Радианитовый апокалипсис.

Твои забавы жестоки, Твоя кровь — словно лед. Один твой взгляд способен погубить, Моя боль — твой трепет.

       Её тело — истощённое, как и его. Силы есть, но у Сабины их не осталось от слова совсем.        Рассудка не было уже давно, как и каких-то моральных барьеров и прочего. Человеческие качества перестали таковыми быть около месяца назад, если не более. Обоих морил дикий голод, а те человеческие останки, что хранились где-то по морозилкам лаборатории уже были непригодны к употреблению даже в условиях такого хранения, ведь электричество порой подводило, обесточивая всё что было вокруг, порой и на очень долгое время.        Вся одежда давно была порвана, кожа была грязной, воды чудом хватало чтобы еще не откинуть коньки вовсе, не то чтобы принимать душ. Разве что иногда спастись дождем: но толку от него? Дождевая вода такая же грязная как и они сами, как их души.        Электричество было на вес золота, подсветки почти никакой не было, лишь когда это было необходимо. Вскоре и холодильники пришлось отключать, надеясь что свежую еду они себе еще обязательно добудут, да только вокруг никого не появляется уже сколько времени.

Я хочу попробовать тебя на вкус, но твои губы — опасный яд.

       Сил едва хватает на передвижение, в голове происходит нечто странное, их организмы в шоке от голода, и пытаясь спастись, оно само-разрушается, чтобы продержаться еще немного, в надежде на хотя бы какой-то кусочек пищи.        Иммунная система жалуется, как и в прочем то любые другие органы, потому что страдает от голода абсолютно всё. Тела ломит, клетки разрушаются.

Твои уста такие горячие, Я попал в твои сети. Твоя кожа такая влажная В черных кружевах…

       Грязные мужские губы касаются других губ, – женских, – таких же грязных. Бледный ум Винсента не замечает ничего вокруг, кроме как объект своего обожания, который он будет вожделеть в любое время суток в любом состоянии.        На теле Сабины лишь какие-то подобия одежды, и те можно просто сорвать, подуй на них ветер, но Винсент справляется с ними пальцами, уже который раз трогая ее кожу, что была вся в пыли, грязи, крови. И кровь была разная — что врагов, что ее самой, от ее разных ран и прочего, что никак не заживало в такой обстановке, да и с чего организму брать энергию на заживление повреждений? Каждое движение отдавалось болью, а сил противиться мужчине не было. Тот в ответ не мог держать себя на весу, ибо мышечная масса тоже сошла на нет.        И без того дышать было тяжело, больно, но в добавок сверху валится мужское тело, худое, но тем не менее тяжелое в сравнении с ней.                          Мужское тело, которое хочет.        Мужское тело, что бессильно лежит на ней. Мужское тело, что крайне неудачно ёрзает, доставляя ещё больший дискомфорт женскому истощённому организму под собой, который был на грани чего-то.        Мужское тело, что входит в нее резко, стараясь держать свой вес на руках, да только предплечья бессильно лежали около ее лица, еле позволяя Сабине сделать ещё один болезненный вдох.        Эти звуки не походили на удовольствие, звуки что от одного, что от второго — возгласы боли, нытьё от того что кости и мышцы разрушаются, как и зубы что болят, некоторые даже готовы уже выпадать.        Неприятно, больно, отвратительно со стороны, но не для него. Все ее звуки боли — похвала для ушей Фаброна, что в ответ лишь издает нечленораздельные звуки, не похожие даже на боль. Это отголоски поломанной психики, которая не вернется к прежнему. Да и никому не суждено дожить до того момента.        Сердце Сабины бьется в хаотичном ритме, его стискивает, оно болит и мешает дышать вовсе, вдобавок сверху жмет другое тело.        Может их сознания уже и забыли о любви, о чувствах и о человечности, остались лишь неудачные проблески каких-то животных чувств, что сейчас они и испытывали.

***

      Тишина. Со стороны Сабины тишина и полное бездействие. Ее дыхания нет уже несколько минут, а мужчину выше это нисколько не трогает, и тот даже не замечает. Он стоит на своем, содрогаясь в полу-бессильном темпе и все еще издавая непонятные звуки. Его больная любовь отчасти только помогла быстрее завершить мучения одного из, и какими мучительными будут последние минуты второго — неизвестно. Пройдет осознание, а вслед за ним… Принятие? Отрицание и самоубийство? Просто мучительная смерть?        И дальше тот не замечал подозрительного молчания еще около двадцати минут, примерно. Пока лишь не упал рядом, дыша судорожно от боли и истощения себя же. Вокруг холод, они и без того замерзали, но лик женщины явно был куда хуже начального вида. Только сейчас больной рассудок замечает такие впалые скулы, такие безжизненные руки и ноги. Не тело, а лишь какое то подобие иссушенной оболочки, в несколько раз меньше чем он сам.        От позднего осознания появляется и новая речь — мало-складная, вперемешку с криками души, которая сама уже еле-еле была в теле.        Последнее чего хотелось Винсенту — чтобы его любовь умерла от его рук. Но в теории именно это и случилось, ударяя сильнее по тем клеточкам нервов, которые и сами вот-вот лопнут от полученной информации, разлетятся в еще более мелкие крупицы.        Сил нет даже на слезы, ни на что, кроме как подвинуться ближе и замереть, наблюдая за своей любовью, что спит крепким вечным сном и ждать, пока час пробьёт и для него самого.

Я хочу попробовать тебя на вкус, но твои губы — опасный яд.