о судьбоносном утреннем часе пик

Мама с детства объясняла Юле, что встретить свою родственную душу — самое большое счастье и достижение в жизни. Если и быть с кем-то, то только с человеком, который предназначен тебе судьбой. Когда Чикина приводила в дом знакомить с родителями свою вторую половинку, мама всегда натянуто улыбалась, а потом спрашивала избранника, фальшиво так, кривовато губы растягивая: — А о чем Юля чаще всего думает? Расскажи-ка. А когда напуганный школьник, держащий Юлю за руку, не мог ответить на вопрос, Юлина мама начинала плеваться ядом и нести всяческий бред о том, что если любовь дочери — не ее соулмейт, то это не любовь ее дочери. — Помяни мое слово, вы расстанетесь, — шипела мать, на отца поглядывая. — Вот смотри, мы с папой твоим почти всю жизнь вместе, как нашли друг друга. Потому что нас сама судьба свела. А твое вот это баловство, ей богу, ни к чему хорошему не приведет. Только время свое попусту тратишь. — Ага, расстанемся, щас, — в позу вставала Чикина, на мать злые взгляды кидала, расстраивалась про себя, что родитель ее даже в таком тонком вопросе поддержать не может. И расставались. Но не по той причине, что души у них не родственные, а потому, что люди всегда попадались не те. Юля вообще во всю эту соулмейтскую шелупонь не верила. Ну знала она, что существует человек, который в теории может слышать ее мысли, и то не все. И в целом, с какого хуя кто-то смеет читать чужие мысли? Это законно? В группе все были помешаны на поиске того единственного или единственной. Всю жизнь Юлю преследовали разговоры окружающих о самом важном и сокровенном, о том, с кем сначала всю жизнь вместе до старости, а потом в один гроб. Юлю от такой ванили тошнило. Хотелось просто по жизни одной остаться, дабы дать провокационную пощечину общественному вкусу. В Нижнем выпал первый снег, а за ним понеслись дожди, колкие и холодные, вода осела на асфальте, на тонких ветвях сухих деревьев, за ночь превратившись в лед. Утром из окна Чикина наблюдала за тем, как несколько людей подряд навернулись на скользкой поверхности земли под ее подъездом. Выходить в эту преддекабрьскую стынь не хотелось от слова совсем. Летние кроссовки, с которыми она дружила круглый год, больше не обещали ей быть верными соратниками в условиях гололеда. Но на пары спешить надо было, даже если полночи зарабатывал кубки в Бравле. Кроссовки, действительно, предателями для Чикиной стали в этот день. Левитировать на неустойчивой обуви получалось с натяжкой. До метро она доковыляла на последнем издыхании. Быстро пройдя через турникет, она со скоростью Соника Икса влетела в последний вагон поезда с закрывающимися дверьми. Одышка и только. Увидев одно единственное свободное место, она, не раздумывая, плюхнулась на него, откидывая голову на капюшон. Утром в час пик, да еще и в последнем вагоне, с каждой станцией народу только прибавлялось, а дышать свежим воздухом становилось труднее. Люди, люди, люди, сколько их? Среди них и школьники с объемными ранцами, прилетающими при развороте всегда почему-то в лицо, и грузные дядьки, занимающие своим телом почти полвагона, и бабули, еле свой вес удерживающие. «Хоть бы кто место бабуле уступил, суки», — проносится в Юлиной голове чужой недовольный голос с хрипотцой. Женский. В секунду все органы внутри Чикиной сворачиваются в комок. Подумай, пожалуйста, подумай о чем-нибудь еще. Соулмейт Юли прямо сейчас здесь, где-то в глубине забитого под завязку вагона с людьми. Думает прямо сейчас о несправедливости жизни, думает о старичках. Сердце пропускает удар, второй. Юля подрывается с места, в лихорадке лица чужие оглядывает, со стороны странной кажется. Нервничает. Следующая станция — Московская, на ней половина людей из вагона творожной массой, прилипая друг к другу, вываливаются, переходя на другую ветку. Юле ведь еще одну ехать, не выбежать, не догнать, а что, если соулмейт все еще в вагоне? С этими подозрениями и проходит весь следующий путь Чикиной. Человек, который явно был бы с гордостью оценен ее мамой, не проронил больше ни единой мысли. Из метро Чикина вываливается побледневшая и жизнью побитая. Этот некто, видимо, был хорошим человеком. Наверное, любил своих стариков, наверное, спонсировал дом престарелых, наверное, еще и животных любил, и еще, возможно, на праздники домой приносил много разных вкусностей, купленных на половину зарплаты, чтобы домашних порадовать. Юля грелась о свои мысли, глубже кутаясь в воротник куртки и забывая о том, что соулмейтская шелупонь ее вообще-то не интересует. Теперь она понимала, о чем говорили одноклассницы в школе, когда в толпе резко слышали чужой бас или, наоборот, фальцет. Чикина закуривает, поджигая в сухих, покусанных холодным ветром, пальцах излюбленный Кэмэл. В голове образы всех пассажиров вагона. Там и женщина лет сорока с шапкой цветастой, точно нет, по ней видно, что у той муж и дети. Там и девчушка с плеером, весело раскачивающая ногой в лакированном ботинке. Потом вспоминает, что голос был сиплый, прокуренный, грубый, возможно, и мужской. Вздыхает, понимая, что круг поиска среди образов в воспоминаниях увеличился. На парах весь день носом клюет, образы взвешивает. Думает, к кому ей за помощью обратиться. Абсолютно верно, что не к матери, та сначала обматерит, что Юля сразу же не спохватилась и не заорала на весь вагон, призывая внимания того самого человека, а потом скажет еще пост накатать в Подслушано Нижний Новгород. Идея, которая со своим соулмейтом даже расстаться успела, подсказывает Чикиной хуй забить и плыть по течению. — Если это правда тот человек, то вы еще не раз столкнетесь. Только в следующий раз не проебись. Сила мысленных разговоров в их мире определялась степенью привязанности и уровнем ментальной связи соулмейтов. Если те еще не знакомы друг с другом, то услышаться они смогут только в ситуациях, когда находятся в одном небольшом помещении или на расстоянии десяти-пятнадцати метров друг от друга на улице. Будучи в отношениях и близко зная друг друга, родственные души слышат друг друга, находясь на разных континентах. Удобно. Ловит лучше, чем мобильная связь. Кира никогда историям друзей об их идеальных отношениях, подаренных матушкой судьбой, значения не придавала. Жила своей собственной жизнью, только ей доверяя. Наташа с Сашей всю ее юность ждали, когда дочь и племянница приведет в дом не то что соулмейта, хоть кого-то. Но у Медведевой на это планов не было. Ее личное — только ее, точно не для треклятых Наташи и Саши. — Двадцать пять, Кир. Не страшно, что так и не появится никто? — беспокоилась коллега с работы, вечно в чужое грязное белье нос пихающая. — Может, не родилось мое еще, — смеется своим педофильским шуткам и ни капли даже не переживает по поводу своего одиночества. Одиночество было условным, люди, готовые делить постель, были, но были временны. Общество, у которого разум был затуманен утопией родственных душ, больше не желало тратить время не на тех людей. Поэтому на Киру времени не тратили, а Медведева, следовательно, не тратила и своего. В час пик в метро не протолкнуться. Медведева привыкла ехать на своих двоих в это время и всей душой ненавидела сидевшую на задницах молодежь, уткнувшуюся в свои телефоны, делавшую вид, что не видят около себя пенсионеров. Подобное терзало Кирино сердце пуще всего, ведь она всегда проводила параллель со своими бабушкой и дедушкой, которым помощь нужна была просто спуститься по лестнице в подъезде. «Хоть бы кто место бабуле уступил, суки, » — думает зло Медведева, обращая внимания на старушонку, что еле удерживает вес своего тела, вцепившись мертвой хваткой за поручень. Взгляд привлекает девчонка, нелепо вскочившая со своего места, глазами ошарашенными метающая громовые разряды. У нее белый ежик на голове, растрепанный, сережки-гвоздики, губы пухлые и глаза цвета ясного летнего неба. Такие Киру цепляли и восхищали, красота в простоте и это факт. Она ненароком продолжает наблюдать за этой дурехой. Наверное, мысль осенила, что дома конспект забыла, вот и вскочила. «Подумай, пожалуйста, подумай о чем-нибудь еще», — чужие мысли в голове Медведевой моментально вырывают ту из пассивного наблюдения. Чего, блять? Это ведь в самом деле не ее голос только что мысли озвучил? А чей? Голос нервный, встревоженный, мягкий, девичий, растерянный и бархатный. Медведева продолжает смотреть на чудо в перьях, что неловко вскочило со своего места в плотную толпу из пальто и курток, и думает, что ей бы этот голос подошел. В груди распускается красный бутон камелии. Они выходят на одной станции, темная короткая курточка девчонки не теряется из взора Медведевой, та упорно сквозь чужие одежды взгляд держит на определенную спину. Девчонка вылетает из дверей метрополитена, дверь за собой не придерживая, видно, что витает в мыслях, встает поодаль и Кэмэл достает, собираясь затянуться. Кире так-то спешить на работу нужно, но греющая в кармане собственная пачка той же марки обжигает бедро. Слишком много совпадений для одного утра. Вот бы уловить чужие мысли еще раз, расслышать чужой голос всего хотя бы еще один раз. Девчонка быстро докуривает и проносится вихрем мимо Медведевой. Кире страшно крикнуть ей что-то в след. Наверное, ошиблась. Наверное, обычно встречи соулмейтов проходят как-то по-другому. Кире думалось всегда, что она должна была встретить свою родственную душу в баре, в тату-мастерской, на спортивной тренировке, но никак не в метро. Забавно и слишком по-бытовому, оттого и не верилось. Она вместе с пеплом стряхивает лезущие навязчивые мысли. На метро вечером Юля не идет, интернет не ловит почти, музыку в наушниках почти не слышно из-за скрежета колес о рельсы. Наземный транспорт пусть тоже битком, но там хоть в окно можно глянуть и посмотреть на то, как город зимой укрывается. Юля бредет по сугробам, хрустя кроссовками по снегу, на пешеходную дорожку не выходит, боясь поскользнуться ненароком. Добредает до остановки с кровью и потом. Песком бы дороги посыпали что ли. В голову снова лезут утренние воспоминания о встрече с человеком, чьего лица она даже не сумела отыскать. Внутри обида какая-то дерзкая и неуместная. Если она его мысли услышала, то получается, что он ее тоже услышал? И ничего не сделал? Тоже не закричал на весь вагон, тоже не стал выбегать на Московской, тоже ее не видел? Или видел, но не понял? Или понял, но не захотел? Чикина головой встряхивает, думает, с себя груз ответственности сбрасывая: «Ну точно, мой соулмейт — еблан». «Некультурно-то как», — снова сиплый грубоватый голос скандирует телепатическим мостом свои мысли в Юлину голову. Чикина ежится моментально, мурашками покрываясь от макушки до пят. По стечению обстоятельств ее родственная душа снова с ней на одном клочке земли, на остановке ледяной, тоже мерзнет, тоже автобус ждет, смотрит, возможно, ей в спину. Юля вокруг себя оборачивается, ища на себе хоть какой-то взгляд, широким прыжком за остановку перемещается, никого там не находит и обратно в толпу зрит, а затем на льду проклятом поскальзывается и больно бухается, руки раскинув, рюкзак с молнией сломанной в сторону отлетает, а из него наружу все чертежи, миллиметровки, линейки, циркули и прочее. Кире тоже сегодня, что совершенно для нее не естественно, до остановки приспичило прогуляться, в толкучке потной проехаться, в окно на заснеженные крыши зданий глянуть, на деревья во льду, картинками быстро проносящиеся. Медведева сразу девочку из утреннего вагона подмечает. Кира улыбается, на девяносто восемь процентов уверенная, что это не случайно. А потом чужие мысли фурнитурой в мозг въедаются о том, что Кира, видите ли, еблан. Некультурно как-то выходит, не зная человека, такими обвинениями бросаться. Девчонка тут же, как и утром, по сторонам оглядывается, а потом и вовсе, не удержавшись на своих гиперактивных ногах, падает, все вещи свои растеряв. Кире смешно от того, какая юная неуклюжая и от того, что она сама такая же. Кира собирает все вылетевшие из рюкзака девчонкины вещички, бережно складывает, подмечает, что та, скорее всего, студентка архитектурно-строительного, на девушку глаза переводит, а та смотрит изумленно, глаз не в силах от Медведевой отвести. Сердце Медведевой заходится в хаотичном ритме, когда их взгляды встречаются. — Ты потеряла, кажется, — сетует Кира, сдерживая дрожь в голосе, протягивая рюкзак и руку, чтоб Юля могла опереться и подняться с холодной земли. Голос у девушки, укутанной в черное пальто и замотанной в большой вязанный шарф, точно тот, который Юля слышала утром, точно тот, который обвинил ее в бескультурье. Чикина прямо сейчас смотрит на свое предназначение и дыхание восстановить не может. Девушка безбожно красивая. «Нихуя себе», — думает Чикина, к чужой руке свою протягивает. — Да, я такая, — смеется Медведева, подхватывая под локоть изумленную студентку, чтоб та уже скорее от земли оторвалась. От прикосновения руку обжигает разрядом в 300 Вольт. Юля поднимается, не отрывая руки от чужой, говорит, еле слова в предложения связывая: — Я, конечно, слышала от знакомых, типа, каково это, но не ожидала ничего подобного, мне натурально дышать сейчас тяжело, — откровенничает с ходу, в бездонных черных дырах утопая. Блондинка в шарфе почти в рост ей, видно, что чуть старше, с тату на кисти, с пирсингом на губе нижней, все-таки девушка. Маме не понравится, к счастью. А Юле уже. — Я сама в ахуе, — вторит Медведева. На девушке несколько секунд назад еще шапка была, оглядывается по сторонам, обнаруживая ту под ногами, поднимает, на Юлю сразу натягивает, прикасаясь к взъерошенной пшеничной копне, снова чувствует, как сердце новым приступом тахикардии заходится. — Ты домой спешила? — Нет, теперь нет, — говорит Чикина, глаза голубые свои до безумия проникновенные распахивает, она эту белокурую первый раз в жизни видит, а с ней уже хочется, как в клипе, за руку бежать куда глаза глядят. На душе безумные Телепузики чечетку отплясывают, легкие Юле отбивая. — Пойдем, — произносит Медведева, слов не находя своему удивлению, что никогда не нужный ей соулмейт, встретится в один злополучный вторник, изначально никак не предвещающей беды. В кофейне Юля заказывает себе латте с корицей, рассказывает, что в целом любит и матчу зеленую, и глинтвейн пряный, а Кира в реальности теряется, выбирая прямо сейчас для себя что-то одно из этих напитков. — Я сейчас об этом думала? — вопрошает удивленно Медведева, держась за Юлю взглядом, как за единственный на горизонте маяк. — Нет. А ты их рил любишь? — Да, прикинь, — хихикает Медведева, поражаясь их глупой совместимости в выборе горячительных. Юля рассказывает, что с детства рисовать любила, однажды вымазала маминой помадой только что приклеенные после ремонта новые светлые обои, обогатив спальню своим видением прекрасного. Кира смеется заливисто, почти надрывно, рассказывает, что сама художку окончила, метила в тот же самый архитектурный, но жизнь повела ее по другой дорожке, заведя девушку в мир рисования на чужих телах. Свое изрисовано донельзя, время пришло переходить на чужие. Юля рукава закатывает, оголяя взору Медведевой предплечья в изогнутом драконе и красных зигзагах. Кира говорит, что ненавидела рисовать портреты, красивые линии человеческого лица у нее всегда выходили сухими, неживыми, фальшивыми, а Юля кивает многократно, находя в этом себя, говорит, что респектует пейзажам, которые отлично рисуются в любое время года, уже встречая поддержку со стороны Медведевой. Они сходятся и в том, что у Tame Impala самая лучшая песня Feels Like We Only Go Backwards, и в том, что закон о домашнем насилии не идеален, и в том, что далматинцы — самые умильные существа на планете, и в том, что Сникерс куда вкуснее Твикса, и в том, что Кафка — на века, и в том, что в метро утром бывает не всегда так невыносимо. — У меня куклу любимую в детстве Юля звали, — улыбается Кира, все еще не веря в то, что ее некукольная Юля нашлась. — Ха-ха, а у меня собаку в деревне — Кира, — хохочет, в ладоши хлопает, бабочек в животе угомонить не может. Кира Медведева, 25 лет, 0 км от вас, соулмейт, действительно, подаренный судьбой. Они прощаются на остановке, боязливо друг друга обнимая. Кира роняет голову на Юлино плечо, к запаху новому принюхиваясь, запоминает, что от нее — цветами полевыми и грифелем карандаша. Вкусно. — От тебя тоже вкусно пахнет, — смущается Чикина, щекой к черному пальто притираясь. Интересно, скоро ли они привыкнут слышать мысли друг друга? Перед сном Юля долго не может уснуть, прокручивая в голове события прожитого дня. Страничка Киры просмотрена ей четырежды. Как же странно, что в этой вселенной у каждого человека есть вторая половина, которая вот так внезапно тебе может встретиться. Чикина отжимается на кровати, лбом в подушку тыкается, не может унять бешеное биение сердца. От черного пальто пахло сигаретами, осенней свежестью и совсем немного тмином. Какое-то уютное сочетание запахов, подобное Юля улавливала в гостях у бабушки, которая никогда не тушила при своем чаде терпкую сигару. В голове сама собой появляется знакомая мелодия, а за ней слова, напеваемые хриплым, уже знакомым голосом: «Тем, кто ложится спать, спокойного сна. Спокойная ночь». Песня Цоя в исполнении Киры ласкает Юлины уши. Она улыбается еще сильнее, лицом утыкаясь в простыню. *** В отношениях с родственной душой начало зимы встречать куда приятнее. Колкие снежинки, царапающие щеки, не кажутся такими агрессорами, как ранее. Они гуляют по вечернему Нижнему, вглубь дворов забредая. Ветви все еще в поблескивающем льду, которые то ли оторвать вместе с веткой хочется, то ли облизать. Кира говорит, что облизывать не надо такое гадство, лучше ртом воспользоваться для ловли снежинок. Юля, пользуясь советом, ловит на язык снежные колючки, а потом Кирины холодные губы целует своими холодными, снежинку якобы передает. Пальцы на студеном ветру мерзнут, слоем сухости и трещин покрываясь, нос краснеет от холода, его — под шарф, щеки тоже в цвет пунцовый перекрашиваются. Юлины и без заморозков вечно розовые Кира целовала каждые несколько минут, не упуская возможности прильнуть к такому теплому человечку. Они обе на ногах тяжело стоят в гололед, с лестницы маленькой, больше походящей на снежную горку, спускаются осторожно, за руки. — Я тебе варежки подарю, Кир, — причитает Чикина, смотря на обветренные костяшки Медведевой. «Красные с оленями», — думает одновременно заговорщически. — О боже, только не красные с оленями, — в страхе выпаливает Кира, видя, как Юля над ней издевается. Дома Юля смазывает потрескавшуюся Кирину кожу на музыкальных пальцах кремом, целует прямо в мазь горькую, морщится. Медведева улыбается и не может найти оправдания своей беспричинной улыбке. В отношениях с родственной душой знакомство с родителями тоже проходит проще, чем могло бы быть. Юлина мать сначала смотрит оценивающе, поражаясь, что у Киры под штанами не мужские гениталии, а потом добреет. Заваривает им чай, угощает заварными пирожными. Снова начинает Юле капать на мозги словами: «А я говорила, говорила, что соулмейт — единственный, кто принесет тебе такие чувства». Говорила и была права. Кира была единственной, чьи нежные поцелуи, приходившиеся то в губы, то в скулы, то в ребра, проникали будто вглубь, оставляя трогательные отметины на Юлиных внутренностях. Кира была единственной, чьи мысли во время единения могли будоражить и возбуждать настолько сильно, что под Чикиной ни единого сухого участка не оставалось. «О боже, Юля, Юля, Юля», — набатом в голове Чикиной Кирины мысли. Юля, руки от Медведевой не отрывая, целовала ту в плечи, в ключицы, в подбородок, смотрела на нее и мыслила так громко, на сколько сил хватало: «Нет, это ты — Боже» Кира глаза чуть приоткрывала, терялась в смущении, выдыхала сбито, поверх Юлиной руки свою опускала, помогая. На Кириных пальцах почти затянулись трещины и ранки, оставленные зимними морозами. *** — Я знаю, что ты о подписке на Кинопоиск думала, но я решила тебе другое вручить, — говорит Медведева, сидя рядом с Юлей под настоящей иглистой зеленой елкой с настоящей звездой на макушке. В Кириной квартире теперь пахнет хвоей, а еще цветами полевыми и грифелем карандаша. Из-за спины Кира достает маленький флаер. На нем фотография щенка и реклама приюта для животных. — Было пиздец тяжело удержать в тайне твой подарок, старалась не думать о нем, но не знаю, насколько получилось, — Медведева улыбалась, глядя на отражение свечек в Юлиных озерцах. Юля вертит в руках бумажку, в ее мыслях Кира читает непонимание. — Мы завтра поедем туда. За далматинцем. — Кира, ты сумасшедшая, — бросается к той на шею Юля, зарываясь носом в светлые пряди. — Я рил думала ты мне подписку на Кинопоиск подаришь. Новый год начинается с милого пестрого далматинца, везде сующего свой мокрый нос, и красных варежек с оленями, в которые Кира с удовольствием каждый день прятала свои руки.