Принцесса грубиянка

      Субину живущий в доме напротив Ёнджун не нравился. Или он так говорил себе каждый раз, как слегка влажная рука ложилась на возбуждённый член, и он доставлял себе удовольствие, в конечном итоге кончая на полароиды на его столе.       Здесь фото того, как Чхве переодевается, а здесь — уже как тот с голым торсом отбивает ритм на барабанах, безбожно, но до боли сексуально, стуча по ними палочками. Дальше — как спит, наслаждаясь своими влажными снами непойми только с чьим участьем, ведь даже на чёрно-белой фотографии отчётливо разглядеть его вставший член, который — Субин знал! — был бы настолько восхитительным, как и сам несносный сосед.       Чхве ненавидел Ёнджуна, и причиной тому было то, что, возвращаясь пойми во сколько домой, тот начинал трубить по барабанам, мешая спать, да и вовсе раздражая, а после на той же самой установке трахать бас-гитариста — Бомгю, как позже узнал парень, — нынче — бывший. И не начни Субин однажды подглядывать — исподтишка выглядывая из-за шторы в окно спальни, которое находилось точь-в-точь напротив спальни соседа, да и так близко, что хватило бы всего нескольких прыжков, чтобы оказаться на подоконнике соседа, — не знал бы, что засранец хоть и раздражающий, но до жути сексуальный.       Ещё одна причина, по которой Субину не нравился Чхве Ёнджун, пойми только как ворвавшийся в его спокойную жизнь, — его острый язык. И обхватывал бы этот язык его пульсирующий член, когда он будет вдалбливаться в его глотку, — Чхве бы и слова не сказал, но так как грубость — ёнджуново второе имя, данный факт непомерно выводил Субина из себя.       Третьей причиной было то, что сосед игнорировал или же просто не замечал субиново существование. И был бы Чхве одарён такой же прямотой, какую имел Ёнджун, то попросту признался бы, что хочет его хорошенько оттрахать, да так, чтобы тот посадил весь свой голос, в экстазе выкрикивая его имя, и попрощался с желанием прикасаться к бывшему, которого Субин не особо-то жаловал исключительно из-за того, что даже после громкого расставания, свидетелем которого он был, Бомгю всё ещё стонал в ёнджуновой постели. Но будучи всё же лишённым такого дара, Чхве не оставалось ничего, кроме как ублажаться собственным фантазиям, мастурбируя на фотографии, которые тот бережно хранил в своём столе или, если выдавался случай, кончать вместе с Ёнджуном, когда тот грел постель с бас-гитаристом, а Субин оказывался невольным — да чёрта с два! — наблюдателем.       И не скрывал Субин, что возбуждал его не только до чёртиков сексуальный вид соседа или его похождения и неумение держать язык за зубами, а свой член — в штанах, а и факт того, что несмотрящий дальше своих песен или похоти Ёнджун, так и не заметил постоянного субинового присутствия в его жизни. И не затмевала бы его мысли жажда одним днём поквитаться с несносным соседом за все те бессонные ночи, причиной которых стал барабанщик, Субин не стал бы настолько одержим мыслями о Чхве Ёнджуне, так в дребезги разбившего всё его былое существование.       Субин не искал с Ёнджуном встречи. И убеждал он себя так каждый чёртов раз, как только оказывался у очередного бара, в котором должно было состояться выступление группы Чхве, чтобы присмотреться к несносному соседу, запомнить каждую его деталь, всмотреться в сосредоточенные черты лица и проследить за каждыми движением до того момента, пока в паху не начнёт болеть и Субин не станет думать о том, что постыдно кончить в штаны — его неминуемая участь. Дабы после, вернувшись домой, вновь прикоснуться к возбуждённому и нетерпящему члену, на который всё это время так невыносимо давила ткань штанов и, чувствуя под рукой набухшие вены, пуститься в фантазии о том, что бы они могли вместе делать, если бы только придурок, с таким сладким на вкус именем, Ёнджун не был так слеп.       Чхве в фантазиях Субина была уготована одна участь — стонать под ним, умолять и жаждать исключительно его; упиваться похотью, как только их взгляды будут встречаться, а в глазах — черти танцевать, и мечтать исключительно о нём. И стоило бы подумать, что все его мысли, фантазии и желания были связаны с тем, как бы трахнуть Ёнджуна, Субин был бы не против, чтобы барабанщик взял инициативу и начал бы сперва с поцелуя — грубого, властного, но до упоения страстного, что Субин и не продумает его оттолкнуть, а лишь простонет что-то тому в ответ, когда Ёнджун станет сильнее сминать его губы и прикусит нижнюю, подарив ехидную ухмылку, и разомкнёт поцелуй, прожигая взглядом тонкую паутинку смешавшиеся слюны, которая сперва натянется, а после порвётся.       А вслед за резким движением тот оттянет волосы и прильнёт к шее, оставляя отметины на коже, станет кусать и оттягивать мочку уха, пока сам Субин будет чувствовать возбуждённый ёнджунов член, упирающийся ему в живот, рыча и поскуливая от наслаждения и желания поскорее закончить прелюдию. Дальше Ёнджун должен смести с тумбы всё, что только могло бы ему препятствовать и, развернувшись, прерывая свою сладкую пытку, силой надавить на плечи, заставив Чхве сесть на колени перед ним и хрипловато — о, как же сексуально! — прошептать что-то духе «Я хочу твои губы на моём члене. Сейчас же!»       И Субин не станет возражать, завороженно и так нетерпеливо, расстегнёт ремень и стащит с бёдер парня штаны, утаскивая вместе с ними и нижнее бельё — единственное, что могло бы его остановить. А после он сперва одарит взглядом возбуждённую плоть, усмехнётся несдерживаемому ёнджунову возбуждению и, сначала томно касаясь только красной головки, слижет блестящую капельку предэякулята и поднимет взгляд на Чхве, закатившего в экстазе глаза, стонущего от нетерпения. И Субин позволит себе вольность повторить собственные действия, дразня соседа, не имеющего и грамма терпения, целуя, но так и не беря в рот, манящую плоть, пока тот, не имея больше желания — да и сил — сдерживаться, не запустит свои длинные пальцы в волосы и не надавит посильнее на голову Субина. В глотку упрётся тёплая головка и сперва Чхве подумает, что вот-вот задохнётся, но после же возьмёт глубже, обведёт языком всю длину и причмокнет, когда всего на мгновение член Ёнджуна покинет его тёплый рот, прежде чем тот снова грубо отымеет его глотку, а Субин и возражать не станет, свободной рукой поглаживая собственную эрегированную плоть через ткань штанов.       И когда же несносный засранец не сможет стерпеть дошедшего апогея возбуждения, он в одно движение повалит Субина на пол, заставив лопатки Чхве упереться в ковёр, и сядет ему на бёдра, обязательно спустив с уст что-то грязное, но до чёртиков возбуждающее, отчего Субин начнёт тереться о ёнджуново бедро, давая недвусмысленные намёки о деланном продолжении. И несносный сосед, сперва издеваясь, сожмёт его член, не терпящий больше ожидания, пройдётся рукой по всей длине дразня и ухмыляясь, а после заставит раздеться и…       — О-о-о чёрт, — Субин протянул каждый слог, упиваясь собственным наслаждением. Член запульсировал, а через мгновение на постельное бельё упали капли спермы, которую он так и не успел подхватить салфеткой.       В этот раз Чхве смог продержаться в собственных фантазиях намного дольше, не кончая на моменте хриплого ёнджунового голоса, когда ненавистный сосед в который раз овладел им, бессовестно завладев каждой мыслью и каждой каплей истраченной зря спермы. Хотелось бы Субину однажды продержаться до того момента, как шепнув грязные, пропитанные похотью слова Ёнджуну на ухо, он заставит того глотать и слизывать каждую каплю, а если же тот хоть что-то упустит — испытывать его тёплый рот снова и снова, пока тот не станет учиться на своих ошибках. Или же задержаться в той, где барабанщик заставит его мастурбировать, когда сам он будет наблюдать издалека, прежде чем подойти к Чхве, тело которого будет жаждать исключительно его, и пуститься в развратные игры, только Ёнджуну известные. И ещё лучше — удалось бы Субину провернуть это воочию, упиваясь видом умирающего от возбуждения барабанщика, или же самому стонать его имя, не в силах терпеть нарастающее и душащее тепло внизу живота, — неважно кто будет вести эту игру, главное, чтобы участником был сексуальный и такой несносный подлец Ёнджун.       И стоило Чхве отдышаться, вновь всего одной ногой вступить в новую фантазию, в которую его утягивал барабанщик, всё ещё не вернувшийся домой, вероятно, будучи чрезвычайно занятым «репетицией» с — мать его — бывшим, и хотелось только вновь дотронуться до плоти, растереть по всей длине каплю предэякулята, выступившую в ответ на его мысли, субиново уединение было зверски прервано продолжительным стуком в дверь.       «Подери тебя черти», — кто бы ни был за дверьми, он появился невовремя, а Субин и не думал открывать.       Он вновь закрыл глаза, холодные пальцы коснулись набухшей вены, и он тихо что-то промычал, а после, всё также тихо постанывая в подушку, ускорил темп, вновь отдаваясь воображаемому засранцу Ёнджуну, до последней капли жаждуще, чтобы это его рука доводила его до оргазма. И тогда барабанщик не своим голосом ворвался в подсознание, как-то невнятно прокричав:       — Открывай, паршивец. Я знаю: ты внутри.       Что-то заставило Чхве мгновенно пожалеть, что обладателя голоса он знал, а после — мгновенно осознать, что он был не готов к визиту. Он мастурбировал, да ещё и воображая, как его отымеет ненавистный, но — о боги! — желанный, живущий напротив, парень — и вот это точно другу знать не стоило, даже при угрозе смертной казни.       И Субину пришлось мгновенно подорваться с кровати, наспех натягивая штаны, избавиться от всех улик, ведущих к его порочным фантазиям, и выкинуть в окно грязные салфетки, запуская в комнату не только холодный воздух, но и слабый лунный свет. Он испортил ландшафт двора — да и хер с ним.       — Эй, Чхве Субин, — парень за дверьми не унимался, тарабаня всё чаще и громче, а Субин буквально чувствовал сильный шлейф алкоголя в его словах, и Чхве даже не нужно было проверять, чтобы сказать: лучший друг в стельку накидался.       — Да перестань же ты уже, — прошипел он.       Сойти с ума от непрекращающегося стука в дверь Субину не хотелось, — одного мешающего постоянным шумом хватало — и не осталось ему ничего, кроме как, убедившись, что о его похождениях не узнают, открыть дверь, мгновенно жалея о данном решении.       В нос Чхве ударил резкий запах алкоголя, и хотел бы он подумать о том, сколько же только Хюнин мог выпить, дабы еле стоять на ногах, как тот поднял на него расфокусированный взгляд, и, как-то странно улыбаясь, промолвил:       — Су-убин, — звук его нетрезвого смешка заставил Чхве сдержать желание тотчас закрыть перед Каем дверь, да так, чтобы нос тому разбить. Может, хоть так бы он в чувства пришёл. — Су-сукин ты сын, чего так долго копошился? — и мгновенно же: — Вы-выпей со мной, — перед лицом парня появился пакет, а внутри что-то — нужно было быть идиотом, чтобы не понять что именно — игриво звякнуло.       Хюнин не зашёл — закатился в квартиру Чхве, растолкав его плечами, и наткнулся на первый попавшийся угол, приложившись не то лбом, не то щекой. Вид у друга был помятый и без того, а выяснять, чем же именно он стукнулся, Субину не особо-то и хотелось, а вот пожелать, что хотя бы это Кая отрезвит и он оставит Чхве вновь наедине с незаконченным делом — звучало крайне заманчиво.       — Тебе бы протрезветь, — бросил парень, выхватив пакет из рук друга, на что получил лишь презрительный взгляд и что-то, схожее на порицание в сведённых бровях и выставленном вперёд пальце, пока тот продолжал облюбовывать стену.       На его слова Хюнин лишь громко цокнул языком, или же он попросту вряд ли смог бы сказать что-то внятное, ясно донеся свою мысль — уж точно не в таком состоянии. Потирая лоб, — так всё же именно там утром он найдёт шишку — Кай прошёл на кухню, шатаясь, не то с целью надоесть Субину пьяным лепетом, о том, куда же он — вот подлец! — спрятал шоты, не то ради того, чтобы, наткнувшись на первую попавшуюся мягкую мебель на его пути, отключиться в смехотворно неудобном положении, пока самому Чхве придётся решать непростую задачу: как же вывести рвотные массы с любимого ковра арендодательницы и не оставить кругленькую сумму за химчистку дивана. И чем Субин, определённо, отплатит Каю, так это нескольким десятком компрометирующих фотографий, которые на утро украсят бар Хюнина — нарушать традицию было бы непростительно.       Нехотя Чхве всё же захлопнул входную дверь и направился вслед за другом, непроизвольно позвякивая содержимым пакета, в то время как пьяный Кай смотрел на него так, словно та собачонка, заприметившая любимый фрисби. И что бы такого у лучшего друга не стряслось, Субин не хотел видеть его сейчас — когда у его воображения и возбуждения осталось нерешённое дело.       — Чем ты только думал, так надираясь? — вопрос сугубо риторический, на самом деле Субину и знать не особо-то хотелось.       — Я-я и не думал, — ну конечно, только слепой не увидит! — Составь мне ко-компанию, — Кай с нескрываемым самодовольством потянулся к пакету и, пока Чхве не успел ничего возразить, приложился к горлышку уже начатой бутылки, — о, кажется, это была текила — а после скривился, пока алкоголь проделал путь от горла до желудка.       — Ты и без меня неплохо справляешься.       Колкие слова Субина не задержались надолго в проспиртованном мозгу Хюнина или, быть может, он даже их и не услышал, вновь приложившись к горлышку бутылки, словно алкоголь был единственным, что могло бы утолить его зверскую жажду. Хотя Чхве и был уверен, что не в жажде дело, он всеми фибрами души надеялся, что он всё же может выставить лучшего друга за дверь и дать волю воображению всё же законить начатое, а только уже после выслушивать его пьяный лепет. Поступать так было бы, по меньшей мере, возмутительно, но — о черти! — в субиновом подсознании всё ещё была жива фантазия о несносном Ёнджуне, который вот-вот должен был довести его до оргазма одним только своим повелительным голосом.       Из-за отсутствия альтернатив, Чхве сел напротив Кая, уже думая о том, что напиться — не такая уж плохая идея. С возбуждением, съедающим его, необходимо было бороться, и если не очевидными методами, то каким-либо другими, дабы пьяный разум лучшего друга вдруг не решил, что субинова эрекция — следствие его появления, а не внезапного вмешательства.       И хотелось Субину потянуться к Каю, дабы забрать из его рук бутылку, горлышко которой уже было облюбовано хюниновым ртом и слюнями, тот, даже не скрывая ехидности в глазах и действиях, показательно перевернул бутылку и, выставив язык, всё больше напоминая Чхве собачонку, дал последней прозрачной капле скатиться по стеклянной таре. На позёрство лучшего друга Субин отпустил смешок и, точно зная, что одной бутылкой их пьянки никогда не закончатся, выудил из пакета ещё одну.       Любви Хюнина к текиле Субин не особо разделял, но, вероятно, отсутствие альтернатив — или так он убедил себя — заставило его наполнить свой стакан кристально прозрачной жидкостью и отодвинуть ещё один Каю, лишь бы только сделать из этого пьяного пса что-то более похожее на нормального человека.       — Один стакан и ты отстаёшь от меня, — Субин был сдержан, а Хюнин, словно задумав что-то, вновь как-то странно улыбнулся и энергично закивал, всё больше и больше напомнив собачонку.       И не думал бы Чхве надираться в хлам, не осушил бы стакан в несколько глотков, борясь с желанием скривиться, пока жидкость шла вниз по пищеводу. А после ещё парочки и текила Субину стала казаться не такой противной, и компания друга — не такой надоедливой. И по мере того, как бутылка стремительно пустела, а субинов мозг также стремительно дурманился, в голове всё меньше и меньше стал появляться образ до невозможности сексуального Ёнджуна, пойми только где и в чьей компании слоняющегося.       Хюнин всё подливал, не оставляя стакан Субина сухим и на мгновение, приговаривая о штрафных рюмках, а после произносил что-то невнятное, но на мнение пьяного Чхве до ужаса воодушевляющее, заставляя его пить ещё, ещё и ещё, пока в конечном итоге Субин не дошёл до той кондиции, в которой изначально встретил Кая у порога своей квартиры.       — Так и почему же ты пьян? — субинов голос был нетрезв, но, в отличии от Хюнина, он хотя бы мог говорить внятно.       — Ты то-тоже пьян, — рассмеялся Кай и наполнил стаканы вновь. — Мы оба уже че-е-е-ртовски пьяны.       — Я не про это, — отмахнулся Чхве, показательно помахав рукой в воздухе. — Ты был уже пьян, как ввалился ко мне.       Они оба были на веселе, и не думал Субин, что в собственном вопросе Хюнин найдёт что-то, что заставит его взгляд мгновенно потемнеть, и он осушит залпом ещё один стакан, прежде чем, подняв свой нетрезвый взгляд — да он же едва веки удерживал открытыми! — пробубнить себе под нос что-то невнятное, оставив Чхве без единой надежды, дабы разобрать хоть слово.       — И что это значило? — понять так и не удалось или же это уже его мозг не хотел воспринимать хоть что-то со стороны Кая.       — Мы… нет, меня бросили, воспользовавшись, — подавленно промолвил Хюнин и, остепенившись, добавил: — Как же дер-рьмово это звучит.       Прежде, чем Субин успел спросить ещё хоть что-то, дабы хотя бы попытаться сложить пазл в своей проспиртованной голове, Кай выпил ещё и опустил край стакана в соль, слезав и её.       — Звучит неважно, — кивнул Субин, мгновенно осознав, что данное действие было лишним — голова пошла кругом.       — Она у-уехала, — вероятно, это алкоголь развязал Хюнину язык, раз тот не смог остановиться. — Нашла себе в Штатах кого-то побогаче и постарее, вернула кл-ключи от квартиры. Я на прощание и выпалил, что в погоне за деньгами всё, что будет мелькать перед ней — не инициативы и беззаботная жизнь, а яйца старика и его обвисший и дряхлый член, а она ра-раазозлилась, впаяла мне оплеуху и ушла, сказав, что уж лучше дряхлый, чем мой ма-маленький.       Вероятно, из-за алкоголя в крови Субин не смог сдержать серьёзное выражение лица, как бы не старался, и прыснул со смеху. Чхве разлился непрекращающимся хохотом, отдав ситуацию на растерзание подсознанию. Стоило только ему представить это — всё становилось более абсурдным. И не останавливался субинов смех до того момента, пока не свело спазмом живот, на глазах не выступили слёзы и лёгкие не сдавило от недостатка кислорода, заставив его всё же замолчать.       — И что, правда маленький? — алкоголь его заставил это сказать, спустив ещё один смешок. При любых других обстоятельствах Чхве бы не интересовал размер члена друга, или же промытый спиртом мозг удалось в этом так легко и быстро убедить — не важно.       — Нет! — заметался Хюнин, чьи щёки залились краской. Или было это из-за алкоголя?       — Нет, серьёзно что ли маленький? — не унимался Чхве и снова разошёлся в смехе — по мнению пьяного Субина, это было весело.       — Пре-рекрати, — заскулил Кай.       — Хорошо, господин-у-меня-маленький-член.       — Да пошёл ты! — одарив Чхве порицательным взглядом, Хюнин, не то от смущения, не то от досады пнул Субина ногой под столом и выпил ещё, а Чхве в ответ спустил с губ ещё один пьяный смешок.       Ещё никогда, по мнению Субина, с Каем не было так весело. И дело было не в алкоголе — хотя и в нём тоже — или прерванном субиновом уединении, а, по мнению Чхве, всему виной была атмосфера. Субину было в край забавно с реакции лучшего друга, и было бы правильно утешить Хюнина, пожалеть его и сказать, что она его не стоила, но как же он мог удержаться, когда алкоголь уже знатно ударил по голове и развязал ему язык. Небольшое уточнение — никак.       И пока охмелевший мозг Чхве не решил ляпнуть что-то ещё, в непойми какой раз насмехаясь над шатким хюниновым положением, Кай, то ли приобретя более отрезвевший вид, то ли попросту не такой унылый, бросил в сторону Субина выжидающий взгляд и несильно пнул ногой ножку его стула.       — Что?       — Приходи завтра вечером в бар, — внезапно промямлил он.       — Это ещё зачем? — сведя брови, Субин выглядел смешно. В пьяном состоянии ему никак не удавалось принять серьёзный вид.       — Просто т-а-ак, — сглотнув, Хюнин обвёл взглядом уже вторую пустую бутылку. И мгновенно: — Хочу надраться до полусмерти.       — Не-а, — отмахнулся Чхве и, подобно тому, как делал ранее, рассёк запястьем воздух в подтверждение собственных слов, — не пойду. У меня планы были, — из груди Субина вырвался неожиданный «ик», отчего тот, расплывшись в виноватой улыбке, прикрыл рот рукой.       — Не было, — замотал головой Кай, а после мгновенно за неё схватился, растрепав волосы и через смешок добавил: — Голова кружится.       — А вот и были, — и несмотря на то, что с уст Субина слетала очевидная ложь, его опьянённая голова была уверена в том, что переубедить лучшего друга — его единственная цель. — У меня свидание, — без разбору ляпнул он.       — Врёшь? — Хюнин изогнул бровь.       — Да, — не потребовалось много времени, чтобы Субин трепыхнулся и затараторил: — В смысле, нет, — во взгляде напротив него не было ни грама веры в сказанное — лишь осознание того, что Субин попался. — Чёрт! — сдался Чхве. То ли он был изрядно пьян, что разучился лгать, то ли на той же почве Кай стал крайне проницательным, знать Субину, определённо, не хотелось.       — Ре-решено. Завтра ты по-о-олностью в моём распоряжении, — друг одарил Субина не то ехидной, не то довольной улыбкой — быть точнее, чем-то на её пьяном подобие.       И было уже Чхве пожалел о решении своего проспиртованного мозга сдаться и честно сознаться в своей не совсем очевидной лжи, как Хюнин в который раз — а правда, в который? — наполнил стаканы, облокотившись на столешницу, и пробубнил себе под нос:       — Тем более нам и р-развлечение будет обеспечено. Какой-то паренёк сегодня… — взявшись за голову, Кай свёл брови в недоумении и надул губы. — Как же его звали-то? Бо… Бом… Точно! Бомгю, — парень вскинул указательный палец вверх, словно не откопал в своём пьяном сознании имя, а пришёл к идее по спасению мира, — оставил брошюру группы, в которой состоит. А я и п-подумал, что уже давно в баре тихо было, вот и согласился.       Глаза Чхве мгновенно расширились и самому Субину показалось полнейшим чудом и везением, что фразу он всё ж дослушал до конца, прежде чем его голова начала обрабатывать хюниновы слова.       «И опять этот Бомгю, — Субин мысленно скривился, стоило только вспомнить надоедливого соседского бывшего, чьи стоны ему приходилось постоянно слушать, а после мгновенно осознал: — Но и Ёнджун там будет. Да это же чёртово везение!».       После хюниновых слов не только идея посетить бар Кая и снова повторить пьянку звучала хорошо — предложи только Субину что угодно, дав только малый намёк на то, что там будет несносный сосед, который — в какой раз? — его не заметит, но даст столько почвы для фантазий, Чхве не только согласится, да ещё и побежит, веляя хвостиком.       — Хорошо, — неумело скрыв пойми только откуда взявшееся в голосе волнение в попытке прочистить горло, Чхве отвёл взгляд.       — Правда? — и снова лучший друг принял вид той самой собачонки, заставив думать Субина о том, а не погонится ли он за бутылкой, как за палкой, если он кинет её в другой угол. Чем только была занята его охмелённая голова знать лучше не стоило.       — Исключительно из-за того, что тебе нужна компания залить душевные раны и кто-то, кто отговорит тебя от глупостей, — очевидная ложь, но как Хюнину об этом знать? Верно — никак.       — Не ма-маленький я.       — Конечно. И это не ты творишь по пьяни, что только в голову взбредёт, — Субин прикрыл рот рукой, когда ещё один пьяный смешок был готов сорваться с его губ. Чего только стоило их распитие в честь субинового дня рождения, когда Хюнин едва ли не залез на шест, желая не то удивить лучшего друга, не то убить непрекращающимся смехом. — Это исключительно в целях сохранить бар, — с уже более серьёзным — да чёрта с два! — видом, добавил он.       — Су-субин, ты тот ещё сукин сын, ты знаешь? — ещё один глоток алкоголя направился в организм Кая, а вместе с тем испарилась и его наигранная обида в голосе.       — Как бы мне не знать, — усмехнулся Чхве.       И если бы не то, что надраться ему не составляло большого труда, чего не сказать о Хюнине, возможно, — только возможно! — Субин бы не уставился настолько пристально на лучшего друга в ответ, который с той самой какой-то своей странной улыбкой, прожигал его взглядом. Был бы Чхве настоящим идиотом, не пойми, что в охмелённой голове Кая уже завертелись шестерёнки, медленно перегоняя алкогольный шлейф не только в его светлую голову, но и в мысли — а это, как показывал опыт, ничегошеньки хорошего не значило.       — Ты что такое задумал? — чуть подавшись вперёд, Субин пожелал мгновенно отстраниться. Уровень алкогольного амбре превышал норму.       — Споить те-тебя, чтобы у-утром ты пожалел о том, что я твой друг.