Отпечатки панельных домов

Хван Хёнджин вчера 19:39 *аудиозапись* Ли Феликс вчера 19:41 Ничего такая Ли Феликс вчера 20:01 Как ты? Хван Хёнджин вчера 20:35 Норм Ли Феликс вчера 20:35 Ясно Вздох. Феликс покачивается на ножках стула, пялясь в диалог, и кусает нижнюю губу до крови. Джисон, лёжа на разобранном замызганном диване, битые полчаса крутит кубик Рубика, который ему подогнал Сынмин. Вообще Хан вроде рассказывал, как его взяли на слабо с этой игрушкой, но Феликс прослушал. Он последние двое суток только и делает, что периодически обновляет в Вк страницу одного человека. Не знает зачем, будто это помогает ему меньше переживать — хотя тревожность эта, конечно, совершенно беспочвенная, ведь ничего такого не произошло. Вроде. На странице, к слову, было тихо. До вчерашнего вечера. Теперь же там в самом верху страницы красуется запись со смайликом розы, под которым прикреплена фотография. Изображение заблюренно, будто снято в тумане, лица Хёнджина почти не видно, но Феликс знает, что это он. Стоящая рядом девушка, подняв одну ногу на носочек, в своих чёрных скинни джинсах и каких-то слишком лёгких для наступивших холодов кроссовках, целует парня в скулу. Феликс видит эту фотографию за сегодня уже раз двадцатый, но всё равно открывает, приближает лица, будто это что-то изменит и станет понятно, кто на фото. Он сжимает зубы и раздувает ноздри на выдохе. Эта тупая фотка бесит его ужасно, и он не понимает почему. Может потому что она стрёмная? Или потому что до этого Хёнджин написал ему ебучее «Норм», когда Феликс попытался хоть как-то поговорить? Конечно, нахуй ему всё это надо, если можно пойти тусоваться с какими-то шмарами? Переписки не клеятся, встречи ускользают. Ощущение, что Хёнджин натурально от него бегает. И это, сука, раздражает пиздец как сильно. Феликс чувствует себя дебилом, который пытается спасти утопленника-самоубийцу. Нихуя не получается, так ещё и сам захлёбывается время от времени. Но утонуть ему не даёт, то ли от величайшего благородства, то ли от собственного слабоумия. За то время, что они не общаются, Феликс успел перемолоть в труху все свои загоны и переживания. Не то чтобы до него много что дошло. Не то чтобы он может оправдать все свои — или их общие — действия. Но теперь он понимает, что думает о Хёнджине чаще, чем стоило бы. Что говорит он о Хёнджине чаще обычного, и даже Джисон скоро начнёт это замечать, а он вообще человек не особо внимательный. Что хорошо ему с этими прикосновениями и поцелуями ебучими, как ни крути. И что ему действительно хуёво от того, что он совсем не понимает Хёнджина. Потому что Феликс живой. И у него есть чувства, несмотря на то, что между ними происходит. Нельзя просто приходить к нему, когда хочется, а потом бросать, не сказав ни слова. Он не подстилка какая-то в конце концов. Феликс громко вздыхает, кидая телефон на стол. От звука удара Джисон едва не подскакивает. Он лежит с закинутыми на стену ногами, поэтому выгибает шею, чтобы посмотреть на друга и спросить: — Ты чё? Феликс качает головой. — Да я же вижу, чё-то произошло. Колись давай, — настаивает Хан. Их взгляды встречаются. Тяжело. Во-первых, потому что он понятия не имеет, как Джисон может отреагировать. Конечно, они друзья уже долгое время и многое друг о друге знают, но это… Непривычно. Вроде как против природы. В обществе не принято. Особенно в их обществе. У них на районе за такое яйца оторвать могут, не особо лояльна пока публика к подобным перфомансам. Во-вторых, это пиздец как странно. И, наверное, мерзко. Хёнджин — их общий друг, и после такого признания Джисон вряд ли продолжит смотреть на него как раньше. И на Феликса тоже. Да и что он должен сказать? «Я поцеловался с Хёнджином, мы почти подрочили друг другу на моё новоселье, и теперь я не знаю, что между нами происходит». Так что ли? Но поделиться всё равно хочется. Хотя бы просто душу облегчить, а не справляться со всем этим в одиночку. Да и Джисон ведь один из самых понимающих парней во всей компании. Даже вон сериалы зарубежные смотрит. А там ведь всё прогрессивное, мама не горюй… Раздумывая, Феликс пересаживается со стула на диван и падает на спину. Их с Джисоном головы равняются, точно по линейке, и тот поворачивает свой взгляд на волнистый профиль. Кубик Рубика опускается на живот. Феликс нагревает взглядом потолок. Руки ложатся замком на диафрагму. Он пытается подобрать слова, перебирая в памяти косточки их с Хёнджином истории, и медленно тянет носом воздух. Если приложить под линию челюсти два пальца, можно почувствовать всю сущность нарастающего волнения. — Просто у меня небольшие проблемы с… одним человеком. Из компании, — рожает он наконец неопределённо. Брови Джисона почти осязаемо изгибаются. — С кем это? Сынмин опять какую-то хуйню спизданул? Феликс качает головой. — Нет, — он облизывает пересохшие губы. — Это Хёнджин. — Чего? В смысле, я, конечно, знал, что у вас с ним типа не особо вяжется. Но чё-то серьёзное случилось что ли? — Хан переворачивается на бок, и Феликсу хочется отодвинуться. Не потому что стрёмно — так, на всякий случай. Он выдерживает паузу. Долгую и странно-напряжённую. Пока внутри от киноплёнки ледники сталагмитами разрастаются. Потому что холодный, обжигающий взгляд преследует его, кажется, повсюду. В каждом воспоминании, в каждом слове и сообщении. Будто пытается остановить. Обратить необратимое. — Слушай, — начинает Феликс, мельком поворачиваясь к Джисону, — если бы человек поцеловал тебя и сбежал, никак не объяснившись… А потом поцеловал снова. И снова. При этом игнорируя все твои попытки поговорить, пока ты, кажется, начал понимать, что этот человек тебе, ну… типа нравится? Или что-то такое. Что бы ты сделал? Хан хлопает глазами, как в старом диснеевском мультике 2005 года. Только звука не хватает. Доходит до него с опозданием, но главное, что вообще доходит. Парень приподнимается на локте и кривится, точно ему тухлый помидор под нос сунули. — Послал бы. Нахер надо такое. — Даже если бы ты чувствовал… что-то к этому человеку? — звучит с надеждой. Складка между бровей Джисона исчезает. — Ну… заставил бы поговорить. Это если уж прям совсем невмоготу, — он передёргивает плечами. — А чё тебе кто-то нра- — А если бы это был человек твоего пола? — перебивает его Феликс, смотря прямо в глаза. Джисон замирает с полуоткрытым ртом. Кажется, в воздухе можно почувствовать, как работают шестерёнки в его голове. Манёвр ненадёжный, но и Хан не совсем чтобы тупой — догадаться должен. На более прямолинейное "признание" Феликс не способен. Как минимум не с первого раза. — Вот щас не понял. Это ты к чему? Феликс устало прикрывает глаза. «Ну давай же, Джисон. Не заставляй меня говорить всё вслух», думает он, хотя понимает, что если хочет, чтобы стало легче, рассказать придётся. Правда, что именно рассказать, Феликс и сам не до конца понимает. Ему бы сначала со своими чувствами идиотскими разобраться и смириться, а потом уже в свет с этими мыслями выходить. — Подожди… Чё? — глаза его расширяются. — Хочешь сказать, вы с Хваном типа… того? — Феликс закатывает глаза, будто сейчас въебёт другу за тупые вопросы, и резко садится. — Ага, блять, этого! — он хватается руками за голову и смотрит в пол, точно от ультразвука прячется. Джисон садится на колени и не перестаёт смотреть удивлённо. Видно, что хочет что-то сказать, но изо рта тихо вылетают одни лишь междометия. Поэтому Феликс отзывается сам, но уже тише: — Не знаю я, что мы. Хану требуется какое-то время, чтобы прийти в себя. Он пилит одну точку взглядом, крутя верхнюю грань кубика, и тихо цокает языком. М-да, к чему-к чему, а к такому его жизнь не готовила. В конечном итоге он с шумом выпускает воздух из надутых щёк и зачёсывает назад тёмные волосы. — Ну-у, — начинает тянуть Джисон. Феликс в этот момент проклинает всё, на чём стоит этот чёртов мир. — Хуёво, что тут ещё скажешь… Ли качает головой. В точку. Хуёвее не придумаешь. — Ты это, только не подумай, — одна ладонь выставляется вперёд. Феликс обращает на друга свой взгляд и приподнимает бровь, — в плане, я нормально отношусь к этому и всё такое. Каждому своё, верно? Ну, я к тому, что любят же не за то, что в штанах, а за душу, знаешь… — Блять, да я понял. — Да не, просто, если чё, я всё ещё твой друг и всё такое. Я не стремаюсь вообще. Типа, даже если ты юбки начнёшь носить или ещё какая-то такая хуйня, я на твоей стороне буду, — Хан тараторит, активно двигая руками, и Феликсу кажется, что он вот-вот зарядит ему (или себе) в глаз цветастой головоломкой. — Да какие юбки, боже! — Ну я же просто- — Джисон, — обрывают его. Ли смотрит строго. И как-то устало. Джисон оседает под его взглядом, позволяя тишине вновь наполнить комнату и дать место для размышлений. Хотя его у Феликса в последнее время было предостаточно. — Спасибо, — говорит он после недолгого и немного неловкого молчания. Хан поджимает уголок губ, от чего его щека смешно сминается. Он не особо понимает, за что его вообще благодарят, ведь это само собой разумеющееся — принимать друзей любыми. Может, Джисону просто повезло и его так воспитали (хотя хуй там плавал, никто его так не воспитывал), а может, так повлияло инфополе (из дворовых пацанов, одноклассниц, слушающих My Chemical Romance и сериалов, которые рекомендовали в каких-то топ-5 подборках на ютубе). Но это и не особо важно, потому что, как говорится, волк должен оставаться волком, а человек человеком. Короче, друг сосущий всё ещё друг. Остальное формальности. — Да ладно, забей, — отмахивается он. — С Хваном-то что в итоге? — В душе не ебу… — А в реальности? — попытка пошутить. Выражение лица Феликса складывается в «Ещё раз — и в глаз», но Джисон не перестаёт усмехаться собственной шутейке. — Ладно-ладно, соррян, — Феликс вздыхает и снова откидывается на спину. Как Ванька-встанька, которого то и дело прижимают к полу. — Так… он серьёзно тебе типа… нравится? Или как это там называется. — Не знаю, — Феликс сглатывает, и ощущает, будто врёт самому себе. Эта горечь и тяжесть никуда не деваются, несмотря на то, что он всё же разделил свою беду с другим человеком. Чего ж ещё надо? — Наверное. Ну типа… как будто да? Просто… в этом тяжело разобраться, когда человек, к которому всё это проявляется, не даёт никаких ответов. — А какие ты задавал вопросы? — Никаких… Они молча моргают друг другу. — В том смысле, что я не успел. Он не общается со мной. Раньше хоть переписки в ВК были минимальные, а теперь даже диалог завязать не получается. К нему невозможно подступиться. По крайней мере у меня не получается нихуя. А он… — Феликс останавливается, приводя дыхание в норму. — Он просто приходит, когда ему нужно. Ощущение, что ему вообще плевать, что я думаю и чувствую из-за этого. — Ну и шли его нахер значит, — просто прыскает Джисон. Феликс взметает брови: «Серьёзно?» — Нет, ну а что ты хочешь от меня услышать? Он, конечно, наш братан, но вся компания в курсе, как он ходил по девчонкам и хуй клал на какие-то там чувства. Кто сказал, что с тобой он поступает по-другому? — он передёргивает плечами. А ведь правда… с чего Феликс взял, что с ним по-другому? — Плюс, ты же не дырка, к которой можно прибежать, когда приспичит, — Ли невольно кривится от этого сравнения. — А если он так поступает, то, скорее всего, ему похуй, и он просто пользуется случаем. А тебе это нахуй надо? Ты вон какой пиздатый. А юбок на свете дохуя, — он возвращается в прежнюю позу, закидывая ноги на стену, и говорит уже куда более расслабленно. Хотя у Джисона не особо много опыта в отношениях, Феликс понимает, что здесь он прав как никогда. Нет ничего хуже, чем стать игрушкой в руках человека, к которому ты что-то чувствуешь. Вот только он не понимает, как далеко уже успел зайти. — Ну, не юбок в смысле… Брюк? Штанов? Членов короче… — Я понял, Джисон, — усмехается Феликс. Телефон на столе отзывается уведомлением, и парень поднимается на ноги. Он снимает блокировку из графического ключа и смахивает уведомления вниз. А затем замирает, когда видит всплывшее сообщение. — Блин, слушай, вот почему именно Хван вообще, а? Типа, почему ты не в меня влесбиянился, например? — бурчит Джисон себе под нос. — Я твой лучший друг так-то. Феликс, придя в себя, строит подобие ухмылки. — Именно по этой причине. Честно, у меня бы не встал на тебя, даже если бы я был в слюни пьяный, — он быстро убирает телефон в задний карман и отлипает от стола. И, чтобы слинять из комнаты и не слишком сильно палиться, показывает большим пальцем в сторону кухни: — Хочешь чай? Я пойду сделаю. Джисон отвечает что-то про сахар, но Ли его уже не слушает, скрываясь и останавливаясь у дверного косяка кухни. Прислоняется к белой деревяшке лопатками и лезет обратно в телефон. Бежит глазами по двум коротким сообщениям, которые вызывают куда больше чувств, чем должны: Хван Хёнджин 20:17 Ты дома? Я зайду? Парень кусает губу. Значок «в сети» приковывает к себе внимание. Феликс не понимает, он больше радуется, как маленький ребёнок долгожданной конфете, или злится, потому что «Какого хера вообще?» Ли Феликс 20:20 У меня Джисон Хван Хёнджин 20:21 Ок Напиши, когда уйдёт Ли Феликс 20:21 Это вряд ли Он сегодня не собирается уходить Хван Хёнджин 20:22 Понял Феликс из диалога не выходит. Будто ждёт ещё чего-то важного, но, когда значок «в сети» пропадает, выдыхает и прикладывает погашенный экран ко лбу. Боже, ну какого хрена всё так? Наверное, следовало сразу написать ему что-то вроде «не пиши мне больше», или «иди нахуй», или ничего не писать и сразу кинуть его в ЧС. Но Феликс просто… не может себя заставить. Может, это и называется слабостью. Он возвращается в комнату с ощущением, что его эти несколько минут били дубинками в обезьяннике. Что ответит Джисон, если рассказать ему об этом? Назовёт его ссыклом и тряпкой? Подстилкой? Жилеткой? Но когда он заходит, то видит, как Хан поднимается на ноги, сам читая что-то через разбитый экран смартфона. — Что там? — спрашивает Феликс, потому что Джисон строит поразительно озадаченное выражение лица. — Минхо пишет, просит прийти помочь в гараж. Вот только чё они там так поздно делают… Ладно, похер, — он убирает телефон в карман и смотрит на друга. — Ты ж не против? — А… нет, всё ок, — Феликс пожимает плечами, после чего его утаскивают в быстрые объятия. — Смотри только, чтоб по башке не дали, пока в гаражах шляться будешь. — Да я сам кому хочешь по башке дам, — усмехается тот. — А ты не кисни тут. И забей на Хвана. Нашёл по кому убиваться. — Да не убиваюсь я! — возмущается он, пока Джисон уже скрывается в прихожей. — Ага-ага! — слышится стук обуви и шуршание куртки. Затем какое-то глухое прощание и хлопок входной двери. Феликс какое-то время стоит посреди комнаты, сунув руки в карманы домашних штанов, и задумчиво кусает внутреннюю сторону щеки. Телефон вибрирует под пальцами. Хван Хёнджин 20:31 Теперь можно? Парню ничего не остаётся кроме как согласиться. Он ведь всё равно не отвяжется, как ни крути. За те бесконечные минуты, что стены плотно съезжаются, давя на мозги, а нога постукивает по голому холодному полу, Феликс успевает передумать тысячу раз. Всё ещё непонятно, электричество по рукам до трясучки скачет от волнения или это всё злость, нарастающая, как уровень ртути в градуснике при температуре под 40. По квартире раздаётся трель звонка. Ступни шоркают об пол. Феликс поворачивает холодную ручку входной двери. Выдох разлетается по подъезду. Хёнджин опирается одной рукой о косяк двери и головы не поднимает. Вместо шапки снова капюшон, куртка, накинутая поверх толстовки, расстёгнута. Внизу тёмные пятна, не успевшие высохнуть, но Феликс их не замечает. Хвана мелко колотит, точно обдолбанного. Феликс собирается спросить, что ему нужно, когда тот поднимает лицо. От линии роста волос слева по лбу тянется тонкая струйка крови, лилово-бордовым соцветием на скуле его распускается след от удара. Бледными крапинками на светлой коже выступают разорванные капилляры. Хёнджин смотрит исподлобья в ожидании, на Феликса пялится и с каждой секундой всё больше становится похож на побитого щенка. — Так ты впустишь или… Феликс отходит в сторону, наблюдая за чуть кривоватой походкой. Хёнджин разувается, наступая на пятки адиков. Ли закрывает дверь на ключ и хмурится неосознанно, когда тот стаскивает куртку и бросает её вниз открытого шкафа. Он поворачивается, снимает капюшон и смотрит в глаза. Феликс не выдерживает. — Какого хуя, Хёнджин? — кажется, что он вкладывает в этот вопрос всё, что так долго его мучало. Вот так легко все прошлые вопросы умещаются в три слова. Хван рассматривает избитые костяшки, сжимает и разжимает пальцы. — Что, блять, произошло? — Давал пизды одним додикам, — он шмыгает носом и проверяет пальцем не течёт ли кровь. — Пацаны попросили помочь. — Помочь? — взрывается Феликс, повышая голос. — Ты что, ебанутый? Или тебе больше всех надо? — он не знает, почему так злится. Драки на их районе вещь привычная, и ввязываются в них с заядлой регулярностью. Ничего необычного ведь, что Хёнджин взялся отпинать кого-то и получил за это по лицу. Но для Феликса всё это геройство сейчас вот нихуя не аргумент. — Ебанутый, и ты об этом знаешь. Хорош уже истерить, — он жмурится от громкого голоса, скачущего особенно резво в пустой квартире. — На улицу обратно пойдёшь — будешь говорить, чё мне делать, — бурчит Феликс и возвращается в комнату. Хёнджин плетётся следом. — Сядь, — парень кивает на развороченный диван, где не так давно валялся Джисон, а сам уходит на кухню. Дома ни аптечки, ни обезбола. Башка заболит — так и сдохнешь. Всё, что получается найти — перекись в холодильнике и вату в шкафчике, куда он скинул всякую ненужную дребедень. Когда Феликс возвращается, то застаёт Хёнджина сидящим ровно там, где сказали: на краю дивана в комнате, объятой приглушённым светом, тянущимся из коридора. Пальцы аккуратно перебирают складки на старой голубоватой простыни, и взгляд туманный и задумчивый. Феликс замирает на долю секунды, чувствуя, как гнев медленно оставляет его. Молчащий побитый Хёнджин выглядит наивным и простым. Открытым. Таким, каким в обычной жизни его не застанешь. И кажется, будто Феликс не должен был этого заметить. Но уже поздно. Он перешагивает порог и забирается на диван с ногами, свешивая одну к полу. — Ближе двинься, — звучит в приказном тоне. Хван смотрит сначала на перекись в его руках, затем на лицо, но ничего не говорит. Только послушно придвигается. — Что за додики хоть? — Спрашивает Феликс, и голос его заметно теряет нотки сердитости и недовольства. А жаль. — Да там… ты не знаешь, — отмахивается парень. Перекись льётся на вату, и та прилипает к пальцам, намокая. Феликс оценивает беду ещё раз и прикасается к ране на лбу. Хван тут же дёргается, шипя, но отодвинуться не успевает — его хватают за плечо. — Терпи теперь. — Нахуй тебе вообще это надо? — Под «этим» он, очевидно подразумевает обработку побоев. — А нахуй ты тогда ко мне припёрся? — Больше некуда было. Феликс прикусывает щёку. — У меня тут не притон. — А я и не бомж, — он издаёт тихое «ай», когда Феликс специально с нажимом мажет по ране. Та что на лбу уже почти затянулась, только полоска засохшая осталась, а вот на скуле всё ещё кровит рассечение. Феликс берёт другую вату, мочит, прикладывает. — Да? А очень скоро похож будешь… — почти шепчет Феликс. Перекись шипит, попадая в рану, а Хёнджин жмурится и сминает пальцами ткань покрывала. — Это бабское, — Хван смотрит куда-то в сторону. Феликс молчит, перебирая в голове сотни вариантов ответа: «А ты прям мужик дохуя» «У мужиков типа раны не гноятся или что?» «А с парнями сосаться не бабское» … Но вместо этого цедит: — Завались. И Хван действительно замолкает, позволяя закончить в тишине. Феликс проходит ваткой по лицу последний раз, собирая размазанные кровоподтёки. Иногда приходится придвигаться чуть ближе, потому что из-за не включённого света видно плохо, и он улавливает лёгкий запах бензина, пены для бритья и мороза, осевшего на Хёнджиновой коже. Он складывает в один мешок чистую и грязную вату, обещая себе потом разобрать, и закручивает крышку бутылька, когда слышит громкое в такой пустой комнате, но на деле еле различимое: — Спасибо. И встречается с глазами Хёнджина. Такими глубокими из-за отсвечивающих тёплых огоньков коридора, что затылок колет мурашками. «Пустяки» хочется сказать Феликсу. — Должен будешь, — отвечает он так же тихо, полушёпотом, пожимая плечами. Слышится шорох ткани. На кухне трещит холодильник. Шуршит целлофан под пальцами. Взгляд Хёнджина опускается ниже, разрывая контакт. У Феликса на момент от сердца отлегает, но в то же время оно покрывается корочкой досады, будто от разрушенных ожиданий. Его хватает на короткий выдох и десяток мыслей перед тем, как на бедро ложится ладонь и приковывает к дивану, не позволяя подняться. Феликс смотрит нахмурено и замечает, как близко придвинулся Хёнджин. Если приглядеться, можно рассмотреть поры и впадинки морщинок на эластичной коже. Его выгоревшие, непривычно длинные для парней ресницы трепещут время от времени, особенно если он смотрит куда-то вниз. Ли замирает, опираясь ладонью о диван позади себя. Дышит через рот и ощущает, как в этих несчастных десяти сантиметрах дистанции смешиваются два живых дыхания. Он понимает, что надо бы отодвинуться. Надо спросить, зачем всё это. Нельзя позволять этому случаться снова и снова, закрыв глаза на последствия. А затем Хёнджин целует его. Медленно прижимается к губам, точно спрашивает разрешение. И Феликс какое-то время сидит истуканом, не понимая, что чувствует. В нос бьёт запах "Акса", длинные пальцы сжимают бедро у самого колена. Конечности каменеют, время замедляется. Всё повторяется по кругу. Хван отстраняется, когда не чувствует отдачи. Его горячие губы слегка приоткрыты, а глаза сканируют каждую эмоцию на лице Феликса. За эти несчастные пару секунд в голове парня проносится миллион вопросов и столько же сомнительных ответов. Но все они обрываются, когда Хёнджин собирается что-то прохрипеть. Феликс, подорвавшись, впечатывает в его губы свои собственные. Отпускает мешочек с ватой и бутылёк с перекисью, и те валятся на пол. Он прижимает одну ладонь к Хёнджиновой щеке и целует импульсивно, почти яростно. Хёнджин отвечает тем же. Он напирает, не разрывая поцелуя, выпрямляется, и это заставляет Феликса отклониться назад. Рука последнего медленно сгибается, опускаясь на локоть. Хёнджин забирается на диван коленями и плывёт над Феликсом точно тучное кустистое облако, пока у самого Феликса плывёт сознание. Хван нависает над ним, стоя рядом на четвереньках. Пружины поскрипывают под коленями и ладонями, но их заглушает пульсация крови и тягучие звуки поцелуев. Феликс не замечает, как ложится на спину. Всё его внимание концентрируется на горячем касании в районе живота. Хёнджин ведёт по боку, впивается в губы, ладонью шмыгает под домашнюю футболку. Пальцы шершавые, мелко царапают кожу — от этого ощущения к горлу тугой ком подкатывает. Касания высоко не ползут, быстро очерчивают напряжённый живот с полоской волос, ведущей к паху, и, точно ошпаренные, стремятся выше. Феликс рук не распускает: одной сминает покрывало, другой надавливает на затылок Хвана, прижимаясь ближе. Губы у обоих горячие, налитые кровью, и поцелуи кусачие, резкие, глубокие. Так с девчонками не целуются. Так целуются с теми, кого хочется разодрать на куски и каждый растереть в пыль, чтобы вдыхать и лёгкие напитывать другим человеком, чтобы сливаться с ним физически, а не просто мешать дыхание в общем стакане. В прикосновениях и поцелуях Хёнджина нет нежности, но Феликс на него не обижается. Он и сам так не умеет. Он опускается ниже, прикусывает подбородок, втягивает и лижет кожу на шее. Феликс почти уверен, что там останутся засосы, но сейчас ему кристаллически похуй. Глаза плывут, изо рта вырывается вздох, когда Хван стукается зубами о ключицу и ладонью под футболкой сжимает грудь. Тонкая бледная кожа краснеет следами. Возбуждение в штанах нарастает с каждой секундой. И Феликс понимает, что, вообще-то, не у него одного, когда в тыльную сторону бедра упирается чужой полувставший член. — Хёнджин, блять… — хрипит Феликс, ероша волосы на затылке парня. Хван мычит что-то в ответ. Сука. Невыносимо. Феликсу кажется, что он скоро порвёт покрывало. Пальцы разжимаются, рука между тел ползёт к возбуждённому члену. Внезапно её перехватывают за запястье и тянут наверх. Поцелуй разрывается, Феликс открывает глаза. До лица Хёнджина над ним не больше десяти сантиметров. Парень держит его руку и смотрит попеременно в каждый глаз. Феликс облизывает влажные губы и сглатывает. Что, блять, не так? — Я не ядовитый, — говорит Хёнджин и прислоняет его раскрытую ладонь к своей груди поверх футболки. Феликсу кажется, он может почувствовать, как бьётся Хёнджиново сердце. — Хватит бояться. Доходит долго. Но, когда доходит, Феликс медленно кивает и надавливает парню на грудину. Тот послушно отодвигается, не понимая, что происходит. В мозг просачиваются крупицы здравого смысла, какие-то уговоры остановиться, потому что дальше пути назад не будет. Но ни один из них не слушает. Феликс смотрит на явный бугорок на чужих штанах, затем многозначительно глядит Хёнджину в глаза. Тот понимает всё сразу, когда пальцы Ли только начинают приближаться, чтобы потянуть штанину вниз. Он перекидывает одну ногу через бедро Феликса, целуя в губы, и сам цепляется за резинку домашних штанов на нём. Одежда комкается в ногах и спадает на пол, когда парни остаются в одних футболках. Странно. Стрёмно, Непривычно. Феликс никогда не был в таком близком контакте с парнем, тем более полуголым. Тем более сам будучи полуголым. Но потом он вспоминает, что с людьми своего пола ему тоже никогда не хотелось сосаться, и всё будто встаёт на свои места. Он старается не смотреть туда, где длинный подол футболки прикрывает Хёнджинов член. Он вообще старается не думать о том, что они делают и зачем. Пусть либо всё это уже закончится, либо длится вечно. Хёнджин перебирается через бедро и оказывается меж Феликсовых ног. Двигается ближе, опускается, целует. Между тел жарко и душно. Феликс заводит одну руку за парня и цепляется за лопатки, обтянутые тканью, а второй ползёт ниже по груди. Он нащупывает очертания члена, сочащегося предэякулятом. Поддевает большим пальцем и мажет по всей длине. Хван жмурится и вдыхает сквозь зубы, упираясь лбом в лоб Феликса. Его ладони больше, грубее от постоянных турников. Одна из них грубо охватывает возбуждение парня, заставляя его охнуть. Феликс жмурится, продолжает двигать рукой и на этот раз целует сам. И всё это действо со скоростью света превращается в месиво из чувств, вздохов, скрипов и касаний. Ладони ходят вверх-вниз. По коже скользит влажно и быстро. Хочется вцепиться во что-нибудь зубами. Всё напряжение из тела переправляется вниз. Губы мараются в поцелуях. — С-сука, — шипит Хёнджин, сильнее толкаясь в руку. Он дышит тяжело, когда поднимает голову. Останавливается, плюёт на свою ладонь и, придвинувшись вплотную, обхватывает оба члена, прижав их друг к другу. «Очень натурально. Очень по-мужски», успевает подумать Феликс перед тем как Хван начинает двигать ладонью, задевая головку. Кожа трётся о кожу. Задевает нервы и передаёт ток куда-то в самое нутро. Феликс цепляется за лопатки, другой рукой обвивает шею. Хёнджин ухо чужое горячим дыханием опаляет, надавливает внизу большим пальцем. Мир кружится рядом с ними, пружины давят на колени, воздух раскаляется. И Хёнджин кончает, замирая, с приглушённым натужным стоном. Феликс бегло смотрит вниз, где Хёнджин всё ещё держит их обоих. Перед глазами дымка неснятого возбуждения, и он кладёт свою ладонь поверх Хёнджиновой, подстраивая под нужный темп. Нескольких движений хватает, чтобы запрокинуть голову, напрячь живот и кончить с шумным вздохом. Пульсации ещё разливаются по телу, когда Хван падает на диван у стены и жмурится от прорезающей скулу мимолётной боли. Его грудь тяжело вздымается, а глаза превращаются в щёлочки. — Прости… — хрипло шепчет он и тянется за бельём. Феликс, лежащий на спине, поворачивает к нему голову. — За футболку. Парень смотрит вниз, на подол футболки, испачканный в сперме. Он вытирает о ткань руку — всё равно уже похуй — и, кряхтя, тянется за одеждой. Хватает нескольких секунд, чтобы напялить на себя трусы со штанами и стянуть футболку через голову. Феликс комкает её в руках и поворачивается к Хёнджину лицом в надежде прочитать на нём хоть что-то. Но видит только закрытые глаза и мерно приподнимающееся из-за сонного дыхания плечо. Почему-то гири снова опускаются на сердце. Феликсу не остаётся ничего кроме как стиснуть зубы, засунуть своё раздражение куда подальше и прошерстить ногами до ванной комнаты, попутно захватив из шкафа чистую футболку. Феликс забрасывает вещи в стиральную машинку, насыпает порошок и закрывает дверцу. Пищат кнопки, запускается барабан. Ли вздыхает и, поднявшись с корточек, прижимается бёдрами к старой трясущейся машинке. Руки сплетаются на груди, полупустой взгляд устремляется в серую от времени плитку ванной комнаты. Чувство ебаное. Чувство неполноценности. Кажется, на теле всё ещё ощущаются чужие прикосновения. Кажется, губы саднит от поцелуев и щёки горят от жара дыхания. И этот запах, точно отпечатавшийся на каждой части его тела. Это… пиздец. Феликс не знает, что делать со всем этим дальше. Я не ядовитый. Хватит бояться. «Тогда почему ты ведёшь себя так, будто ядовитый я?»

///

Пар из кружки струится к потолку. Неубранные крупицы молочной пенки плавают на поверхности кофе. Феликс постукивает пальцем по тёмному дереву кухонного стола. Этой ночью он спал от силы три часа. На самом краю старого разобранного дивана. Хёнджин спал как убитый, отвернувшись лицом к стене. Оно и к лучшему. Если бы было наоборот, Феликс не проспал бы и трёх часов. Он и так большую часть времени пытался просверлить дыру Хвану меж лопаток — вряд ли дыра во лбу пошла бы ему к лицу. Большую часть утра Феликс провёл на прохладной кухне, кутаясь в старую серую кофту, — кажется, они с матерью купили её на рынке. Мысли не шли ни в одну из сторон от слова совсем. Застряли на одном человеке, на одном (вчерашнем) вечере. И теперь он сидит за столом, грея пальцы (почему так холодно? неужели отключили отопление?) о кружку с кофе и прислушиваясь к шорохам в соседней комнате. Всё это частично становится похоже на паранойю. Хван Хёнджин натурально (или не очень) сводит его с ума. Феликса, если признаться честно, уже не волнуют нормы морали. С этим можно и позже разобраться. Можно сотню лет корить себя за то, что это неправильно, это против природы. Но у Феликса нет этой сотни лет. У него есть только сегодняшний день и друг, спящий на диване в комнате, от которого ему нужен наконец нормальный ответ. Замороженный взгляд Феликса растаивает как раз тогда, когда в маленьком коридоре слышатся шоркающие шаги и в дверном проёме кухни возникает чужое заспанное лицо. Хёнджин потирает глаза и шмыгает носом. По скуле растекается сине-фиолетовый синяк, рана на лбу за ночь стала почти незаметной. «Заживает, как на собаке» — думает Феликс, обращая на парня понурый взгляд. Хёнджин останавливается напротив стола. Они какое-то время смотрят друг на друга, не говоря привычных «привет» и «с добрым утром», потому что утро это хоть и начинается с кофе, но уж точно нихрена не доброе. По крайней мере для Феликса, набирающего в лёгкие воздуха. Хёнджин непринуждённо опирается на спинку стула. — Долго ещё вся эта хуйня будет продолжаться? — Феликс ставит вопрос ребром, смотря в глаза. Он знает: Хёнджин понимает, о чём речь. Вот только вслух говорит: — Какая хуйня? Для раздражённого Феликса это становится краем. — Слушай, я тебе что, девчонка для поебушек какая-то? — он хлопает ладонью по кухонному дивану. Хван даже не вздрагивает. — Я поначалу подумал, что всё это просто тупая ошибка. Ну знаешь, с кем не бывает по-пьяни. Но потом это случилось второй раз, и третий, — тон повышается сам собой. Никакого терпения не хватает. — И сколько бы я ни пытался до тебя достучаться, ты всё бегаешь, как сучка крашенная, никакого ответа дать не можешь. Поэтому я спрашиваю снова: что за хуйня между нами происходит? — Да я-то блять откуда знаю? — всплёскивает руками Хёнджин. Выглядит он больше потерянным, чем рассерженным, но прямо сейчас Феликсу на это плевать. Джисон был прав. Он ничем не лучше всех прошлых Хвановских пассий. Хотя стоило ли чего-то ожидать? Он ведь изначально знал, что они играют в разных лигах. — Так какого хера ты делаешь, раз не знаешь?! Если у меня есть член, не значит, что у меня нет чувств. Ты блять не можешь просто так приходить, когда тебе понадобится и делать, что вздумается! Я не какая-то побрякушка в коллекции. Я тоже, блять, живой человек, Хёнджин! — он поднимается из-за стола, едва не опрокинув кружку с кофе. — Да ты что… Хван взгляд мечет от его лица к стенам и полу, руки суёт в карманы спортивок и зажимается как-то неестественно, подтягивая плечи. У Феликса перед глазами пелена ярости и ещё какого-то горько-кислого чувства, которое так и першит в горле. Они ослепляют его, заставляют ощетиниться, как дворового кота при виде псов. — Слушай, мне похер, если это для тебя какой-то эксперимент или игра просто. Если ты там не разобрался в себе или ещё какая-то такая поебень. Мне плевать. Свой кризис экзистенциальный — или как он там — переживай сам, ясно? — Ли тычет в него указательным пальцем. — Только за поступки, блять, свои научись уже отвечать. И ответь сам себе на вопрос: нахуя всё это было? Потому что, если для тебя всё это не имеет значения, мне оно тоже даром не сдалось, — последние слова он выплёвывает ядовито и, оставив Хвана на кухне, уходит в комнату. Может, какая-то часть Феликса ждёт, что Хван пойдёт за ним, может, что начнёт объясняться или выдаст хотя бы какой-то корявый ответ на все его вопросы. В комнате Феликс лишь стоит в ожидании и вновь прислушивается к шагам. Но все эти «может» рушатся тогда, когда шоркает подошва кроссовок, а за ними хлопает входная дверь. По стопам тянет холодком. Феликс прикрывает глаза, когда слышит глухой топот обуви по бетонной лестнице. «Вот и поговорили» — думает он.

///

Неделя проходит за день. У Феликса всё стабильно. Долги по учёбе разгребаются перед концом семестра. Посуда в раковине копится. Вкладка с музыкой не закрывается. В истории браузера трижды проскальзывает запрос «Тест «гей ли я»». На душе будто кошки насрали. Даже сигареты не помогают. Феликс делает заметку не брать больше ебучие Marlboro Red. Снег покрывает дороги, траву, смешивается с грязью и хрустит под подошвой. От Хёнджина — ни слуху. Феликс старательно твердит себе, что ему плевать. Все попытки в разговор, надежды, разговоры — всё это изначально было тщетно. От Хёнджина не стоило ничего ждать. Тем более не стоило ждать ничего серьёзного. Феликс знал, что в подобном отношении их взгляды кардинально расходятся. Но почему-то всё равно повёлся. А теперь расхлёбывает. Дурак дураком. Наверное, не имей Феликс чувства собственного достоинства, валялся бы сейчас в апатии, листая ленту ВК и проверяя страницу Хвана на наличие новых фоток. Жалел бы, что наговорил лишнего, думал бы, что можно было поступить иначе. Но он этого не делает. Наверное, не имей Феликс такого друга как Джисон, то давно валялся бы уже где-нибудь в канаве. Но, к счастью, Джисон редкостный прилипала. И сейчас Феликс как никогда ему за это благодарен. Даже если по лицу не видно. Снег кружится непривычно медленно, большими хлопьями, оседает на притоптанные у подъезда небольшие сугробы. Там, где ездят машины, всё уже давно превратилось в грязное месиво, и ходить там просто невозможно. Парни сидят на деревянной красно-зелёной лавочке. Феликс держит руки в карманах пуховика, запрокинув голову, смотрит на кружащиеся снежинки. Джисон, облокотившись на свои бёдра, щелкает семечки, так что под ногами у него образуется сор из тёмной кожуры. Задница мерзнет знатно, зато голова охлаждается. — Чё он, так и не писал? — невнятно спрашивает Хан, очищая зубами очередную семечку. Феликс качает головой. Про роковой разговор с Хёнджином он Джисону рассказал в тот же день. Просто потому что держать в себе не было сил. Конечно, Феликс упустил момент взаимной дрочки, таких подробностей другу знать не обязательно. Но самое главное — про высказанные недовольства и «ультиматум» — он сказал. Теперь Джисон, правда, заимел тупую привычку постоянно спрашивать, не помирились ли они, что дико раздражает. Потому что не понятно, спрашивает он чтобы похвалить или чтобы сказать «ну и нахуя?». Впрочем, ответ Феликса каждый раз остаётся прежним. Хёнджин не писал. Он Хёнджина не видел. Они не говорили. И вряд ли уже поговорят. Надежда умирает последней, это да, но в случае Феликса её быстро и с энтузиазмом добивают по башке лопатой. Они не в сказке. Хёнджин не принц на белом коне и уж точно не принцесса. Вещи случаются, люди случаются. Приходят и уходят. И нужно уметь принимать реальность такой, какая она есть. Даже если она хуёвая. Не терпила, а проработал принятие, так сказать. — Ладно тебе, хорош киснуть, — Джисон пихает друга в коленку. Феликс мычит в ответ. — Сдался тебе этот Хван. Столько мужиков вон в округе. — Ага, среди забивных ведь столько чуваков, кто со мной засосаться захочет, а не зубы выбить, — прыскает Ли и выпрямляется. — Да и нахер мне это не надо. — Ой, вот только не надо сейчас заливать. — Что? — парень косится на Джисона. — Хуй в очко. Начинаешь вот это нытьё типа «Мне кроме него никто не нужен»… — Ничё я не начинаю, — усмехается Феликс, пихая друга плечом. Тот отшатывается, кожура от семечки застревает на зубе. Джисон смеётся и пихает в ответ. — Начинаешь. Так говоришь, будто на всём районе не найдётся ещё одного голубка такого же, — он убирает кожуру языком и выплёвывает. — Будет ещё с кем свою гомосятину пропагандировать, не переживай. — Ой иди нахер, — закатывает глаза Феликс и поправляет шапку. И пусть «мне кроме него никто не нужен» действительно дерьмо редкостное, Феликс понимает, что пока не встречал человека, который в полной мере мог бы заменить Хёнджина. Не потому что у него сформировался какой-то «вкус» на парней и не потому что Хван божественное отродье, которое никем не заменить. Просто чувства, которые он вызывает, они… другие. Не такие как с парнями из компании, не такие, как были с одноклассниками или одногруппниками. Они не яркие, как фейерверк, не потрясающие, как ментальный оргазм, или ещё что-то в этом духе, вовсе нет. Они просто… другие. И вряд ли у Феликса с кем-то ещё получится что-то похожее. Даже если в будущем он вообще захочет попробовать снова. Можно заменить человека. Но не чувства, которые он вызывает. — Да уж, — Джисон вздыхает. — Не думал я, что когда-то со своим лучшим другом буду мужиков обсуждать. — О боже, завались, — Феликс по-дружески пинает его по обуви как раз в тот момент, когда слышится хруст снега из-под колёс и серебристая машина останавливается прямо перед ними. Парни оборачиваются синхронно. Дверца машины открывается, и из-за неё показывается Хёнджин с накинутым на голову капюшоном тёмно-синей толстовки. Он опирается одной рукой на дверцу и смотрит Ли прямо в глаза, пока тот хмурится и сжимает губы. По спине прилетает раскрытой ладонью. Феликс мелко вздрагивает. — Кажется, это за тобой, — Джисон указывает подбородком на Хёнджина, будто Феликс слепой и сам не видит. Он кивает, прокашливается и поднимается на ноги. — Я сейчас, — бросает Ли другу и трогается в сторону машины. У Хёнджина с каждым выдохом изо рта вылетает облачко пара. Губы обкусанные и шершавые на вид, лицо уставшее с бледным оттенком. Парень выжидающе смотрит на подходящего Феликса и суёт одну руку в карман спортивок. Ли шмыгает покрасневшим носом и смотрит ровно, почти безэмоционально. Хёнджин переминается с ноги на ногу. — Что тебе? — с ходу спрашивает первый. В руке трещит пластиковая обёртка, Хван сминает её сильнее. — Только быстрее, меня Джисон ждёт. — А вы, я смотрю, неебически важным делом заняты, — хмыкает Хёнджин, косясь в сторону Хана. Тот приветственно кивает. — Хёнджин… — устало выдыхает Феликс, но его перебивают. — Ладно, я… пришёл извиниться просто, окей? Типа… — он вдыхает. — Я думал над твоими словами и понял, что не знаю, что между нами. Реально не знаю. Но я понимаю, что ты не побрякушка и не эксперимент. И за это время, я понял… — смотрит в землю, пытаясь подобрать слова. — Блять, я понял, что всё это для меня имеет значение. Серьёзно. Феликс кусает внутреннюю сторону губы, пока слушает. Хмурость на лице разглаживается. Конечно, всё ещё не забывается ни фотография с девушкой в ВК, ни побеги, ни молчания, ни игнор. Но это простое, казалось бы, извинение, всё же сглаживает острые углы. А затем Хёнджин что-то неловко бормочет, достаёт из-за спины красную розу в плёнке и протягивает ему, как школьники протягивают друг другу дворовые ромашки. — Это чё? — спрашивает Феликс, принимая цветок. Вертит его в руке, будто впервые видит. Хван шмыгает носом. — В смысле чё? Цветок блять, что ещё? — Я вижу. А мне он нахуя? — Блять ну в знак извинения, я не знаю. Чё там покупают вообще, когда извиняться едут? Это первое, что в голову пришло. Феликс усмехается, крутя в руках розу. М-да, вот вам и шоу "Холостяк". Поздравляем, Ли Феликс, вы стали счастливым обладателем полудохлой розы из цветочного рядом с чебуречной. Он усмехается со своих же мыслей. А затем выглядывает в сторону, чтобы найти значок машины. — Это мазда? — Ага, шестёрка, — глупо улыбается Хёнджин. На душе в этот момент как-то странно теплеет. Феликс не замечает, как его собственные губы растягиваются в лёгкой улыбке. — На кражах теперь подрабатываешь? — спрашивает. — Знакомый дал погонять. — Жаль, — выдыхает Ли. — А я-то думал, ты уже на биткоинах поднялся. — Ничего, поднимусь ещё, — Хёнджин подшучивает в ответ. Он тяжело вздыхает перед тем, как кивнуть в сторону машины. — Поедешь? — Куда? — парень изгибает брови. Что может быть комичнее сцены, где его, как какую-то миленькую девчонку, кадрят с помощью розы и тачки? Только на эту сцену повестись. — Не знаю. В макдак? Можем в кафешку какую-нибудь заехать. Или просто покататься, хз. У меня тачка до завтра, поэтому похер, — Хван пожимает плечами. Это что типа… свидание? Он только что блять позвал Феликса на свидание? Хочется неприлично громко рассмеяться. С одной стороны, от абсурда, с другой — от лёгкости, которой Феликса неожиданно накрывает. Подумать только, столько нервов, и теперь они здесь, стоят друг перед другом как два пубертатных подростка и не могут говорить адекватно словами через рот. Что ж, может, это просто не каждому дано. — Ну так что? — Не знаю, я… Феликс оборачивается, чтобы посмотреть на Джисона. Тот, кажется, понимает всё без объяснений, когда Ли кивает в сторону машины. Хан только пожимает плечами и, облокотившись на спинку лавочки, высыпает в ладонь горстку семечек. Феликс усмехается, возвращая свой взгляд на Хёнджина. — Ладно, — отвечает он. — Поехали. Сев в машину, он кидает цветок на приборную панель и потирает замёрзшие руки. Хёнджин заводит машину — Феликс даже не знал, что у него есть права — и трогается с места. Феликс не знает, куда они в итоге едут, но на душе у него становится так спокойно, что это уже не важно. Он тыкает кнопки на магнитоле, включая какую-то знакомую песню, и изредка посматривает на Хёнджина, пока тот не видит. «И всё же сохранёнки были правы» — думает Феликс. — «С тобой пиздец сложно, но пиздец ахуенно». Может, такими темпами из них правда получится что-то нормальное. Может, они найдут особые точки соприкосновения. Кто знает…