Принцесса грубиянка

      Спать на барном стуле до жути не удобно — к такому выводу пришёл утром Субин, едва чувствуя ног. Хотя Чхве и был не согласен с собственным телом и пожелал, дабы вместо он не чувствовал разрывающейся на кусочки головы — прямое следствие бурной ночи. Ещё одно, чего хотел Субин, — вычеркнуть из памяти свой позор перед Ёнджуном, но не забывать того, что же именно он увидел в кладовке. Это было ценным воспоминанием, по его мнению.       И поклялся бы он всем существующим богам, никогда в жизни больше не соглашаться на предложения лучшего друга выпить, откровенно бы солгал самому себе, зная, что, научившись у Хюнина, побежит вместе с ним, хвостиком виляя, да ещё и вприпрыжку.       Когда Субин наутро покинул бар, звякнув колокольчиком у двери, он обнаружил Кая, спящим на более удобном, нежели барный стул, кресле, пускающего слюни прямиком на его оббивку. И не было местью то, что он игнорировал звонки лучшего друга на протяжении трёх дней — Субину было чертовски необходимо нормально и окончательно протрезветь, а также не умереть со стыда от идиотского, до тошноты нелепого собственного поведения при Ёнджуне, как только тому удавалось заприметить соседа, а тот — в общем, как и прежде — его существования так и не замечал.       Вечером, в самый новогодний канун Субин был уверен: праздники испорчены и его неминуемая участь — играть в до смерти скучные игры и в тысячный раз слышать дискуссию родителей с горе-родственниками о том, какая же закуска лучше всего подходит к соджу. Небольшое уточнение — никакая.       И тогда Чхве был — о черти насколько — благодарен Каю, наконец-то появившемуся у его квартиры и тарабанящему в дверь снова. Хотел сперва Субин вновь проигнорировать его, сказать, что он больше пить не в силах, ровно также, как и видеть его надоедливую пьяную физиономию, как привёл его в чувства укол воспоминания о проведённой в тошнотворно скучной обстановке предыдущей ночи на первое января.       И уж лучше было так, нежели... так.       Что бы не предложил Хюнин, Субин бы согласился на всё предложенное, побежал бы за ним хвостиком и, если бы понадобилось, упал ему в ноги, лишь бы только избежать уготованной участи умереть со скуки, так ещё и трезвым. Не признался бы никогда Субин, но юношеская кровь жаждала пьянок и веселья.       И, любись оно всё в задницу, Чхве осознал, что ничем хорошим всё это не закончится, как только оказался в пентхаусе Кая, и первым, с кем он встретился, оказался никто иной, как Чхве — черти его побрали — Ёнджун.       «Какого хера ты здесь делаешь?» — каким бы сильным не был порыв промолвить это, Субин лишь тихо вошёл внутрь просторного помещения, нервно сглатывая слюну и настойчиво избегая зрительного контакта с барабанщиком.       — Где Хюнин? — его голос был сам не свой. Да и как, скажите хоть кто-нибудь, он мог вести себя непринуждённо, если в памяти всё ещё было свежо воспоминание того, как меньше недели назад он настолько опозорился перед соседом?       — Если ты о владельце дома, — Субин не был идиотом, чтобы не догадаться, что Чхве точно знал, о ком шла речь, — то он испытывает на прочность душевую кабинку вместе с прошмандовкой Бомгю, — отмахнулся Ёнджун и сел на диван у камина, а Субин от его слов застыл на мгновение.       Кай и Бомгю… Кай и мать его Бомгю?       Кай и Чхве Бомгю! Субину пришлось повторить это несколько раз, чтобы осознать, насколько абсурдно это звучало.       Должно быть, барабанщик стал отличным юмористом или сказочником. И, клялся Чхве, он правда бы подумал именно так, если бы только не заметил слабо скрываемую злость в ёнджуновом взгляде и в том, как быстро он пил. И хотелось Субину спросить о том, что же всё-таки между ними такого произошло, что — о боги! — они наконец-то расстались, как Чхве быстро прикусил язык, пока не ляпнул лишнего. Субину важно это не было, а вот что поистине оказалось значимым, так это то, что непереносимого Субином Чхве Бомгю в жизни барабанщика, ровно также, как и в его постели, больше не появится.       Если судьба не услышала субиновы мольбы, то чем же было это?       От одного только вида Ёнджуна настолько близко и таким злым, Субину показалось, что вот-вот умрёт от жара, разнесённого телом. Его щёки покрылись румянцем, и продал бы он душу, дабы только удостовериться, что в комнате с приглушённым светом Ёнджун это не заметил.       И взмолился Субин, чтобы барабанщик был слеп, — он же так мастерски не видел его всё это время! — когда Чхве сел напротив него, а тот, словно интереса ради, стал внимательно его осматривать.       — Постой, я знаю тебя, — Ёнджун остановил свой взгляд на его лице, а сам Чхве был готов провалиться под землю. — Ты тот чокнутый придурок из бара, — цокнул языком барабанщик.       — Я был бы признателен, если это останется между нами, — Субин чувствовал себя неловко, а если бы он был достаточно честен сам с собой, то непременно бы сказал, что было проще застрелиться, нежели терпеть настолько заинтересованный взгляд Ёнджуна.       Барабанщик лишь пожал плечами и сделал глоток из стакана в своей ладони, а заметив субинов взгляд, прикованный к бутылке в его второй руке, пояснил:       — Я стащил его, — на лице появилась усмешка, а Субину показалось, что стояк у него будет обеспечен. Предмет его обожания и бессонных ночей в фантазиях был непростительно близко. — Будешь? — Ёнждун повёл бровью.       — Да, — голос прозвучал слишком взволнованно. Чхве был на взводе. В такой близи, да ещё и с напряжёнными от злости скулами, Ёнджун казался слишком возбуждающим. — Чего только будет стоить хюнинов удивлённый вид, — проследив, как наполнился ещё один стакан, добавил он менее взвинчено.       Субин поблагодарил всех известных ему богов за то, что он сидел в момент, когда Ёнджун передавал ему стакан и его пальцы в неосторожном жесте коснулись его и без того пылающей кожи. Чхве показалось, что он еле дышал.       — Твоё имя… — бесцеремонно молвил Ёнджун, а у Чхве чуть виски носом не пошёл.       — Су-субин, — сдерживая рвущийся наружу кашель, стараясь ответить как можно более непринуждённо, промолвил он.       — Ёнджун, — бросил барабанщик и чокнулся с субиновым стаканом, прежде чем заглотнуть ещё одну порцию алкоголя. И не знал бы Субин его имени, не ломал бы голову, как бы отреагировать, отчего, в итоге, Чхве лишь неловко кивнул и залпом осушил стакан.       В такой тесной близости с барабанщиком его накрывала невыносимая жажда, а низ живота тянуло. Видеть его в окно собственной спальни — одно, а вот сидеть и делить с Ёнджуном его одиночество — совсем другое, особенно, когда рядом не мелькал раздражающий Бомгю. И какими бы не были происки судьбы, эта чертовка была как никогда ранее снисходительна, оставив их наедине.       Субин не знал что сказать. Вернее, убедил он себя именно в этом. На самом деле, Чхве переживал, как бы не выдать своё неровное дыхание в сторону гитариста и то, что — побери их всех черти — его член был готов в любой миг отреагировать на такого Ёнджуна, когда он был так близко. И это, не кривя душой, напугало его до потери сознания.       А Ёнджун молчал. Снова мастерски игнорировал субиново существование, словно его и не было в этой комнате и не делили они одну бутылку виски на двоих. И такое положение вещей Субина, где-то внутренне уже умирающего от переизбытка чувств, как только стоило заприметить блестящую каплю алкоголя, проделавшую путь от уголка губ до подбородка Ёнджуна, невероятно изматывало. И только немыслимым чудом Чхве удалось унять такой сильный порыв подойти к несносному соседу и, не задумываясь, слизать ту самую блестящую жидкость, обведя языком сначала его подбородок, а потом и острые скулы, добраться до губ и поцеловать.       Стоило только Субину вновь поддаться фантазии, которая — к его стыду — показалась столь реальной, голос Хюнина ворвался в голову и силой вытащил его за секунду до того, как его член был готов ответить на игры воображения каменным стояком.       — Ты пришёл как раз вовремя, Субин, — волосы Кая были влажными и как бы не хотел Чхве поверить, что слова Ёнджуна о душе были шуткой, факт правдивости его слов был перед ним.       — А ты опоздал, — мысль о том, что же на самом деле происходило в душе Субина волновала, но не настолько, как сидящий напротив Ёнджун и искрящийся его взгляд.       — У меня… причины были, — нужно было быть только полнейшим идиотом, дабы не понять брошенного Хюнином взгляда на Бомгю, старающегося держаться подальше от барабанщика, который, пойми только чем руководившийся, не желал покидать пентхаус Кая, то ли желая надоесть бесстыдному бывшему, то ли просто надраться.       — До полуночи осталось ещё добрых два часа, — Субин не задержал свой взгляд на Ёнджуне надолго, но смог сделать единственный, на его мнение, верный вывод: уходить он не поспешит. — Кай, принесём ещё выпивки, — поднявшись с места, игнорируя слегка ватные ноги, Чхве потащил друга за собой.       Субин не желал сбежать. Перспектива оставаться с Ёнджуном как можно дольше радовала не только его, но и его член, который жаждал исключительно несносного соседа. Чего на самом деле хотелось добиться Чхве — ответов со стороны Кая, который снова как-то странно улыбался, отчего Субину становилось не по себе. Его друг выглядел странно большую часть времени, но чтобы настолько — впервые, и в попытках найти подвох, приходил к одному выводу: Кай влюблён — вот это на самом деле пугало.       И не думал Чхве ни о чём другом, как бы выбить ответы из лучшего друга, и занял этой мыслью свою голову настолько, что даже словечко о Ёнджуне больше не мелькало в его голове, что уже говорить о фантазиях. Благородный предлог найти выпивку — всё равно предлог, дабы остаться с лучшим другом наедине в другой части комнаты.       — Ты встречаешься с Бомгю? С каких пор? — даже допуск чего-то подобного казался Субину абсурдом, и он был готов до последнего верить, что всё это окажется глупой хюниновой шуткой.       Его друг никогда не был геем и в этом теперь Чхве был готов усомниться.       — С таких, когда он сам подошёл ко мне и назначил свидание, — голос Кая был слишком спокойным. Да что вообще происходило-то?       — Что тогда здесь делает Ёнджун? — Субин покосился на барабанщика. — Они же…       — Бывшие, — Хюнин закончил за ним фразу. — Я знаю.       И едва ли не сорвались с уст слова о том, что те самые бывшие грели ёнджунову постель на постоянной основе и даже — о позор! — трахались прямиком в кладовке хюнинового бара, как Кай, бросив в сторону гитариста до тошноты влюблённый взгляд, заставил Субина мысленно материться.       — Видишь ли, так вышло, что я и Гю договорились пригласить по одному другу. Чтобы не так скучно было, — сверкнул глазами Хюнин. — И с его слов, Ёнджун подумал, что это был шаг к примирению, но вот явился он со-о-всем невовремя, — подавив смешок, Кай бросил ещё один взгляд на Бомгю, который всеми ему известными способами пытался избежать испепеляющего ёнджунового взора. — Не знаю, что у них там стряслось, но к утру мы все будем чертовски пьяными и всё, кроме этого, важно не будет. Эта новогодняя ночь обещает быть незабываемой, уж поверь.       Не успел Субин сказать и слова, как Кай мгновенно испарился, игриво позвякивая стаканами, направляясь в сторону гостиной, в которой между Бомгю и Ёнджуном уже летали искры. И хотел Чхве подумать о том, что под таким пронзительным взглядом барабанщика постоянно стонущий под ним Бомгю быстро сломается и эта новогодняя ночь закончится не весельем, как обещал Хюнин, а ещё одним разом, когда его сердце будет в дребезги разбито. Хотя одно бы осталось правдой: это было бы незабываемо. Но вопреки всему, и к удивлению Субина, гитарист, поведя бровью, отвернулся от него, словно и в самом деле меж страстными любовниками — ну наконец-то! — случилось что-то настолько серьёзное, что их отношениям пришёл конец.       Закрыв глаза на всё, что происходило, Чхве вернулся на своё былое место, искоса поглядывая на Ёнджуна, который всё ещё находил своё спокойствие в выпивке и камине, в котором до сих пор потрескивали дрова.       По прошествии недлинной речи Кая о том, что напиться и повеселиться — главная цель этой ночи, или же по опустошению двух бутылок, Субин был достаточно пьян, чтобы его тело ослабло, а Ёнджун — ещё вполне трезвым, дабы продолжать кидать злые взгляды на Бомгю, удобно расположившегося на коленях Хюнина.       — Мы уже пья-я-я-я-ны, — слетело с губ Бомгю и он расплылся в улыбке. Из них всех самым неустойчивым к алкоголю оказался именно он.       — Тогда давайте сыграем, — Кай поднял указательный палец вверх, и хотел только в который раз за неделю охмелённый разум задаться вопросом о том, что же крутилось в голове у этого пьяного пса, как тот продолжил: — Бирпонг!       И пока Субин успел сообразить что-либо, Кай уже тянул его к столу, на котором Бомгю, еле держась на ногах, но пребывая в чертовски поднятом настроении, выстраивал пластиковые стаканчики нужным образом, наливая в них мартини и водку, пойми только в какой пропорции. Возможно, Чхве бы возразил такой идиотской забаве, если бы только не услышал слово «выпивка» — далеко не пиво, как того подразумевала игра — и «команды», а также «пари».       Спор дороже денег, как знал Субин, тем более — с Хюнин Каем.       И вот что Субину на самом деле было непонятно — как Ёнджун согласился на всё это так быстро. Чхве не был уверен что руководило барабанщиком больше: желание продолжать мелькать перед бывшим, так нагло его обманувшим и пригласившим в дом своего нынешнего парня, или же неоспоримый порыв напиться. По мнению Субина, Ёнджуна не должно было здесь быть ещё с того момента, как только он увидел Бомгю в компании Хюнина, но к его удивлению и скрываемому счастью, непойми только чем руководившись, он не только остался, так ещё и был готов повеселиться. И вот это действительно казалось Чхве по меньшей мере подозрительным. А в общем, Субин был достаточно пьян, дабы не думать об этом.       Казалось, Чхве очнулся только тогда, как рядом появился барабанщик, а они оба сформировали команду. И не знал Субин была ли игра предлогом для того, чтобы свести его с Ёнджуном или же попыткой лучшего друга притереться к Бомгю, но был о черти настолько благодарен за это.       — Кто начнёт? — вскинул бровями Хюнин, и Субин снова увидел на его лице ту странную улыбку, значащую немного-немало то, что в его светлой голове уже зародилась поражающей своей гениальностью идея. — Монетку подбросим, или как? — как-то издевательски добавил он.       — «Глаза в глаза», — предложил Ёнджун и снова — в который раз? — бросил взгляд на гитариста.       — Вот это отличная идея, — удовлетворённо промолвил Кай и протянул Ёнджуну один стакан, — о, кажется, это снова было мартини с водкой — а второй отдал Бомгю, который сперва непонимающе посмотрел на него, отчего Хюнин, сдержав пьяный смешок, сказал: — Верю в тебя, Гю.       Не имея выбора, гитарист шумно выдохнул и, подойдя ближе к Ёнджуну, который, сверкнув глазами и скрыв усмешку, сделал ещё один шаг, оказавшись настолько близко, насколько это вовсе было дозволено. И пока Бомгю нервно сглотнул, барабанщик лишь уверенно поднёс сосуд к губам и, на счёт «три», произнесённый Хюнином, не прерывая зрительного контакта, сделал большой глоток.       Осушив стакан первым, Ёнджун откашлялся, а Субин знал, что барабанщик буквально ощущал, как горело его горло. И не понимал Чхве почему Кай оказался настолько безбашенным, дабы заставить выпить такую крепкую смесь, да ещё и на время, но был невероятно удивлён, что барабанщик смог устоять, да ещё и обеспечить их команде право первого хода.       Не знал Субин сколько раз он промахнулся шариком для пинг-понга, так и не попав в стакан. Вернее, не хотелось признавать, что это было чертовски унизительно, и не только из-за того, что за всю игру он выпил всего три стопки, а ещё и по причине того, что слишком воодушевлённый — или уже трезвеющий — Ёнджун, так и не смог потягаться с спонтанно везучим Бомгю и асом игры — Каем.       И не так убивал факт того, что он и Ёнджун проиграли, как то, что Чхве всё же пришлось узнать что же именно значила та загадочная улыбка друга, в который раз удостоверившись, что пари с Хюнином — самая безбашенная вещь, на какую он когда-либо шёл.       Субин был готов признать, что Хюнин Кай — самый настоящий кретин. И даже несмотря на это, уж лучше было смириться с оленьими рогами, позвякивающими при каждом движении и до тошноты идиотскому свитеру с изображением оленя, нежели с костюмом Санты, который достался Ёнджуну.       — Что это блять такое? — Ёнджун держал в руках красное пальто со вставками белого меха, бороду и шапку с белым бубоном — всё необходимое, дабы сделать из него настоящего Санта Клауса.       — Твой костюм, — пьяно рассмеялся Хюнин. — За проигрыш.       — Надевай сам, — Ёнджун не был многословен, бросив всё то, что ранее держал в руках Хюнину на колени, ухватившись за стакан с выпивкой.       — Нет-нет-нет, — замотал головой тот и его пьяный смешок снова сорвался с губ. — Ты должен надеть это, — подойдя со спины, Кай в одно движение натянул на барабанщика бороду и надел на голову шапку, а пока Ёнджун выкрикивал что-то матерное, накинул на плечи и пальто.       — Да что бы тебя два раза в… — не успел Ёнджун договорить, как голос Хюнина вновь раздался комнатой.       — И не смейте снять до полуночи, — Субин насчитал уже пятый нетрезвый смешок друга, — проиграете спор.       — Да пошёл ты! — опустив бороду на шею, опрокинув ещё один стакан и так гордо укутавшись в нелепое пальто, Ёнджун, решив не мелочиться, в миг приложился прямо к бутылке. Субин посчитал, что барабанщик был слишком трезв, чтобы высидеть ещё час в костюме блядского Санта Клауса.       Кай лишь снова рассмеялся и его заразительный смех подхватил сначала Бомгю, а после не удержался и Субин, на что Ёнджун лишь фыркнул и, снова сделав большой глоток из бутылки, сел на диван и уставился на тлеющие в камине дрова, надменно добавив:       — Вызов принят. До полуночи.       Субин не знал как быстро шло время. Иными словами, он не был уверен сколько вовсе прошло с того момента, как на нём оказались эти глупые оленьи рога, мешающие своим звоном при каждом движении, и неприятный, колючий свитер, а на Ёнджуне — этот идиотский костюм. И ещё больше запутался, не вспомнив как давно Хюнин увёл Бомгю, и они испарились, оставив Чхве наедине с барабанщиком.       Субину было бы чертовски глупо отрицать того, что он снова оказался пьян и последняя рюмка была, определённо, решающей, ведь — Чхве был уверен — именно из-за неё отказали все тормоза. Субин был навеселе и не мог перестать смотреть на Ёнджуна. Хотелось избавить его от этой мешающей одежды, пройтись руками по торсу и упругим мышцам, сжать его член и дать ему овладеть собой на самом деле, а не в фантазиях, а ещё лучше — сменить роли и хорошенько оттрахать такого до чёртиков возбуждающего Ёнджуна, отомстить за каждую ночь, которой Чхве ублажал себя в одиночку, молясь оказаться на месте стонущего Бомгю.       Субин вновь всего одной ногой забрёл в свою охмелённую фантазию, даже не заметив, как Ёнджун, в ответ на его похотливые взгляды, смотрел на него с читаемым вопросом.       — Чего пялишься? — резко бросил Ёнджун.       Он был чертовски пьян и это алкоголь развязал ему язык, придав смелости, — так Субин объяснил себе, когда, подойдя к дивану, чуть наклонившись, оставив между их лицами всего пару сантиметров, прошептал:       — Как бы я хотел трахнуть тебя в новогоднюю ночь, — на губах застыла игривая улыбка и, клялся Субин, если бы только не дурманящий его голову спирт, он бы не смог стерпеть возбуждения от такой близости. — Исполнишь моё желание, Ёнджун?       — Я на блядского Санту похож, чтобы желания исполнять? — резко ответив и прыснув со смеху, Ёнджун отпил из стакана.       — А остались сомнения?       Субин снова посмотрел на смехотворную одежду, в которой приходилось барабанщику сидеть. И были бы слова Ёнджуна не настолько нелепыми, если бы он на самом деле не был одет в костюм Санты — мать его — Клауса.       — Да ты блять самый настоящий мудак, — продолжал смеяться он.       — Принцесса грубиянка — отличный сценический псевдоним. Тебе бы подошло, — нетрезвый смешок выдал то, что Субин не особо-то и задумывался, что говорил всё то, что оказывалось в его голове.       — Засунь своё мнение глубоко в задницу, — отмахнулся Ёнджун, добавив: — кретин.       А Субин лишь усмехнулся такой его реакции. В проспиртованной голове Чхве не было и мысли о том, чтобы темпы сбавить и, словно толкаемый реактивной тягой, он ответил:       — Даже если ты покроешь меня матом, факта того, что я всё ещё хочу тебя оттрахать это не изменит, — словно Субин и не признавался в своих давних желаниях, он говорил так спокойно и видел: Ёнджуна это не только забавляло, и что бы он не говорил, ему, определённо, нравилось.       — Ты пьян в хлам, — Чхве был готов поклясться, что мелькнувшая в карих глазах искра была реальной, настолько же, как и субинов стояк.       — Достаточно трезв, чтобы сказать, что мой член возбуждён с самого моего появления здесь.       Субин говорил тихо, приближаясь всё ближе к лицу барабанщика. Он и сам вряд ли бы мог узнать что в нём говорило тогда больше: алкоголь, азарт или всё же захлёстывающая с головой похоть.       Без промедлений — последнее.       — Да ну? — барабанщик снова игриво вскинул бровями, отчего Чхве вновь отметил для себя насколько неподражаемым был Ёнджун. — И расскажи мне, что же ты хочешь сделать, к примеру, в этой гостиной.       Не потребовалось Субину много времени на раздумья. Он бесчисленное количество раз представлял себе этот момент, когда, наконец, он окажется наедине с Ёнджуном, из-за которого у него постоянно шла кругом голова, и тот разделит его сексуальное напряжение. В фантазиях Чхве было множество сюжетов, но даже так это ни в какую не шло с тем, что могло случиться в реальности.       — Я бы начал с поцелуя, — осмелев, начал Субин. Их лица всё ещё разделяло всего несколько сантиметров, отчего — Чхве был готов поклясться — барабанщик чувствовал его разгорячённое дыхание на своей коже.       И о боги каково же было его удивление, когда Ёнджун, сперва лукаво усмехнувшись, потянул шиворот свитера Субина, вцепившись своими губами в его, сминая и посасывая те в страстном поцелуе, в котором Чхве хотелось мгновенно раствориться, а его животному возбуждению — возрасти.       Он мгновенно протрезвел. Действия алкоголя как и не бывало, а голову вот-вот захлестнуло бы зверское желание.       Не думал Субин, что Ёнджун втянется в его игру, да и не просто дразнясь, а на самом деле потакая. На мгновение всё показалось нереальным, но вот сминающие его уста губы барабанщика оказались достаточно настоящими, — ровно также, как и его каменный член — дабы Субин потерял контроль окончательно.       Субин непроизвольно приоткрыл рот, закрыл глаза и немного наклонил голову, как только почувствовал, что язык Ёнджуна пробрался внутрь и обводил его язык, дразнясь, а потом он снова смял его губы и с придыханием отстранился.       — Это ты хотел сделать? — без какой-либо неловкости в голосе, говорил барабанщик.       А жаждущему Чхве этого было мало и тогда он снова потянулся вперёд, усаживаясь на подлокотник, подняв голову Ёнджуна за подбородок. И губы их вновь сомкнулись, а хотел Субин проделать то же самое, что делал с ним барабанщик всего мгновение назад, неуступный Ёнджун не позволил ему углубить поцелуй.       Немного потрескавшиеся губы барабанщика с лёгким привкусом алкоголя на них были мягкими и — о боги! — чертовски приятными, настолько, что всё, что он представлял до этого было лишь вершиной его неведения.       Дышать становилось трудно, но как же, чёрт побери, не хотелось отрываться от его губ. Субин не мог держать себя в руках. Больше не было никаких сил устоять перед ним, особенно, когда они были настолько близко.       — Что ты сделаешь дальше? — барабанщик обжог кожу его уха своим дыханием.       Субин, хоть и был пьян, не был дураком, чтобы не осознать правил игры, в которую играл с ним Ёнджун, а потому, потакая ему, Чхве произнёс:       — Повалил бы тебя на диван и избавил от одежды, — желание захлёстывало с головой и терпеть возбуждение становилось труднее.       Следуя своим словам, Субин действовал быстро, не давая и шанса Ёнджуну взять игру в свои руки. Он в одно движение повалил барабанщика на спину и навис сверху, упираясь руками по обе стороны от его головы. И — о боги всемогущие! — насколько это было прекрасно. Лежащий под ним Ёнджун был лучше любой его фантазии, и был он настоящий, — из крови, плоти и восхитительного члена — а не воображаемый.       Руки Субина оказались на торсе Ёнджуна, который, в свою очередь, взглядом изучал лицо Чхве. Порыв прикоснуться был настолько сильным, что противостоять ему Субин не мог, да и не хотел. Положив сперва руки на торс барабанщика, Чхве ощупал сквозь ткань кубики пресса и вновь наклонился к нему, припадая губами к его приоткрытым и такими манящим губам барабанщика.       Субин разорвал поцелуй и потянулся к краю футболки Ёнджуна, желая — нет, неистово жаждая — увидеть его без одежды. И не то, чтобы это было для него в новинку — оголённый барабанщик, резвящийся с бывшим в доме по соседству, не шёл ни в какое сравнения, если он лежал прямо перед ним.       — Ты не можешь сделать это, — остановил его Ёнджун своим низким голосом, только от которого Субин едва не кончил. — Пари, помнишь.       — Да к чёрту! — быстро протараторил Чхве, и наконец-то освободил барабанщика от блядского костюма Санты, искусственной бороды и мешающей шапки, вместе с тем, стянув с него ещё и футболку, откинув всё пойми только куда.       Как и думал Субин: Ёнджун был прекрасен. И не был бы он так перевозбуждён, не пускал бы слюни при виде соседа каждый раз, Чхве бы не посмел отказаться от своих слов.       Тело барабанщика неистово манило, Субин жаждал прикоснуться к его мягкой коже, очертить идеальный пресс, дотронуться до груди и в неосторожном движении коснуться розового ёнджунового соска, лишь бы только узреть его реакцию.       Субин ждал — мать его — слишком долго.       — Не сейчас, Субин, — в сознание снова прорвался голос барабанщика.       Коварная ухмылка сверкнула на ёнджуновом лице, а в глазах затанцевали черти, а потом, благодаря действиям барабанщика, Чхве потерял равновесие и упал, скатившись с дивана на мягкий ковёр. Ёнджун оказался сверху, сидя на его бёдрах. И не мог в таком положении барабанщик не почувствовать возбуждённый субинов член, который натягивал ткань штанов в паху.       Из груди Субина вырвался тихий стон, стоило только Ёнджуну заёрзать бёдрами, на что сам барабанщик самодовольно усмехнулся уголком губ и повторил свои движения снова. И хотел Субин протянуть руки, дабы снова дотронуться до кожи парня, как барабанщик силой схватил сначала его одну руку, после и вторую, заведя те за голову.       — Моя очередь.       Ёнджун шептал Субину в губы и, покрывая поцелуями сначала его щёку, потом скулы, обвёл языком ушную раковину, заставив и без того возбуждённого Чхве ощутить прилив нарастающего тепла внизу живота и, не сдержавшись, проскулить. И Субин был готов поклясться: ещё одна подобная выходка и он не сможет себя сдержать, приняв свою участь стыдливо кончить в штаны только от одной прелюдии.       Барабанщик не останавливался и заставил Субина протяжно простонать, как только его влажные, до жути горячие и такие манящие губы коснулись шеи Чхве, а прохладные кончики пальцев пробрались под противный свитер.       Субин заскулил, когда пальцы Ёнджуна коснулись соска на левой его груди и сквозь поцелуй завыл ёнджуново имя, когда тонкие пальцы скрутили плоть под ними. Барабанщик дразнил Субина, который только неведомым чудом мог терпеть нарастающее с каждой секундой возбуждение.       А после и свитер Чхве оказался пойми только где, стоило Ёнджуну того захотеть. Он раздел его, и теперь они оба играли на равных. Быть точнее, почти на равных, но как мог Субин думать об этом, если его многочисленные фантазии наконец-то становились реальностью.       Чхве Ёнджун был слишком сексуальным, слишком пьянящим и, на его удивление, слишком напористым, а Субин и не посмел бы его остановить. Он ждал этого момента слишком — мать его — долго, и это напрочь выбило из его головы мысль о том, что руководящую роль на эту ночь он на самом деле желал заполучить себе. И ничего не волновало Чхве, кроме мягких и страстных губ барабанщика, сомкнувшихся сперва на его шее, а потом проделавших дорожку до самых ключиц и груди, заставляя из горла Субина вырываться сладкие звуки наслаждения — Чхве больше не скрывал своих стонов.       И тогда, как Ёнджун сильнее втянул кожу на его шее и защекотал щеку упавшей чёлкой, Субин протяжно выдохнул, а потом резко начал хватать ртом воздух, пытаясь избежать ёнджуновых губ, которые, без промедления были готовы свести его с ума.       — Что ты делаешь? — Чхве идиотом не был, он знал что именно собирался сделать барабанщик, ему лишь хотелось вновь услышать его голос.       — Я собираюсь оставить отметины на твоём блядском теле. И не утруждай себя, твоё мнение мне не интересно, я всё равно сделаю это, — прошептал Ёнджун и снова припал к его ключицам, а Субин тихо ахнул, как только зубы барабанщика немного сдавили кожу — его небольшое наказание за то, что прошлая попытка была так зверски прервана.       И не признался Субин в том, что он не посмел бы перечить Ёнджуну в действиях, жаждая полностью ему отдаться, а ещё лучше — взять и оттрахать. А тот, сдержав своё обещание, продолжал усыпать его шею поцелуями, оставляя любовные отметины не только на его шее или ключицах — несколько штук наутро Субин найдёт и на своей груди.       Субину казалось, что он потерял сознание в тот миг, как губы Ёнджуна коснулись соска на его левой груди, когда тонкие пальцы руки ласкали, щипали и немного скручивали правый. Чхве протяжно простонал, когда барабанщик обвёл языком ареол, а после сильнее втянул и сам сосок. И когда тот отстранился, посмотрел в приоткрытые субиновы глаза, найдя в тех вопрос, на который мгновенно ответил, зажав меж губами и второй поочерёдно.       — Ты стонешь от моих касаний, как последняя прошмандовка. Ты знаешь об этом, Субин? — прошептал барабанщик и оставил ещё один поцелуй на шее, рядом с субиновым Адамовым яблоком, которое вмиг подскочило от такого неожиданного, но приятного ощущения.       — Да ты же самая настоящая принцесса грубиянка, — дразнился Субин, когда его губы расползлись в ухмылке.       А в ответ на субинову проказу Ёнджун снова сомкнул свои губы на правой груди Чхве и сильнее, чем ранее, прикусил его сосок, заставив Субина сперва громко ахнуть от непривычного и острого ощущения, а после получить второй удар плетью ёнджунового негодования — изящными пальцами он сильнее скрутил второй, продолжая покусывать его кожу.       — Тебе не нравится прозвище? — прежде чем снова поймать в горле стон от того, как заёрзал на его бёдрах Ёнджун, Субин всё ещё не прекращал своих попыток.       — Нет, — отрезал Ёнджун. — Но если ты даёшь мне прозвище, я должен дать его и тебе, — что-то сверкнуло в его глазах, заставившее Чхве умирать от напряжения и ёнджунового холодного взгляда. — Я думаю, «кретин» тебе будет в самый раз.       И Субину не удалось вымолвить хоть одного слова протеста, когда в миг Ёнджун в который раз заставил его промычать от наслаждения. Барабанщик вновь дёрнул бёдрами, сильнее надавив на субинов эрегированный член.       Чхве видел, как и сам Ёнджун был возбуждён. И не знал он, когда же именно штаны барабанщика натянулись в паху точно также, как и у самого Субина, точно также, как и тогда, в баре, и чего уж точно он не знал, так это как давно что-то столь заметное ускальзывало от его глаз, как всё мгновенно переставало иметь хоть какой-либо смысл.       Что поистине было значимо, что они зашли уже достаточно далеко, чтобы Ёнджун начал хотеть Субина также, как жаждал его и сам Чхве. И доказательств этому искать не потребовалось, как только тот, приблизившись к его лицу, промолвил:       — И что бы ты сделал дальше? — вернувшись к прежней игре, Ёнджун внимательно уставился на Субина.       За Чхве говорило его возбуждение, хотя эти мысли и перекликались с тем, чего желал его рассудок, Субину хотелось верить именно в то, что всё, что он делал сейчас, находясь наедине с барабанщиком, — плод его давней симпатии и зверского желания.       — Захотел бы твою голову между моих ног, а язык — на моём члене, — сглотнув вязкую слюну, ответил Субин, смотря в ёнджуновы глаза, которые, по мнению Чхве, в полумраке стали ещё прекраснее. Это оказалось так волнующе.       Ёнджун слез с таза Субина, садясь рядом, и тот почувствовал его пальцы, ранее ласкающие его соски, сперва на пряжке ремня, после на язычке молнии и — ну наконец-то! — на оголённой коже, когда барабанщик потянул вниз его штаны и нижнее бельё, — единственное, что всё ещё скрывало его от наготы — заставив Чхве приподнять бёдра, дабы окончательно избавиться от нежеланной одежды, оголяя возбуждённый и жаждущий только его член.       — Наверное, трудно было сдерживаться всё это время? — оскалился Ёнджун, вернув свой взгляд на покрывшегося румянцем Субина. Сколько чёртовых раз он представлял себе подобные моменты? Ничто не шло в сравнение с реальностью.       Не дожидаясь ответа от Субина, барабанщик дотронулся до розовой головки субинового пениса, отчего тот зашипел, резко нуждаясь в воздухе, который мгновенно спёрло, стоило только осознать, что его мольбы были услышаны и это настоящий Ёнджун трогал его член, дразня своей настоящей рукой. И тогда Чхве осознал, что фантазии оказались полнейшим дерьмом, в соотношении реальности.       Барабанщик коснулся вспухшей вены и провёл вверх по ней одними только пальцами, а после сомкнул вокруг субинового члена руку и, растирая обильно выступившие капли предэякулята, стал плавно водить рукой сначала вверх, потом вниз, наслаждаясь, как Чхве пытался подавить возгласы наслаждения.       — Перестань сдерживать свои стоны и тогда я исполню твоё желание, — хриплый голос донёсся до ушей Субина. Но ни о чём, кроме как о тёплой руке, продолжающей свою сладкую пытку, он думать не мог. Ёнджун сводил его с ума.       Чхве не ответил ничего барабанщику, а тому многого и не нужно было. Протяжного и, неожиданно для самого Субина, громкого стона, сорвавшегося с губ, когда Ёнджун сдавил головку, хватило, чтобы убедить его в том, что на этот раз Чхве не осмелится перечить.       — Люблю послушненьких, — прошептал Ёнджун. — Давай проверим, насколько быстро ты кончишь.       И Субин клялся, он оказался на седьмом небе, стоило только влажной слюне упасть с губ Ёнджуна, медленно растекаясь по всей длине. И был готов Чхве сказать, что его сердце сперва пропустило удар, а после вовсе остановилось, как только кольцо влажных губ барабанщика накрыло головку его члена.       Ёнджун не спешил, а вот Субин был нетерпелив. Прилив тепла внизу живота заставил комнату вновь — в который раз? — наполниться влажным субиновым стоном удовольствия, и, когда барабанщик всего на мгновение выпустил возбуждённую плоть из своего тёплого — нет, чертовски горячего по ощущениям — рта, Чхве непроизвольно прогнул спину навстречу таким желанным устам.       Ёнджун взял чуть глубже, рукой оттянув кожу, и с тихим причмокиванием вынул субинов член изо рта, позже проведя языком по всей его длине, начиная от основания, легко поцеловав раскрасневшуюся головку. И Субин простонал вновь, еле дыша и глотая от возбуждения слоги.       — Ты хотел сделать это так?       — Глубже, — дрожащим голосом промолвил Чхве.       — Что? — нужно было быть только идиотом, дабы не заметить издёвки в ёнджуновых словах. — Повтори снова.       — Возьми глубже, — и всё равно Субин не мог сопротивляться.       И Ёнджун — о боже! — на самом деле вновь взял жаждущий внимания член в рот, обволакивая тот языком и теплотой полости. А после наклонился сильнее, настолько, что дыхание обожгло ярко выраженную тазовую кость Субина, и после снова поднялся вверх по головке, то сперва сжимая её сильнее, то будто бы вовсе не касаясь. Не сдержавшись, Чхве простонал имя барабанщика, извиваясь под его настойчивым и дурманящий ртом.       — Так? — словно был новичком и правильного ответа не знал, спросил Ёнджун, чуть склонив голову набок, дабы лучше разглядеть лицо лежащего Субина, упивающегося наслаждением, смешавшимся с удовольствием.       — Да, — заскулил Чхве и Субин снова почувствовал свой член во рту, а там — почти и в глотке барабанщика.       Субин клялся всем известным ему богам, что был готов отдать свою жалкую душу взамен на то, чтобы этот момент никогда бы не заканчивался. Чхве был готов отдать всё, лишь бы только влажные уста Ёнджуна обхватывали его член и доводили до оргазма на протяжении целой вечности, чтобы только чувствовать его, не беспокоясь, как скоро всё может закончиться. А в общем, его незначительная душонка никогда бы не встала в противовес такому удовольствию, мысли о том, что судьба окажется снова снисходительна, грели его душу точно также, как ёнджуновы губы его пенис.       Губы барабанщика на его эрегированном члене казались такими обжигающими и невероятно — о боги насколько! — великолепными, что Субин знал: он кончит, не успеет Ёнджун провозиться с его стояком и пяти минут. И не почувствовал бы он пробежавшие мурашки по коже, то, как волна оргазма рассекла всё тело и зажатая во рту барабанщика плоть запульсировала, не был бы так уверен в том, что участь у Ёнджуна будет одна — проглотить всю, до единой капли, сперму Чхве.       Ёщё одна субинова фантазия стала реальностью, когда, дрожа от накрывающей тело кульминации, ставшей прямым ответом на игры ёнджунового языка, Чхве снова простонал имя барабанщика и, чувствуя, как ноги стали подрагивать, дошёл до точки оргазма, кончая в тёплый рот Ёнджуна.       И думал Субин, что в самый момент его оргазма, Ёнджун отстранится, не желая иметь дела с его спермой, как тот, сильнее посасывая его член, сохранил каждую каплю. И к ещё большему удивлению Чхве, барабанщик мгновенно забрался на его бёдра вновь, наклонился и сомкнул их губы в страстном поцелуе.       Субин приоткрыл рот, дабы углубить поцелуй, и закрыл глаза. А после через губы Ёнджуна просочились капельки солоноватой на вкус жидкости, которая сперва обволокла язык, а после стала медленно стекать по горлу. И барабанщик снова смял распухшие субиновы губы, напористо и грубо целуя Чхве, который лишь всё больше таял от ёнджуновых действий.       Барабанщик отстранился, и Субин проследил, как тонкая паутинка из смешавшейся их слюны и остатков субиновой спермы растянулась меж их губами, а истончившись до своего предела, оборвалась, оставаясь на губах обоих. Лицо Ёнджуна оказалось снова настолько близко, что Чхве слышал не только запах его одеколона, алкоголя и дурманящего аромата тела самого барабанщика, но ещё и ощущал разгорячённое дыхание при шёпоте губ.       — Тебе стоит вспомнить этот момент, когда будешь дрочить в следующий раз, — самодовольно шептал барабанщик, а по спине Субина пробежал ужас. Ёнджун не мог знать, что Чхве на самом деле предавался фантазиям с его участием, и списал его слова на простое совпадение. Да, совпадение — ничего более.       Субин ничего не ответил, всё ещё чувствуя, как сладкое послевкусие оргазма тянуло живот. Слова Ёнджуна оказались неважными, на фоне того, что Чхве теперь смог отчётливо увидеть каменный стояк барабанщика.       Импульс оказался сильнее Чхве, и, словно реактивной тягой двигаемый, он потянулся рукой к штанам Ёнджуна, а как только кончики пальцев дотронулись до возбуждённой плоти через ткань, взгляд барабанщика потемнел. И тот, как-то самодовольно усмехнувшись, дал Субину возможность продолжить водить ладонью по его члену. Томное предвкушение съедало Субина изнутри, и он был готов поклясться: стоило только вновь увидеть нескрываемое ёнджуново желание, как его член, ранее нашедший своё место во рту барабанщика, снова затвердел и начал тереться о живот Ёнджуна.       — О что я вижу, — произнёс барабанщик, всё ещё позволяя Субину гладить его пенис через ткань. — Да ты нетерпелив, я вижу.       — Избавься от своих штанов. Они меня раздражают, — Чхве вновь осмелел, и говорила это в нём похоть, смешанная со сладким желанием и предвкушением, а после он сильнее надавил рукой на головку.       Не скрывал от самого себя Субин, что в момент, когда с его уст слетели слова о ёнджуновых штанах, больше всего он предвкушал увидеть и удостовериться в том, что член барабанщика будет настолько восхитительным, каким тот был в его фантазиях. И не мог Чхве игнорировать тот факт, что ничего, кроме мыслей о том, как тот трахнет его, не мелькало в его голове, Субин был готов полностью избавиться от мысли о том, чтобы взять руководящую роль на себя.       Стонать от неповторимого члена невыносимо сексуального соседа звучало настолько же хорошо, как и отыметь того.       — Правда хочешь, чтобы я сделал это? — дразнился Ёнджун и Чхве внутренне взмолился. Засранец решил на его нервах играть.       — Да, чёрт, — заскулил Субин и переместил руку на плоский живот барабанщика, пальцами очерчивая его пресс.       Чхве толкнулся бёдрами вперёд и в неаккуратном жесте задел своим вновь эрегированным членом плоть Ёнджуна. И мог бы Субин забавляться так долго, дразнясь в ответ, если бы только барабанщик не вжал сильнее его в пол, одной рукой надавив на грудь. Звякнула пряжка ремня, когда проворными тонкими пальцами, Ёнджун расстёгивал тот. И хотел Субин вновь потянуться руками вниз, дабы поскорее прервать пытку временем и наконец-то получить того, чего желал, как с звонким шлепком Ёнджун ударил его по рукам.       — Ты хотел, чтобы я его снял. Держи свои блядские руки при себе и смотри, — низкий голос барабанщика обволакивал и дурманил.       Субин неторопливым движением убрал руки с тела Ёнджуна, повинуясь, на что получил ухмылку, заигравшую на лице барабанщика. А тот вновь, словно случайно задевая руками субинов член, продолжал медленно избавляться от таких — о чёрт! — невыносимо лишних штанов.       Ёнджун был нетороплив. И знал Чхве, что барабанщик издевался, мучил его и тешился субиновым нетерпением, сперва медленно вытаскивая кожаный ремень из петель на штанах, а после также неторопливо расстёгивая пуговицу и потянув за язычок ширинки, наблюдая, как Субин нетерпеливо сглатывал вязкую слюну и как мгновенно участилось его дыхание.       Чхве забегал глазами, как только барабанщик медленно опустил мешающую ткань, оголив кромку нижнего белья, и тогда нетерпение снова взяло над ним верх, заставив мгновенно протянуть руки и, ухватившись за край ёнджуновых боксёров, потянуть их вниз резким движением, но так и не сумев стянуть их окончательно. И тогда барабанщик ударил Субина по рукам вновь, а после на его запястьях в одно мгновение туго затянулся тот самый ремень, который всего недавно был на ёнджуновых бёдрах.       — Я же говорил держать руки при себе, — прошептал он.       Субин оказался частично обездвижен. Его запястья были туго стянуты ремнём и каких бы попыток высвободить их он не предпринимал, кожаное изделие никак не поддавалось его мольбам.       — Субин, ты выглядишь гораздо лучше со связанными руками, — продолжал шептать Ёнджун, а Чхве вновь плавился под руками барабанщика.       — Сними это, — пытаясь вновь развести руки, говорил Субин.       — Не хочу, — пожав плечами, Ёнджун приблизился к губам Субина. — Это возбуждает, знаешь ли, — прошептал он в губы Чхве.       Отстранившись от губ Субина, Ёнджун, осмотрев скованные запястья Чхве, промолвил:       — А теперь будь хорошеньким и заведи руки за голову. Такое положение тебе идёт больше.       И Субин не смог устоять под таким повелительным взглядом Ёнджуна.       Чхве поднял стянутые руки и завёл их за голову, как того и хотел барабанщик, на что получил одобрительный взгляд, лёгкое касание тонких пальцев к щеке и тихое «молодец».       — Держи руки в таком положении и не смей его сменять, — барабанщик сверкнул глазами и снова потянулся к штанам. — Если будешь хорошим, я подумаю над тем, чтобы развязать их.       А Субин нервно сглотнул вновь, как только ткань скользнула вниз по тонким ёнджуновым ногам и Чхве узрел вставший член Ёнджуна, который, не менее субинового, жаждал прикосновения и разрядки.       — Думаешь, ты сможешь терпеть ещё? — усмехнувшись на то, как Субин дёрнул бёдрами, спросил Ёнджун. — Ты же знаешь, что я не дам тебе прикоснуться? — вопрос сугубо риторический, и Чхве не был идиотом, дабы не понять всё на моменте ремня на его руках.       Ёнджун желал взять игру в свои руки — Субин не мог найти и слова протеста.       А барабанщик, подхватив субинов темп, больше не желал сбавлять обороты. Давить на педаль тормоза не было причин, да и поскорее ощутить восхитительный ёнджунов член в себе, по мнению умирающего от новой волны похоти и возбуждения Субина, звучало, меньшей мерой, как никогда хорошо.       Барабанщик, приподняв субинову ногу, аккуратным движением начал тереться своим членом о мягкую кожу внутренней стороны его бедра. И без того снова возбуждённый член Субина ответил на ёнджуновы действия обильно выделившимися каплями предэякулята, которые упали то на живот Чхве, то на ковёр под ним. И Субин вновь заскулил, прикусив нижнюю губу, неистово жаждая ёнджуновых рук на эрегированной плоти.       — Каково это, когда ты умираешь от возбуждения? — в голосе барабанщика появилась хрипотца. — Ну же, не молчи, — продолжая забавляться с его бедром, молвил Ёнджун.       — Нужно больше, — дрожащим голосом признался Чхве и снова простонал, почувствовав ёнджунов член так близко к ободку. — Мне нужно больше, — слова давались слишком трудно. — Пожалуйста, Ёнджун, дай мне больше.       — И что же ты хочешь? Что бы ты хотел сделать дальше?       Субин протяжно выдохнул, как только губы Ёнджуна в лёгком поцелуе коснулись внутренней стороны бедра. Барабанщик покрывал дорожкой каждый сантиметр мягкой кожи, а Чхве лишь приглушённо стонал, едва себя удерживая, чтобы держать руки в том положении, в котором было велено. Жажда прикоснуться к возбуждённому Ёнджуну была едва контролируемой.       Голова шла кругом от ощущения ёнджуновых губ на коже и его члена так близко к тому, чтобы Субин вкусил настоящее удовольствие. И заскулил, когда барабанщик втянул кожу, — всё там же, на его ноге — добавив ещё одну метку на субиновом теле. Чхве больше не смог терпеть.       — Я чертовски хочу тебя, — волнующим голосом прошептал Субин. Желание было настолько сильным, что едва ли не осязаемым.       — Да ладно? — и даже несмотря на то, что каменный стояк Ёнджуна было сложно игнорировать, да и сам он из последних сил держал себя в руках, все ещё еле контролируя себя, он не переставал издеваться.       — Я хочу тебя. Твой член, — сбивчиво говорил Субин, изнемогая от возбуждения и нехватки разрядки. — Всего тебя, Ёнджун.       — Повтори это снова, — играя на тонких нитях возбуждения, продолжал барабанщик.       И Субину показались действия Ёнджуна невыносимо медлительными, что он наконец-то сдался.       — Да просто заткнись и трахни меня уже, — потакая Ёджуну, обессиленно говорил Субин и мгновенно добавил: — Иначе это сделаю с тобой я.       И как бы хорошо не звучало желание мгновенно прикрыть рот рукой, дабы не сболтнуть ничего лишнего, Субин и не подумал так поступить.       — Мы же оба знаем, что не сможешь, — коснувшись членом субинового бедра, игриво промолвил барабанщик. — Мы же оба знаем, что это ты был создан для того, чтобы я имел тебя, а не наоборот, — в глазах Ёнджуна затанцевали черти, когда он толкнул бёдрами вновь.       — Просто сделай это уже, — заскулил Чхве.       И Ёнджун больше не сказал ничего, выудив из лежавших рядом штанов небольшой тюбик смазки. И хотел только Субин спросить, часто ли он носит это так небрежно в карманах, как почувствовал прохладу у самого ободка, зашипев.       Самодовольно улыбнувшись, барабанщик стал водить круги вокруг кольца субинового ануса, когда Чхве не мог и слова произнести. А после Ёнджун погрузил средний палец внутрь, заставив Субина ахнуть и вновь зашипеть от удовольствия. Чхве задрожал, стоило только барабанщику медленно ввести палец глубже, доставая до самых его чувствительных мест, и также неспеша потянуть назад. Ёнджун дал Субину время приспособиться к холодной — на деле уже нагревшейся — смазке и к его длинным пальцам, исследующим его. И только после, заприметив на покрытом румянцем лице Чхве нескрываемое удовольствие в приоткрытых глазах, подрагивающих веках и сведённых скулах, приподнял его ноги и начал ускорять темп.       — Тут слишком узко, Субин, — удовлетворённо сказал барабанщик, не останавливаясь.       А Субин не смог продолжить молчать. Стоны так и вырывались из груди, срываясь с губ, что он сам и не заметил, как стал протягивать слоги имени барабанщика и как едва не закричал, почувствовав, как вошёл и второй палец. В ответ на сладкие стоны Чхве Ёнджун укорял темп и, будучи осторожным в своих движениях, замедлялся, тогда, как только чувствовал, как субиново нутро сжималось в приближающимся оргазме.       Нужно было быть полнейшим идиотом, чтобы не понять, что в ёнджуновых планах не было давать возможности Чхве кончить. По крайней мере до того, пока его возбуждённый член не окажется в нём.       — Не так быстро, — продолжая сладкую пытку, сказал Ёнджун.       И Субин заскулил вновь, тая под его руками, как только Ёнджун вынул все до последнего пальцы и обильно налил смазку на свой член. И Чхве сглотнул слюну от нетерпения, наблюдая за нерасторопными движениями барабанщика.       Буквально до потери сознания Субин хотел ощутить ёнджунов пенис в себе, чтобы снова завыть от приятной боли, когда его проход растянется сильнее.       — Не сдерживай свой голос, помнишь? — вскинув бровями, Ёнджун пристроился сзади, но всё ещё мучая Чхве, так и не вставляя член. — Я хочу, чтобы все они слышали как тебе хорошо. Так что стони громче, Субин.       — Тогда не будь нежен, — сорвалось с уст Чхве. Он сгорал от нетерпения.       — Я и не собирался.       Субин был готов поклясться: в момент, когда до предела возбуждённый ёнджунов член оказался у его ануса, он был готов потерять сознание, а когда под давлением тот растянул его ещё больше — он был уверен, что умер и оказался в чёртовом раю.       Если Эдем и существовал, то выглядел именно так.       Стон застрял в горле Чхве, и всё, что он мог — прерывисто дышать, хватая ртом воздух. А Ёнджун, не дав и шанса отдышаться, дёрнул бёдрами вновь, оказавшись внутри него полностью. Субин прогнулся в спине и ахнул. Держать руки в том положении, в котором было велено, казалось непомерно трудным, и Чхве желал ухватиться хоть за что-то, лишь бы не потерять связь с реальностью, и тогда стянутые запястья наткнулись на ножку столика рядом — единственное, что смогло удержать Субина.       Чувствительная кожа Чхве плотно обхватила член барабанщика, и Субин услышал, как прерывисто выдохнул Ёнджун; увидел, как всего на мгновение он откинул голову назад, дав возможность чёрным волосам растрепаться. А после барабанщик дёрнулся назад, оставив внутри только головку.       И стоило только Ёнджуну повторить свои действия, сильнее сжать пальцы на его бёдрах, как Чхве выпустил из груди сладкий и протяжный стон.       Ёнджун стал ритмично двигаться, вдавливая скулящего и стонущего Субина всё сильнее в пол, когда тот всё ещё пытался искать опоры в деревянной ножке столика, за которую ухватился так крепко, как только смог.       — Черти побери, — прорычал барабанщик, в экстазе снова откинув голову чуть назад. — Восхитительно, — шептал он, прерывисто дыша.       Барабанщик темпов не сбавлял, продолжая ритмичнее вдалбливаться в Чхве, находя поощрение в его сладких стонах, сдерживать которые Субин попросту не мог. Ёнджуновы бёдра бились о задницу Чхве, издавая шумные хлопки, раз за разом возвращающие Субина в реальность.       В один момент исчезли из субиновой головы все до единой мысли, а если те и норовили возвратиться, то были лишь о рычащем от удовольствия барабанщике, похоти и наслаждении.       Чхве — мать его — Ёнджун был восхитителен. Его член был исключительным. Ёнджуновы стоны тоже были изумительны. И это пьянило и без того уже помутнённый похотью разум Субина, заставляя извиваться и таить под напором барабанщика, стонать и несвязно просить о большем.       — О мой бог, — Субин истратил слишком много попыток, чтобы вымолвить это внятно. Горло невероятно пересохло, а из лёгких словно в мгновение пропал весь существующий кислород.       И чувствовал Чхве, как медленно к нему подбирался триумф, когда Ёнджун, нащупав его чувствительное место, сосредоточился исключительно на нём. Субин снова выгнулся и подался бёдрами навстречу ёнджуновому члену, простонав невнятные слоги, так и не сумев собрать их в слова, и удивлённо ахнул, стоило барабанщику укусить мягкую кожу его внутренней стороны бедра. Укол негодования от такой попытки отвлечь Субина от оргазма прошёлся по спине мурашками, но задержаться на этой мысли ему не дали. Ёнджун ускорил темп.       Субин втягивал носом кислород с каждым толчком барабанщика, и только позволял себе Ёнджун войти глубже, начать двигаться сильнее — вопил, плавясь под ним. Чхве кинул взгляд на барабанщика, смотря на него из-под длинных ресниц. Ёнджун тоже чувствовал удовольствие, растягивающееся телом паутиной вен, — Субин был уверен в этом — барабанщик тоже ощущал приятное истощение, жжением приходящееся по телу, и — о чёрт! — ему было также хорошо, как и самому Субину.       Слышать низкие и приглушённые стоны барабанщика было, по меньшей мере, головокружительно, ровно также, как чувствовать его член, ритмично вбивающийся в нутро Чхве.       При каждом движении Ёнджуна, тело Субина напрягалось, из его горла вырывался стон. Находящий оргазм Чхве был едва ли не осязаемым, что — Субин клялся — он едва дышал. И был благодарен он всем существующим богам, что был плотно вжат в мягкий ковёр, а не стоял, инче бы его ждала одна-единственная участь — упасть, не в силах удержаться на ногах.       Живот Субина начало покалывать, когда терпеть приближающую разрядку больше не было сил, а его эрегированный член стал дёргаться. Под пристальным ёнджуновым взглядом, сопровождаемым новыми сильными толчками, Чхве вновь выгнул спину, да так, что протяжная боль отдалась в лопатках.       — Кончи, крича моё имя, Субин, — хриплый голос барабанщика раздался прямо у уха. В попытке сдержать стон, Чхве прикусил нижнюю губу. — Кончи ради меня.       И это была последняя капля в сосуде терпения Субина. Нити возбуждения натянулись до предела и — клялся Чхве — он застонал так громко, как никогда за эту ночь, судорожно выкрикивая имя барабанщика, сорвав голос, почувствовав, как тело накрыла дрожь и пробежало слабое покалывание, когда волна оргазма накрыла его с головой.       Субинов член испустил струи белого цвета, которые упали на его плоский живот. И пока в его глазах мелькали искры экстаза, Чхве смог разглядеть самодовольную улыбку на лице Ёнджуна и нескрываемое удовольствие в блеске его глаз. Пока Субин обильно кончал, оставляя капли спермы растекаться по собственному животу, взвыв от наслаждения, Ёнджун в свою очередь сосредоточился на своих движениях, рыча и учащённо вздыхая от приближающегося и его пика.       Оргазм Ёнджуна был не менее ярким. Барабанщик сделал два сильных толчка и вжался в Чхве сильнее, нежели прежде, сопровождая свои движения ещё более громким шлепком о субиновы бёдра. И, запрокинув голову назад, давая чёлке упасть на глаза, остановился и излился семенем прямо в Субина.       Тёплая сперма, ощущаемая внутри, растекающаяся по стенкам, заставила Субина сильнее вжаться пальцами в деревянную ножку, за которую продолжал держаться, а после из груди выбился ещё один протяжный стон.       Хватка Ёнджуна на субиновых бёдрах ослабла, точно также, как и ослабли пальцы Чхве, удерживающие его в реальности за чёртову опору столика. И, прежде чем рухнуть рядом, барабанщик неспешно вытащил свой член, заменив его на мгновение своими пальцами, собирая капельки спермы, норовящей просочиться наружу. А после, насладившись добравшимся до ушей субиновым стоном, сунул те ему в рот, промолчав, когда Субин всё же опустил скованные ремнём руки.       Языком Чхве слизывал каждую каплю, то обводя влажным языком длинные пальцы барабанщика, то с удовольствием втягивая их и посасывая, чувствуя на языке солоноватый вкус ёнджуновой спермы. И стоило только Ёнджуну вытащить пальцы из тёплого субинового рта, смешавшаяся со слюной жидкость заблестела на его губах.       Ёнджун повалился на пол рядом с Субином, и Чхве всмотрелся в до чёртиков изученные черты лица удовлетворённого барабанщика, отступающее сладкое возбуждение котрого отчётливо читалось в его расслабленном внешнем виде, всё ещё слегка сбивчивом дыхании и сверкающих глазах.       — Не смотри на меня так, — Ёнджун убрал прядь волос с лица Чхве, — иначе я захочу второй раунд.       — Мы можем делать это всю ночь, если только ты будешь ещё в силах довести меня до оргазма, — ехидничал Субин.       Веки предательски стали закрываться, а ломота в теле стала истощающей, настолько, что Чхве мгновенно оказался на грани усталости, мгновенно накрывшей тело. Субин слышал голос Ёнджуна через туман, окутавший его разум, так и не найдя в себе сил, чтобы разобрать его слова, когда тот, пальцем вырисовывая узоры на его шее, шептал что-то на ухо.       И Субин не почувствовал себя обманутым даже несмотря на то, что его желанием было то, чтобы он Ёнджуна трахнул, а не наоборот. Это никак не смогло бы затмить факта того, что давнее желание Чхве наконец-то сбылось.       А оттого Субину лежащий напротив, полностью нагой Ёнджун несоизмеримо нравился.

* * *

      Как бы не был сладка мысль об утреннем сексе с Ёнджуном, после субинового пробуждения рядом его не оказалось. Наутро Субин проснулся в одиночестве. И не был уверен Чхве когда именно Ёнджун успел вымыть его, скрыв все следы о их бурной ночи, укутав в то самое пальто Санты, уложив его на диване, Чхве был уверен, что какое-то время они спали вместе.       Несмотря на пугающую мысль о том, что всё, что он помнил, оказалось лишь очередной его яркой фантазией, засосы по всему его телу оставались реальными, точно также как и тянущие ощущение на заднице, распространяющееся аж до самого его живота.       Чхве клялся: факт пропажи Ёнджуна его непомерно опечалил. Но боль утраты оказалась не такой сильной, стоило только Субину найти несколько десятков их совместных фотографий в своём телефоне.       Здесь фото того, как Ёнджун, высунув язык, в игривом жесте коснулся шеи спящего Субина, а здесь — как тот власно сминал его распухшие губы. Дальше — фотография нагого Ёнджуна в полный рост в зеркале ванной комнаты, а чуть позже — как бессознательный — на деле всего лишь крепко спавший — Субин уткнулся носом в его грудь.       Осознание того, что барабанщик оставил после себя подтверждение субиновым воспоминанием, давало ему трепетную надежду на то, что верх его мечтаний также будет услышан и восхитительный Ёнджун добровольно сменит свой статус партнёра на одну ночь, на того, с кем Субин сможет разделить свою симпатию.       И через пару дней его мечты оказались вдребезги разбитыми.       Субин не видел Ёнджуна три дня и считанные часы вызывали лишь только негодование. И Чхве не был наивным идиотом, чтобы полагать, что такой ход вещей — происки паршивца барабанщика, и вскоре он сам станет его искать, и о какого будет его удивление, когда он узнает, что на самом деле они живут по соседству.       Прошедшие семьдесят два часа ставили только больше вопросов, но никак — о черти! — не помогали. И как бы Чхве не пытался найти соседу оправдание, в голове не мелькало ничего кроме мысли о непереносимом ёнджуновом бывшем, а в памяти душащими воспоминаниями появлялись моменты той новогодней ночи, когда Санта исполнил все его порочные желания.       Отчаянию и негодованию Субина не было предела. За прошедшие трое суток Ёнджун ни разу не появился в своей квартире. И не знал бы Чхве наверняка, если бы не оказывался у окна каждый час или же тогда, как только стоило уловить малейший звук, хоть как-то бы ознаменовавший приход Ёнджуна.       Ничего.       Барабанщик словно испарился, разнёсся по воздуху пылью и остался только в субиновом сознании, фантазиях и всё ещё таких ярких воспоминаниях. И было бы кощунством, не признайся Чхве, что до великолепия изумительного члена Ёнджуна ему не хватало каждый раз, как соблазн окунуться в — как оказалось, нереалистичные — фантазии рос с неконтролируемой скоростью.       Непрекращаемые смятения Субина были прерваны на четвёртый день после их бурной новогодней ночи, когда тишину зверски разорвало рычание и пыхтение двигателя грузовика, остановившегося у окна Чхве. И как бы приятно не звучала мысль грязно выматериться, выкрикивая всё, что было на уме из окна, Субин не смог произнести и слова, нелепо открывая и закрывая рот, как только заметил знакомый силуэт, в спешке собирающий и неаккуратно забрасывающий вещи в чемодан, пока работники один за другим выносили стоящую мебель.       Головоломка быстро нашла своё решение в голове Субина, заставив того застыть на месте, крепко ухватившись за тонкую ткань шторы, только немыслимым чудом не сдирая ту вместе с карнизом.       Мгновенно всё потеряло свою важность и отошло на второй план. Ёнджун съезжал. Тайно ненавидимый обожаемый субином сосед съезжал — вот, что было важно. И это, не кривя душой, пугало его до дрожи в руках и подкосившихся ногах.       Удивлённо Субин продолжал смотреть в окно, следя за каждым движением Ёнджуна. А тот в скором темпе запихивал все свои вещи: то в чемодан, то по коробкам, которые уносили рабочие, загружая те в машину с названием какой-то компании, вникать в имя которой у Чхве не было времени. Он нервно сглотнул и взялся за голову, взъерошив волосы, всё наблюдая, как стремительно пустела ёнджунова спальня.       Субинов взгляд судорожно забегал по комнате, и в тот миг в нём заиграло два противоречивых желания. Первое набатом твердило сорваться с места и, преодолев разделяющее их расстояние, оказаться рядом с барабанщиком, а после впиться в столь желанные губы напористым поцелуем и только после требовать ответы. Второе говорило остаться стоять на месте и продолжать наблюдать. И несмотря на то, насколько же сильным было первое стремление, ноги Субина не сдвинулись с места, а он, словно заворожённый, продолжил наблюдать за действиями Ёнджуна.       Чхве был уверен, что прошло всего одно мгновение, прежде чем квартира барабанщика опустела. На деле — он достаточно долго простоял у окна. Настолько, чтобы Ёнджун заметил его присутствие и повернул голову в сторону Субина.       Субин пересёкся с Ёнджуном взглядом. От одного только его взора, да и осознания, что он смотрел, по телу Чхве пробежался табун мурашек, а горло словно мгновенно сжали в тиски, да настолько, что и слова он не смог произнести.       И барабанщик, прежде чем взять в руки небольшой чёрный чемодан, с невозмутимым выражением лица и без единой читаемой в его взоре эмоции в одно движение опустил ранее всегда поднятые ролеты. И тогда Субин различил в неровных буквах, нанесённых наспех краской, всего одно слово:       «Отьебись».