказывается, чтобы всё наладилось, проблемы нужно обсуждать. Долго обсуждать. А он так не умеет. Во всяком случае пока что. Словами через рот всё ещё очень тяжело, но он понимает, что надо. Иначе они никогда не сдвинутся с мёртвой точки. Осталось только подгадать момент. Рядом с Джисоном неожиданно вырастает сам Хёнджин. Ли переводит на него несколько напуганный взгляд и напрягается всем телом. — Вы чё тут? — спрашивает. — Да так, ничего, — Феликс в глаза не смотрит. А вот Джисон наоборот, с усилием глядит Хвану в лицо, будто старается выявить в нём предателя родины. Хёнджин игнорирует его, переведя взгляд на Феликса. — Мы можем поговорить? Наедине, — поясняет он, когда понимает, что Джисон не собирается уходить. Тот ещё раз обводит парня глазами с ног до головы, затем подбирается к уху и говорит серьёзно: — Если ты его обидишь, я тебе яйца оторву и в глотку запихаю, понятно? — Хёнджин в ответ только кивает. А что тут ещё скажешь? Феликс провожает Джисона глазами, а затем смотрит на Хёнджина. Тот наклоняет голову в сторону кухни, и Ли понимает всё без слов. Он выходит в прихожую, хватает первую попавшуюся куртку и напяливает тапочки. Хван накидывает на голову капюшон толстовки и открывает дверь балкона. Они выходят на всё такой же захламлённый балкон, на котором за столь короткое время успело произойти так много событий. Хёнджин открывает окно, лицо тут же обдаёт морозным ветром. Да уж, никакой летней романтики. Феликс подходит поближе — он мёрзнет несмотря на куртку. — О чём ты хотел поговорить? — он засовывает руки в карманы и поднимает голову, чтобы взглянуть парню в лицо. Тот недолго смотрит в глубокие карие глаза, выдыхает зимним паром и будто собирается что-то сказать. Но затем наклоняется и оставляет на губах лёгкий поцелуй. Отрывается, проверяет, всё ли в порядке. А Феликс никак не реагирует. У него в горле ком стоит. И дежавю в голову бьёт ужасно. Но Хёнджин целует снова, холодными пальцами к щекам прикасается и тянет поближе. В какой-то момент, когда внутри всё сдавливает, Ли выкручивается из чужой хватки и смотрит диким напуганным зверем, отходя как можно дальше. — Ты чего? — не понимает Хёнджин. — Я чего? К тебе тот же вопрос. — Со мной всё нормально. Это ты вырываешься ни с того, ни с сего. — Да? А ты с бабами трахаешься у меня за спиной, — возмущается Феликс. Лицо его нечитаемое. Да он и сам своих эмоций понять не может. — Что блять? С какими бабами? — парень сводит брови к переносице. — Не знаю, с какими. Это ты мне скажи. Мы ведь с тобой друг другу никто, очевидно, отношений нет, значит и измен быть не может, так? — Феликс чувствует, как его несёт. — Что за чушь ты несешь? В каком смысле «никто»? — А вот в таком. Я уже который месяц пытаюсь понять, что в конце концов между нами происходит. Или ты думал, розу подарил, сказал «мне всё нравится» и все проблемы сами собой решились? — парень всплескивает руками, а затем складывает их на груди. Хёнджин смотрит ему в глаза с полнейшим непониманием. Будто ему одному всё было известно с самого начала, а Феликс был не в курсе каких-то элементарных вещей. Он подходит ближе, кладёт парню ладонь на плечо и заставляет заглянуть себе в лицо. — Слушай, Феликс. Нет у меня никаких баб, я ни с кем кроме тебя быть как будто вообще не могу, — произносит он тихо, будто самое сокровенное признание. — Мы как первый раз поцеловались, ты у меня из головы не идёшь совсем. Я тексты писать не могу нормально, потому что в каждом из них тебя вижу, и это… пугает. Я чувствую себя долбаёбом каким-то одержимым, потому что всё вокруг о тебе напоминает. У Феликса спирает дыхание. Неужели Хёнджин говорит правду? Неужели Хёнджин умеет говорить такое...? — И… что между нами, получается? — осторожно спрашивает Ли. Тот поджимает губы, а затем подходит к окну. У самого в голове каша какая-то. — Всё, что я могу сказать… — он достаёт из кармана толстовки пачку сигарет, достаёт одну, зажимает зубами и поджигает. Втягивает дым, выдыхает через нос и предлагает Феликсу. Тот, конечно, соглашается. — Что ты — мой. И больше меня ничего не волнует. Сердце Феликса плаксиво пропускает удар. «Ты — мой» — А ты что скажешь на это? — осторожничает Хван, перенимая сигарету, и делает ещё одну затяжку. Феликс недолго думает, достаёт из кармана джинсов побитый телефон с белыми проводными наушниками. — Знаешь, иногда мне кажется, что музыка говорит за меня намного лучше, — он легонько улыбается, протягивает парню один из наушников и включает песню, которая предательски сильно напоминает ему о Хёнджине.

Скриптонит — Это любовь.

Хван вслушивается в текст, смотря в открытое окно. Уже давно стемнело, людей на улице почти нет. Одинокий фонарь освещает желтизной часть района. На небе из-за кустистых облаков выплывает сияющий полумесяц. Феликс затягивается поглубже, так, что даёт в голову. Передаёт сигарету Хёнджину и выдыхает. Холодно до невозможности, и носы мёрзнут. Но рядом с Хёнджином так спокойно и хорошо. Теперь точно хорошо. Парень делает последнюю затяжку, тушит сигарету о раму и выбрасывает окурок в окно. Песня продолжает ласкать слух. Хёнджин поворачивается к Феликсу, замечая его улыбку, и улыбается сам, облизывая горьковатые губы. И в этот момент они оба понимают: у них непременно что-то получится. Я опять на районе потерял себя в одном из дворов Ты опять мне трезвонишь, чтобы знать, что я жив и здоров Среди тех пацанов, барыг и быков, машин, мусоров Я пообещал бросить дуть и пить, ведь это любовь…