Принцесса грубиянка

      Субину принимать факт того, что слова лучшего друга оказались правдой, совершенно не хотелось, а вот бранить, когда он очнулся не в своих штанах, без кофты, да ещё и с разрисованным маркером торсом — звучало неплохо. Что ещё, по мнению Чхве, звучало хорошо — поквитаться с Хюнином за всё содеянное, да сделать это так, чтобы Кай не только забыл слово «выпивка», но не вспомнил бы и о собственном имени. И если бы только не сильнейшее похмелье, — так вот о чём говорил Хюнин — он бы мгновенно разобрался с ним.       Чхве был готов убить Кая, и первой причиной тому было то, что тот утащил его штаны, натянув на Субина его до чёртиков неудобные джинсы, которые не только теснили его каждое движение, так ещё и больно врезались в кожу в тех местах, о которых владельцу вещи и знать бы не захотелось.       Вторым поводом послужила его идиотская игра, правила которой остались исключительно в его пьяном мозгу, что утром даже её сути Субин вспомнить не смог. И Кай, вероятно, оказавшись проворнее и чуточку быстрее, пойми только когда успевший ретироваться с места преступления, оставил на субиновом лбу клеящуюся бумажку для заметок, на которой любезно написал «пьяница», а время встречи в баре — маркером на его груди. Субину стоило подумать, что Хюнин был достаточно пьян, чтобы перепутать что куда писать, как в голову закралась сумбурная мысль, что это оказалось не случайной ошибкой проспиртованного мозга, а ничем иным, как хорошо спланированной шалостью.       И были бы размеры катастрофы меньше, не взял бы друг перманентный маркер, свести который Чхве стоило нескольких часов использования методов, поражающих своим безумством и десяток матерных слов, чтобы в итоге получить всё такие же достаточно чёткие цифры и, не менее бросающийся в глаза, рисунок небольшого пениса всё там же, на его правой груди, а рядом с соском надпись — «господин-у-меня-не-маленький-член». Хотя Чхве и пришлось признать, что шутка вышла стоящая, а месть Кая за субиновы издёвки — беспощадной, это не меняло факта того, что Субин был вне себя от злости.       И клялся всем богам Субин: если бы этот нарисованный позор оказался на любой другой его чести тела, да ещё и так, что одеждой это было бы не скрыть — дни лучшего друга были не то что сочтены, он бы мгновенно обрушил всю силу своего гнева на хюнинову голову.       К счастью Кая, Чхве был настолько пьян, что большей части продолжения вечера он не помнил, а если и не забыл — то вспоминать не хотел.       Тем снежным вечером Субином двигало желание залечить душевный раны друга и немного — совсем чуть-чуть — отомстить за его проказы. И так он сказал себе, когда отчётливо понимал, что цель его визита состоит не только в дружеской помощи — главным её составляющим стал Чхве Ёнджун, всё никак не выходящий из головы. И как бы Чхве не врал себе, первой причиной, по которой он появился в назначенное время в баре, владельцем которого был Хюнин, — именно Чхве Ёнджун и субиново желание снова увидеть с ног до головы сексуального соседа, ради того, чтобы вновь почувствовать, как от неосторожного взгляда барабанщика в его сторону ткань штанов Субина натянется в паху, и он снова словит себя на мысли, что вот-вот кончит в штаны.       К тому же, не думал Чхве, что подобный момент произойдёт так скоро после его прибытия, и предмет своей ненависти своего обожания, он встретит в дверях хюнинового бара ровно в десять, когда заходя, Ёнджун едва не обронил небольшую украшенную ёлку, — обязательный атрибут дружеского бара в новогодний канун — и покрыл матом того, чьей же идиотской идеей было поставить её именно в этом месте. А в следующих миг он врезался и в самого Субина, стоящего у барной стойки, но уже направляющегося в кладовку на поиски прохвоста-друга, дав Чхве прекраснейшую возможность вдохнуть ёнджунов одеколон, от которого, словно сильнейшего дурмана, у него пошла кругом голова.       — Прочь с дороги, — угрюмо промолвил Ёнджун, а Субин оторопел. Кажется, впервые он был так близко.       Проглотив любые слова, которые только вертелись в его голове, Чхве сделал шаг в сторону, повинуясь, в то время как барабанщик, самодовольно фыркнув, струсил с головы упавший ещё на улице на волосы снег таким — о черти! — соблазнительным движением, и прошёл вперёд, не то специально, не то ненарочно задев Субина плечом.       А Чхве понадобилась ещё добрая пара минут, дабы, облокотившись на твёрдую деревянную поверхность, прийти в себя, мысленно браня такую очевидную реакцию организма. И стоило Субину хоть на миг начинать считать, что тот, воображаемый Ёнджун, овладевающий каждой клеткой его мозга, был хорош собой, как видя невыносимого соседа воочию, Чхве мгновенно терял дар речи и молил всех существующих богов, дабы хоть когда-нибудь у него всё же выдался шанс хорошенько оттрахать барабанщика и услышать, как тот будет стонать в экстазе его имя.       Субин трепыхнулся, как почувствовал руку на своём плече, и мгновенно подпрыгнул на месте, мигом повернув голову, но не встретившись ни с чем неожиданным — по правое плечо стоял Хюнин. Важное уточнение — трезвый Хюнин.       — А я уж думал, ты опоздаешь, — сказал бы Чхве, что он и не надеялся уже услышать нормальный и внятный говор друга, отчего укол удивления был настолько осязаем. — Мы вчера знатно перебрали, а потом…       — Тебе лучше молчать об этом, — сквозь зубы прошипел Субин, не дав другу закончить фразу. Отчего он вдруг был смущён?       Хюнин наклонился чуть ближе к нему и, слегка обжигая дыханием кожу, как-то игриво промолвил ему на ухо:       — Удалось смыть «господина-у-меня-большой-член»?       «Вот подлец, так он нарочно!» — и хотелось бы Субину припомнить Каю, откуда же взялась ссадина у него на щеке и, прикрытая волосами, шишка на лбу, как Чхве мгновенно прикусил себе язык.       — Смейся дальше, — отмахнулся Чхве, непроизвольно поправив свой гольф, закрывающий всё до самой шеи.       — Не переживай ты, — в дружеском жесте Кай похлопал Субина по плечу, зайдя за барную стойку.       — Тебе уже лучше, как вижу, — вспомнив, насколько помятым к нему ввалился Хюнин, Субин не смог найти в нём хоть что-то схожее с тем Каем, который стоял перед ним.       — Это не отменяет того, что у нас назначен второй раунд, — сверкнув глазами и вскинув бровями, друг одарил Субина ухмылкой, пойми только что означающей. — Тем более, что скоро и музыка будет.       — Это не значит, что я буду надираться с тобой так, как вчера, — пробубнил в ответ Чхве, чуть тише добавив: — Рад, что тебе легче.       — А я своих планов не менял, — проигнорировав последние слова Субина, но, определённо услышав их, Кай игриво улыбнулся.       — Именно поэтому тебе нужна трезвая нянька. Хотя и немного выпившая тоже подойдёт.       Подхватив настроение друга, Чхве рассмеялся, а когда Хюнин в ответ сказал «да не маленький я, и нянька мне не нужна», он ещё больше залился смехом, так и не сдержавшись и напомнив о том состоянии друга, в котором он застал его, когда Субин сам был ещё трезв.       — Дай ключи от кладовки, — протянул руку Чхве, получив от Кая вопросительный взгляд, — принесу твои любимые шоты. Или мы новогоднюю традицию меняем? — усмехнулся он. От взгляда Субина не ускользнуло то, что бар был полностью украшен, да и трудно было бы не заметить тихо позвякивающие оленьи рога у официантов.       — Я бы не шёл туда.       — Это ещё с чего бы?       — Видишь ли, — выдержав паузу, Кай преклонился через барную стойку, — наши гости, группа музыкантов, о которых я говорил, попросили помещение для гримёрки. Пришлось пожертвовать кладовкой — единственным ближайшим местом к во-о-он той сцене, которую я сам пару часов назад сделал.       Взгляд Субина проследил за пальцем друга и наткнулся на слабое подобие сцены — место у одной из стен, расчищенное от столов, стульев и любой мешающей мебели, вместо которой уже была установлена барабанная установка, несколько средних динамиков и микрофон, где по стене свисала алая ткань, не только закрывая лестницу, ведущую к двери в просторную кладовку, но и добавляя какого-то особого антуража.       — Как бы то ни было, — перед Чхве появился стакан с тёмного цвета жидкостью на дне, — в новогодний канун мало кто сюда захаживает, поэтому считай сегодняшний вечер нашим мальчишником и похоронами моих прошлых отношений — всё в одном флаконе.       Не мог Субин понять, была ли та нотка веселья в голосе друга скрываемыми настоящими чувствами отчаяния и обиды. Как бы то ни было, Чхве был уверен, что алкоголь снова развяжет ему язык и тогда всё встанет на свои места, если только Субин будет в состоянии собирать этот замысловатый пазл в своей голове.       — Мой план спиться до полусмерти начнёт осуществляться… — Хюнин бросил взгляд на часы за своей спиной, а после, как-то через чур торжественно продолжил: — сейчас. А ты тоже пей. Нам не нужно выделяться на фоне остальных, — усмехнулся лучший друг. — Никто же не должен подумать, что этот жалкий пьянчуга — владелец заведения, — Кай сверкнул глазами и быстро опрокинул один шот с жидкостью, разглядеть которую Субину не удалось.       — И всё же тебе нужна нянька, — прошептал себе под нос Чхве, прежде чем сделать небольшой глоток. Виски был неплох.       И когда же Хюнин пил шот за шотом, словно его вновь накрыла мучающая и невыносимая жажда и только алкоголь мог её остановить, — и Субину стало кристально ясно, что вовсе не в жажде было дело, и только алкоголем лучший друг пытался окончательно заглушить противоречивые эмоции — сам Чхве старался держать навязчивой мыслью о том, что надраться — не его приоритетная задача, ведь всё же не только из-за друга он пришёл.       Сбившись со счёта, Чхве не был уверен, выпил ли Кай тринадцатый или пятнадцатый шот, но осознал, что тот был уже достаточно пьян лишь только тогда, когда он едва внятно промолвил «давай подожжём один» и — о боги! — только каким-то чудом бар Хюнина остался стоять целым и невредимым, а сам горе-владелец, обошёлся без травм, произведя только впечатление на не менее пьяных посетителей. И казалось Субину, что на всё заведение только он — единственный, кто всё ещё оставался в вполне трезвом уме, хоть и совсем немного поддался алкогольному опьянению, но лишь так, чтобы уровень его веселья не поднимался выше мнимой отметки «компромат на пьяную задницу друга».       Его мысли о собственной трезвости были развеяны крайне быстро, как только за установку села знакомая фигура, — да это же никто иной, как до невозможности возбуждающий Ёнджун — а у микрофона появился раздражающий Субина ёнджунов бывший — Бомгю.       — А вот и представление, — рядом оказался Хюнин и рассмеялся собственным мыслям Субину на ухо. — Идём поближе, — и снова с видом довольной собачонки, Кай ухватился за запястье Чхве, потянув его едва ли не к самому краю импровизированной сцены.       Субин отдал Хюнину должное: каковы были шансы того, что он сможет видеть Ёнджуна снова как никогда близко? Чёртов джекпот, дабы субинова фантазия насытилась, а его член — возбудился, да так, что прикоснуться к себе ему хотелось здесь и сейчас, наплевав на все принципы морали, дабы только барабанщик увидел его и заметил, чтобы, сделав выводы о положении вещей, по окончанию отыметь его прямиком за барной стойкой, заставив сперва прятаться под ней и доставлять удовольствие, отсасывая Ёнджуну, которому придётся провожать каждого до последнего гостя с поддельной улыбкой и не выдавать, что будет готов вот-вот кончить от ласк субинового языка.       И вновь фантазии взяли над Чхве верх настолько, что Субин сперва не заметил как и куда испарился Хюнин, а после и то, что у микрофона был уже и сам Ёнджун, с рычанием певший что-то о сгоревших чувствах, качавший головой в такт второму бас-гитаристу, когда Бомгю оказался за барабанами.       Субин сделал ещё глоток крепкого напитка, почувствовав, как уже начала кружиться его голова, и осмотрелся вокруг. Те немногочисленные посетители были достаточно пьяны, чтобы растерять свой интерес к выступлению за пару глотков алкоголя, а выступающих будто бы это и не волновало.       И только Субин наблюдал за Ёнджуном. Чхве замечал каждую эмоцию на лице барабанщика, следил за каждым движением и улавливал всё ещё такой отчётливый аромат его одеколона. Он приковал свой взгляд к Ёнджуну снова и снова томно рассматривая его, словно он был готов его вот-вот раздеть своим пристальным взглядом. Да и не отказался он на самом деле стянуть с барабанщика его кожаную куртку, сдёрнуть бижутерные цепи с его шеи и протянуть через голову его футболку, был бы только шанс провернуть это.       Ёнджун бросил пять неоднозначных взглядов в сторону Бомгю — столько насчитал Чхве за прошедшие две минуты. В чём же крылась причина — вот что поистине было интересно слегка одурманенной алкоголем субиновой голове. И стоило только закрасться в его подсознание мысль о том, что — ну наконец-то! — Ёнджун как следует разошёлся с бас-гитаристом и тот больше никогда не появится под окнами его квартиры, а что ещё лучше — в ёнджуновой постели, стоная так громко, что через открытую форточку будет слышно настолько хорошо, что Субин подумает, что он находится не в своей квартире, а стоит прямиком за дверью в спальню соседа, как на лице Бомгю Субин заметил лукавую ухмылку и неоднозначные искры в глазах. А опустив свой взгляд чуть вниз, Субин оторопел.       О, боги, скажите хоть кто-нибудь, что Чхве из-за алкоголя всё это померещилось и на самом деле не видел стояк Ёнджуна. Стояк, мать его, непоколебимого и невыносимого Ёнджуна!       Субин не смог бы никогда поверить, если бы только не стал свидетелем, что Чхве Ёнджун выступал — о, Мерлин всемогущий! — не только до предела возбуждённым, так ещё и с нескрываемым стояком. Но вот перед его взглядом снова мелькнула фигура барабанщика, и он вновь заметил, что ткань ёнджуновых штанов оттопырилась и, вероятно, несоизмеримо давила на возбуждённую плоть.       Если этот день не был святым — как бы по-другому Субину его назвать?       И Субину стоило быть полнейшим идиотом, дабы не понять кто же именно был причиной такой реакции барабанщика, а также не разобрать тот блеск в глазах Бомгю. Чхве был уверен: у них осталось нерешённое дело, и факт тому был на лицо — вернее, на член.       Факт того, что Ёнджун был возбуждён и причиной тому послужил бас-гитарист, который будто бы вовсе и не являлся ему бывшим, заставлял что-то внутри Чхве забурлить и заставить его сделать большие глотки из сосуда в его руке, — и когда только кто-то подменил его стакан с виски на шот с джином? — решив, что даже если ранее напиться в стельку снова в его планы не входило, то настало самое время сделать это.       Через полчаса или семь шотов Субин не был пьян в стельку — достижение. Чхве был уже достаточно малость навеселе, когда группа Ёнджуна заканчивала выступление, и не отдавал он отчёта в своих действиях, в миг, когда, заприметив барабанщика рядом, достал из кармана купюру в десять тысяч вон, и аккуратным движением тонкими пальцами просунул край той в ёнджуновы штаны, которые любезно открыла — негодяйка какая! — подскочившая футболка.       — Ты головой ударился? — мгновенно остановив руку Субина, Ёнджун вывернул его запястье, больно сжимая то.       — Это… — а правда, что это было? Что он намеривался с помощью этого сделать? — Чаевые за вы-выступление, — с губ слова сорвались быстрее, чем он успел сообразить, что же именно он сказал. Какой только хмельной чёрт заставил его произнести именно это?       — Я тебе не стриптизёр и не проститутка, чтобы ты мне деньги в штаны совал, — да Ёнджун просто кипел от злости. А Субин — клялся он: ненарочно — вновь опустил взгляд на ёнджунов стояк. — Чокнутый ублюдок, — выплюнул барабанщик, откинув руку Субина и развернувшись, а после быстрым шагом он ушёл прочь — подальше от пьяного Чхве.       По меньшей мере, Субину хотелось провалиться сквозь землю, ещё лучше — застрелиться. И никогда бы он не подумал, что будет вести себя так отвратно, и никогда бы Субин не хотел настолько облажаться перед Ёнджуном, от которого у Чхве голова шла кругом.       Субин обмяк и подкосившиеся ноги повалили его на мягкое кресло. Что только подумал о нём несносный сосед — Чхве надеялся об этом никогда не знать. Не хотел Субин, чтобы их первый разговор был таким.       Мысленно влепив себе оплеуху за подобное поведение, Чхве заглотнул шот чего-то, вкус чего он уже и не разбирал. А после в голове промелькнула ещё одна, на этот раз уже более здравая, мысль: он должен принести свои извинения.       Субин, слегка пошатываясь, брёл вниз по лестнице, только немыслимым чудом не повторив участи лучшего друга в его квартире — облюбовывать ближайшую дверь или ступень звучало, по меньшей мере, хреново.       Опьянённый спиртным, Чхве был уверен, что найдёт Ёнджуна в кладовке, ведь другого места попросту не нашлось бы. Ему хотелось извиниться — вероятно, увидеть его снова — джекпот.       — Было забавно смотреть? — из-за приоткрытой двери до ушей Субина донёсся голос Ёнджуна и, пока он не успел ничего сказать, подумав, что вопрос был адресован никому иному, как ему, Чхве услышал голос Бомгю.       — Смотреть на что? — словно он на самом деле не видел эрекцию Чхве, молвил парень.       Субин спустился с последней ступени и, аккуратно прислонившись к холодной стене, заглянул в приоткрытую дверь. Пока он сам прятался в полумраке коридора, в слабо освещённой кладовке Чхве не потребовалось много усилий, чтобы взглядом найти Ёндужна и распознать в стоящем рядом Бомгю, оставшихся наедине. Субин не мог видеть их отчётливо. Обзор закрывала дверь, а стоило ему только хоть немного тронуть ту, он был бы раскрыт. И даже в таком неудобном положении, подпитанная алкоголем мысль продолжить подсматривать казалась ему заманчивой.       — На то, как я был готов нагнуть тебя на глазах у всех, — серьёзным и тихим голосом продолжал Ёнджун, словно забыв, каким злым он был ранее с Субином. — Меня выводит из себя, когда ты ведёшь себя так.       — Как так? — продолжал играть невинного Бомгю, приняв расслабленную позу.       — Флиртуешь с другими, предлагаешь встречи. Бьюсь о заклад, при первой же возможности, предложил бы трахнуть себя.       «Какой жуткий собственник и грубиян», — вывод Субина подоспел быстро, так же, как и мысль о том, что такой Ёнджун возбуждал сильнее того, какого он представлял.       — Да ты самая настоящая шлюшка, Бомгю, — Чхве видел, как Ёнджун усмехнулся, а в следующую секунду вжал бас-гитариста в стену. — У шлюх, знаешь ли, есть своё место.       Как только унизительные и грязные слова слетели с ёнджуновых уст, тот, потянув Бомгю за галстук, припал к его губам. Гитарист выпустил из губ влажный стон, стоило только барабанщику сильнее вжать его в стену и пройтись языком по влажной губе. Не знал Субин, дорисовывало ли его охмелённое сознание что-то, либо же обзор у него оказался не таким уж плохим, и был ли правда Ёнджун настолько властным, а Бомгю — податливым, но уверен был в одном: его член был готов взорваться, а тепло внизу живота становилось невыносимым до того, что из головы мгновенно вылетела любая мысль о первоначальной его цели.       — Ты не можешь вот так дразнить меня и думать, что я спущу тебе это с рук, — отстранившись, сказал Ёнджун и припал к шее. Субину обзор был частично закрыт головой несносного соседа, но по ёнджуновым движениям он предположил, что целью действий Чхве было добраться до Адамового яблока гитариста — все его уязвимые места барабанщик знал наизусть.       — Сюда же могут зайти, — промычал Бомгю, и простонал, стоило только Чхве легко укусить того за мочку уха.       — Ты же знаешь, что делать. Тебе просто стоит быть потише, если ты не хочешь, чтобы другие узнали какая же ты шлюха на самом деле, — Субин видел, как Ёнджун скользнул одной рукой по штанам бас-гитариста, на что тот сделал глубокий вдох и, стараясь сдерживать стон в груди, прикусил нижнюю губу. — Ты кажешься более чувствительным сегодня, — усмехнулся он.       Субин видел руку Ёнджуна, которой он медленно водил по члену бывшего через штаны, а иногда резко сжимал возбуждённую плоть, дразнясь, когда сам Бомгю был на пределе собственных возможностей, дабы не застонать во весь голос и не замолить о пощаде.       Чхве чувствовал, как и его член отозвался на увиденное. Он мгновенно протрезвел и в тот же момент опьянел вновь. И дело было далеко не в алкоголе, а в возбуждении, вскружившем голову. И хотел бы Субин уйти, сказав, что подглядывать вот так, в открытую, когда его в любой момент могли поймать с поличным, — самое постыдное, что он когда-либо делал за всё то время, пока становился свидетелем секса Ёнджуна с бывшим, он, одурманенный желанием, так и не смог сделать и шагу с места, чувствуя, как возбуждённый член жаждал прикосновения.       Субин ослабил пряжку ремня, как только ткань штанов стала невыносимо больно давить на эрегированную плоть. И Чхве облокотился на стену за его спиной, а вместе с тем и мысли о неправильности его действий мгновенно исчезли.       — Пожалуйста, — Бомгю глотал слоги. Он не мог ровно дышать, — Прошу. Нам стоит остановиться, пока сюда никто не зашёл, — скулил он.       — Для того, кто хочет остановиться, сейчас ты выглядишь слишком постыдно, — Субину удалось разобрать слова, которые прошептал Ёнджун.       — Пожалуйста, — продолжал Бомгю и был уже на грани, а Ёнджун, ухмыляясь, — Субин был уверен, что это так! — продолжал забавляться с членом бас-гитариста, вероятно, зная, насколько невыносимо, вопреки собственным словам, тому хотелось избавиться от мешающей ткани штанов и почувствовать его тёплую руку прямиком на плоти.       Субин избавился от мешающих штанов — в отличии от стонущего Бомгю, он мог это сделать — и рукой коснулся члена. Розоватая головка жаждала прикосновения и Чхве не нашёл причин для отказа такому порыву, сперва растерев выступившую каплю по всей длине, а после, точно следя за ёнджуновыми движениями, взял с ним один темп. Субин медленно водил рукой вверх-вниз, и пришлось прикусить нижнюю губу, как только он сжал головку — точно также, как поступил в этот миг Ёнджун, забавляясь с бывшим.       Веки Чхве опустились и Субин был готов поклясться, что на мгновение ему показалось, что в миг он оказался вместо раздражающего Бомгю и это рука Ёнджуна оказалась на его возбуждённой плоти, приближая его до сладкого оргазма. Закрыв глаза, Субин упустил темп барабанщика, и рука начала двигаться быстрее, темп наращивался с каждым услышанным приглушённым стоном гитариста, на чьём месте он уже представил себя, и Чхве был готов дойти до кульминации в любую секунду.       А потом в голову пробрался голос барабанщика и Чхве остановился.       — Не сейчас, — голос Ёнджуна набатом разнёсся в голове Субина, словно он сказал это не скулящему бывшему, а именно ему. — Ты же не думал, что я отпущу тебя так просто?       Бомгю не смог сказать Ёнджуну ничего в ответ, промямлив что-то невнятное — вряд ли Субин, который сам был готов дойти до пика смог бы это разобрать — и вновь заскулил, как только барабанщик убрал руку с его штанов, продолжив:       — Ты стал причиной этого, — ранее Ёнджун игнорировал собственное возбуждение и такой очевидный стояк, сосредоточившись исключительно на Бомгю, который — вот подлец! — никак не хотел брать на себя ответственность, за что и должен был поплатиться. — Поэтому, Гю, дорогой.       Ласка в голосе барабанщика удивила Субина, заставив прикрыть рот свободной рукой, дабы приглушить рвущийся на волю стон. А в следующее мгновение Чхве увидел, как грубо схватившись за бёдра барабанщика, он развернул его лицом к той самой стене, в которую тот ранее был вжат.       — Стой смирно и стони так громко, как только можешь, пока я буду беспощадно трахать тебя, как последнюю шлюху, — надменно, уже не скрывая того, насколько же сильно он хотел Бомгю, закончил Ёнджун.       Субин наблюдал за тем, как бас-гитарист — возможно, это было непроизвольно — оттопырил задницу навстречу ёнджуновому члену, а тот, спустив с губ самодовольный смешок, с громким шлепком ударил его. А после, прошептав Бомгю на ухо непойми что и поглаживая задницу гитариста, которая — Чхве был уверен — всё ещё болела, скрылся из обозримого Субином вида.       Не заставил Ёнджун себя долго ждать, появившись буквально через мгновение с непрозрачной баночкой в руке. Чхве был уверен: барабанщик не удосужился разогреть смазку, прежде чем, стянув с умирающего от возбуждения Бомгю штаны вместе с нижним бельём, дотронуться до его ануса, грубо и нетерпеливо входя одним пальцем.       Бас-гитарист застонал и Субин был готов простонать вместе с ним, как только почувствовал, что совсем немного — и он доведёт себя до оргазма. И как бы не была сладка мысль кончить вместе с несносно развратным Ёнджуном, Чхве был уверен, что не сможет дождаться этого момента.       — Ты не хочешь, чтобы я останавливался, — барабанщик не спрашивал — утверждал, окутывая своим властным и низким голосом каждую клетку субинового мозга.       Бомгю не смог возразить — простонал в ответ на действия бывшего парня, когда тот вставил ещё один палец, в скором темпе растягивая его. А Субин не мог не смотреть. Взглядом прожигал то стояк Ёнджуна, то порочную картину, участником которой тот был. И спустись хоть кто-то вниз по лестнице, Чхве бы потерялся и был бы готов захлебнуться собственным смущением, ведь как он мог быть столь бесстыдным и не только подглядывать, так ещё и мастурбировать вместе с тем.       К его счастью и удаче, Бомгю и Ёнджун остались наедине, — вернее, так они лишь думали — а Кай, ранее потерявшийся из виду, так и не появился в обозримой округе, отчего Субин смог послать мысль быть застуканным куда подальше и снова отдаться утехам, сжимая головку возбуждённого члена сильнее, нежели прежде и интенсивнее водя рукой по всей длине.       Вновь шлёпнув Бомгю по заднице, Чхве вынул пальцы из его прохода. А после налил смазку себе на руку, обильно смазав свой — о боги, какой восхитительный! — член, и оттянув волосы Бомгю на затылке, наслаждаясь прекрасным звуком, вырвавшимся из горла, резко вошёл, заставив бывшего вскрикнуть и заскулить от нетерпения, когда тот сгорал от желания, как бы того не отрицал.       — И всё же, — прорычал Ёнджун, медленно двигаясь, — ты самая настоящая шлюшка, Бомгю, — с нескрываемым в голосе удовольствием, произнёс, тихо рыча от наслаждения.       «Грубиян», — по какой-то причине эта мысль показалась Субину приторно сладкой и до чёртиков сексуальной.       Субин больше не мог терпеть. Тело пробило дрожью до самых пальцев ног и — Чхве был готов поклясться — ему казалось, что он вот-вот потеряет равновесие и упадёт, упиваясь наслаждением, прежде чем отключится в таком компрометирующем положении, пока кто-то из тех двоих, что резвились в кладовке, не найдёт его. И показался бы ему такой исход событий страшным сном, если бы только возбуждение не вскружило голову до той степени, что он едва был способен думать о чём-то, кроме собственного пульсирующего члена, сексуального голоса Чхве Ёнджуна и его тихих стонов наслаждения от секса с бывшим.       Тепло разлилось субиновым телом и он, шумно выдохнув и приглушённо зашипев, вжался в стену, когда эрегированная плоть в его руке запульсировала снова. Чхве, не удержав в груди стона, простонал, немного заглушив звук, прикрыв рот чистой рукой.       Сквозь пальцы просочились светлые бусины его спермы. Она каплями стекала с его рук и, не задерживаясь надолго в его руке, падала либо на его штаны, либо прямиком на пол под его ногами.       — Не смей кончать. Не смей, блять, кончать! — сквозь туман в своей голове, Субин услышал слова Ёнджуна адресованные Бомгю, который стонал всё громче и громче, стоило барабанщику начать сильнее толкаться и ускорять темп руки, которая пойми только когда оказалась на члене бас-гитариста, доводя того до кульминации.       А Бомгю не послушался, заскулил и обильно кончил, запачкав не только руку бывшего парня, но и стену, в которую был вжат, отчего — вероятно, за неповиновение — получил ещё несколько сильных шлепков, от которых у него остались красные следы. Субин видел, как Ёнджун, прорычав, достал свой член и, снова развернув Бомгю крепкой хваткой, бросил его на колени перед собой. Он прорычал от негодования и возбуждения, накрывавшего с головой. Не дожидаясь пока дезориентированный гитарист успеет хоть что-то понять, надавил на его челюсти, открывая рот того, и нетерпеливо просунул меж губ свой член, простонав, как только почувствовал влажный и тёплый язык на нём.       — Стоит перестать скрывать, что тебе нравится, когда тебя берут жестко, — Ёнджун всё быстрее вдалбливался в глотку Бомгю, когда тот мычал что-то невнятное в ответ и едва не задыхался.       И тогда Субин почувствовал, что его член опять затвердел. Чхве видел, как, запрокинув голову в удовольствии, Ёнджун чуть сбавил темп, испытывая глотку Бомгю менее интенсивно, и с протяжным стоном, достигши долгожданного оргазма, кончил, склонив голову в сторону двери.       Субин испугался и сделал шаг во тьму за дверь, наспех натянув штаны, желая, чтобы несносный Чхве поскорее отвернулся, и только чудом его не заметил, а потом пучок слабого света лёг на ступени и на лестнице появился Хюнин.       — Суби-и-и-н! Чхве Субин, сукин ты сын, где ты пропал? — в голосе не было ничего трезвого. Он был снова пьян, как и обещал, до полусмерти. — Ты в кладовке? — заприметив включённый свет, но не замечая всё ещё стоящего в полутьме Чхве, Кай остановился в десяти сантиметрах от него, а сам Субин и вдоха сделать не смог. И ляпни только пьяный друг хоть ещё что-то, если бы увидел его, ничего, как быть раскрытым, ему не сулило.       Хюнин рывком отворил дверь, не особо-то задумываясь хоть о чём-то, и вошёл внутрь, пока Субину захотелось провалиться под землю.       Подумал Чхве, что тот от увиденной картины юный Кай, стыдливо прикрыв глаза ладошкой, выскочит из помещения, рассыпаясь в невнятных изменениях, но удивился, когда ничего подобного не произошло. И было хотел Чхве рывком оттащить Хюнина за шкирку, как тот, напевая себе что-то под нос, прошёл дальше по помещению и звякнул стеклянными бутылками, когда вытаскивал те с многочисленных полок.       «Спрятались», — подумал он, облегчённо выдохнув.