Забвение

      Чжань не помнил как оказался в вагоне метро. Ясность сознания проявилась спустя пару часов после того, как злосчастное письмо оказалось у него в руках. Он перечитал его до дыр, но слова застревали в глотке и вылетали пережеванные с тяжелым выдохом. Чжэнси по кругу читал кривые строчки, то про себя, то вслух; бился лбом об край стола, будто мог впечатать предложения и таким образом понять смысл, который пытался вложить Цзянь между строк. Чжэнси сопротивлялся упорно и долго. Юноша чувствовал тщетную работу каждой извилины, но увы это было сплошное заблуждение — его мозг стал гладеньким, как речной камушек, и отказывался воспринимать информацию длиннее шести букв. Все, что смог вычленить Чжань из короткого письма это: помоги, беда, пропал, сожги. Сожги!       Чжэнси бросил листок на стол, сбегал в конец комнаты за футлярчиком, на шелке которого ждала своего часа палочка. Он вернулся к письму с зажженным концом инструмента. С первого раза направить огонек на клочок бумаги не получилось. Как и во второй, в третий. Мелкие искры вырывались, мягко оседали на столе, но не задевали шероховатой поверхности бумаги. Чжэнси быстро сообразил — с нынешней тревогой у него ничего не выйдет. Он швырнул палочку на кровать, сбегал на кухню за еле живой зажигалкой. Все противилось тому, чтобы Чжэнси избавлялся от улики. Зачем-то он окрестил несчастное письмо именно уликой, из-за чего сжигал его с маниакальным желанием избавиться даже от пепла. Юноша вовремя вспомнил о мелкой стопке желто-серых конвертов и проделал тот же обряд. В деревянную поверхность въелся плотный слой пепла — единственное доказательство существования писем. Чжэнси стер его с помощью хлорки и железной губки, расцарапав кончики пальцев.       Затем, если правильно помнил, он пошел будить сестру, попутно набирая Шаня. Друг проигнорировал несколько звонков, не мудрено, ведь стрелка настенных часов только достигла семерки. Цзы Цянь встала и умылась к моменту, когда Шань поднял трубку. Без приветствия сразу покрыл Чжэнси благим матом, который Тяню доводилось редко слышать. Чжань нетерпеливо перебил его на «хуевертыше», пересказав практически все письмо. Умудрился же вызубрить. И тогда Мо на другом конце провода взлетел с кровати, наспех оделся и выбежал навстречу к другу. Маму предупредил об уходе позже, в самом разгаре пути. Потом Чжэнси проводил сестру до поезда. Нет, сначала он договорился с Шанем о месте встречи, а после отправил сестру обратно домой. Она плакала. Чувствовала беду, все спрашивала почему брат такой нервный, требовала объяснений чуть ли не в письменной форме. Он не стал ей потакать, уложился в пару слов, чем, естественно, не угодил. Она пошла ва-банк — закатила истерику посреди дороги и не оставила брату другого выбора. Ему пришлось повысить голос. Домой Цзы Цянь уезжала со слезами на глазах и обидой в сердце. Чжэнси успокаивал себя тем, что долго злиться она не будет, точнее, попросту не умеет. По пути он позвонил маме, представляя в каком ужасе она будет от новостей, но женщина перетянула инициативу и поделилась с более шокирующими подробностями. Ещё с прошлой ночи волшебный мир был поднят на уши из-за очередного нападения Пожирателей. Масштабное, кровопролитное, оно взбудоражило весь, абсолютно весь, волшебный мир, из-за чего молчание больше не казалось верным решением. Проигнорировать происшествие у Министерства не получилось, поэтому в газетах наконец появились первые заголовки, призывающие сохранять спокойствие в такое непростое для всех время. Культурных слов Чжэнси не подобрал, чтобы выразить свое удивление, а мама не стала к этому придираться. Попросила держать связь и звонить ей в первую очередь при любой беде. Юноша сказал все, что от него хотела услышать мать, вопреки убеждениям не наговаривать с три короба. Так Чжэнси завис, из-за чего проехал на две остановки дальше положенного.       С Мо Гуаньшанем он встретился у перехода на другую ветку метро. Они не стали заводить разговор, обменялись короткими приветствиями и уселись в вагон. Чжань понимал — долго в тишине они не просидят. Как в воду глядел. Через две остановки Мо начал нервно дергать ногой, еще через одну начал разглядывать вагон со всеми пассажирами, чем сильно тех смущал, и в итоге его прорвало. Он задавал много вопросов, а Чжэнси про себя бесился не в силах найти ответы. Они напрочь забыли о чувстве беспомощности, а оно, как гром среди ясного неба, объявилось в самый неожиданный вечер в виде пожухлой бумажки. Рано, блять, расслабились.       Когда до вокзала оставалось четыре станции, они договорились не наседать на друзей. Они проявят терпение, предоставят возможность перевести дух, успокоиться и самим рассказать о произошедшем. Без давления и спешки, тихо, мирно, спокойно. Взрослые люди все-таки. Немного туповатые, но терпения им не занимать. Долго парней искать не пришлось. Чутье когтевранца на сей раз сработало на ура. После пятнадцати минут скитаний по вокзалу, Чжэнси потянуло на парковку, куда они направились без лишних вопросов. У самой крайней платформы они застали парней на обочине с парочкой чемоданов. Оба сидели, дергались от мимо проходящих людей, но Цзянь вздрагивал с явным страхом и раздражением, а Тянь двигался исключительно на рефлексе. Гриффиндорец первым заприметил друзей, оставил сумки и побежал к ним навстречу с распростертыми объятиями. И то ли воображение Чжэнси заигралось с ним, то ли лицо Цзяня приобрело зеленоватый оттенок. Вид в целом представился болезненным: изящные скулы, что подчеркивали красоту овала лица теперь делали его иссохшим; нездоровый блеск утяжелял и без того впалые глаза; волосы, несмотря на то что их не мыли больше трех дней, не блестели от жира, а потускнели, напоминали редкие прядки старых кукол сестры. Чжэнси на секунду повернулся к Шаню — убедиться, что изменения в друге вполне реальны и видел он их не один. Мо видел хорошо. В отличие от Чжаня, чей взор полностью зациклен на Цзяне, видел больше. Видел Цзяня, которого отличить от ветки реально только по одежде и осипшему голосу. Видел насквозь Тяня, его воспаленные нервные окончания, бессонные ночи, выкуренные блоки сигарет. Мо точно мог представить пустое выражение, спрятавшееся в коленях. Хэ Тянь казался тлеющей искоркой, способной зачахнуть от малейшего дуновения. Мо нервно перебирал не только край футболки, но и варианты приветствия в голове. Он знал — одно неверное слово загубит шанс на полноценный разговор. Не успел Мо оклематься от сотого варианта слова «Здарова», как Цзянь обратился к Тяню с резкой просьбой (грубоватой, но явной просьбой) поднять голову. Чуда ожидать не пришлось, Тянь проигнорировал друга, как сделал это пять минут назад, полтора часа назад, день назад. Тот, кто обычно затыкал, невольно стих сам. Над головами повисла натянутая нить. Скулящая, она грозилась разорваться и дать каждому присутствующему по лбу. Она повисла как предупреждение — «Закрыть рты! молчать!» и парни послушно замолкли.       Цзянь с Чжанем собрали чемоданы, а Мо взял под локоть смиренного Тяня и повел за собой, словно собаку на поводке. Стойкое чувство, что он поступал неправильно, забилось в груди. В покорности Хэ Тяня было много гадкого, даже жалкого. Мо не покидала навязчивая мысль о том, что в любую минуту он мог швырнуть Хэ Тяня на асфальт, притоптать грязными кедами и оставить, а Тянь продолжит валяться на земле, пока его не подберут. Скованные движения выдавали с потрохами всю его слабость, отсутствие воли полностью превращало в марионетку. Омерзительное чувство сдавливало глотку. Вместе с тем зарождалось более сильное чувство долга, потребность защищать. Поэтому Шань схватил Тяня покрепче, ведя за собой через огромную толпу. Вряд ли он мог потеряться в мимолетной толкучке, но Шань сжимал запястье Тяня и легонько поглаживал большим пальцем выпирающую косточку, успокаивал под своей ладонью нарастающий пульс.       На выходе они почти сразу нашли такси, бесцеремонно затолкали туда сначала Тяня, затем чемоданы и тронулись, попросив добренького старика выключить музыку. Тянь отказался рассматривать стеклянные небоскребы, торговые центры и прочую городскую архитектуру. Очередные просьбы поднять голову пропустил мимо ушей, предпочел разглядывать муравьев на резиновом ковре под сиденьем и гонять их с одного конца на другой. От захватывающего занятия его не отвлекали, изредка поглядывали, когда проезжали мимо интересных достопримечательностей, надеясь, что Тянь отбросит печаль и взглянет на творения невероятных маглов воочию. Увы, он продолжал шугать насекомых по ковру. Парням вместе со своими чудесами архитектуры пришлось принять поражение. Муравьи — 1, людишки — 0.       Путь до дома Чжэнси сопровождался абсолютной тишиной, иногда разбавлялся руганью водителей на соседней полосе или непрерывным воплем звуковых сигналов машин. Как ни странно, шум находил компанию в любом месте. В собственном доме, в вагоне метро, на вокзале и даже в тесном салоне, где для четверых юношей не хватало воздуха. Парни решили открыть окна, попросили дедулю выключить печь и тот нехотя согласился. Ветер перебил суматоху снаружи и по-настоящему расширил пространство в машине. Дышать стало легче, так что к концу поездки парням удалось перевести дух.       Юноши ввалились в квартиру без любезностей, раскидали обувь по стенам узкого коридора, где оставили два огромных чемодана и прошли на кухню. Чжэнси выкинул вещи на диванчик, его примеру последовал Цзянь И, затем решился Мо. Вместе с ветровкой он закинул на диван Тяня с просьбой подождать. Чего ждать и кого ждать не уточнял. Да и просьба была не к месту — Тянь не имел желания делать что-либо. Пока гости намыливали руки, Чжэнси достал из холодильника десятилитровую кастрюлю с супом. Нет лучше средства от апатии, чем еда — так говорил его дедушка. Престарелый магл с вагоном жизненного опыта, который знал все обо всем, а то что не знал — охотно изучал. Чжэнси доверился познаниям деда. Когда Мо с Цзянем зашли на кухню, он вовсю разогревал суп. Тяня выгнать в ванну не получилось, но зато он протер руки влажной салфеткой, что уже знаменовало успех. По квартире быстро разнесся запах специй, и как только аромат достиг парней, по всей кухне прозвучала симфония из урчания. Душистый запах пробудил атрофированные рецепторы. Даже Тянь будто оживился, поднял голову, но взгляд оставался нечитаемым. К счастью, кормить с ложечки отрешенных от внешнего мира личностей не пришлось. Тянь вспомнил, что у него есть воля и он вообще-то живой человек, нуждающийся в пище сильнее всех — Мерлин знает, сколько времени в организм не поступала нормальная пища.       После лёгкого обеда, слизеринец проронил первые слова за последние два дня — он отпросился переодеться. Кормежка помогла! На голодный желудок, наверное, ему не особо хотелось разговаривать. Тянь поплелся за чемоданом, протащил его через весь коридор к комнате, указанной Чжэнси, и скрылся в темноте за дверью. Спустя некоторое время Шань пошел проведать Тяня. Его отсутствие совсем уж затянулось и парню требовалось удостовериться, что с другом все в порядке. На стук и предупреждение из комнаты никто не реагировал. Из комнаты в принципе не раздавалось звука — подозрительно тихо, ни намека на то, что в ней находились. Шань аккуратно приоткрыл дверь. Тонкая полоска света последовала к ножке кровати. От всепоглощающей темноты комнатку спасал мягкий огонек на тумбе, что охватывал жалкие полтора метра. Плохое освещение однако не помешало Мо разглядеть на кровати свернувшегося в калачик Тяня. Он спал.       Тянь разлегся вместе с одеждой из чемодана. Помимо мятых рубашек и мантий на кровати под его боком валялись личные вещи. Школьные учебники, канцелярия, какая-то мелочь — по сути хлам. Подле головы парень уложил фотоальбом, подаренный Цзянем. Он был раскрыт на странице, с которой на Мо глазели два ребенка — Чэн и Тянь. Тянь грыз свой кулачок, а Чэн пытался вытереть слюни со второго подбородка ребенка, притом палясь ровно в камеру не моргая. С возрастом ничего не изменилось — Тянь все также пускал слюнки и совал в рот любую херню, а Чэн за ним подтирал. Уморительная картина, но Мо вовсе не до смеха. Юноша взял рубашку, самую дешевую и мятую на его взгляд, вытер со щеки Тяня дорожку слюны и подтянул до подбородка покрывало. Он помнил, что нужно оставлять хотя бы частичку света для спокойствия Тяня, но светящийся ком летал непозволительно близко к лицу. Шань тихонечко отодвинул куб со звездой подальше от изголовья кровати, так чтобы его свечение достигало лица Хэ Тяня, но не отвлекало ото сна. Взгляд юноши перестал бегать под закрытыми веками. Мо одобрительно хмыкнул, похлопав по лопаткам спящего, убрал вещи с кровати, сложил барахло стопкой на полу. Телефон подключил к зарядке, поставил на беззвучку и вышел на цыпочках из комнаты, а дверь за ним издала всего один короткий скрип, уведомляя ожидавших снаружи парней. Шань успел выйти за порог комнаты и сразу наткнулся на две пары глаз. Юноши сидели у комнаты, с мокрыми руками и тряпками на плечах. Мо приложил указательный палец к губами и шепнул: — Уснул. Чжэнси недовольно уж точно, но смиренно вздохнул. Шепотом чертыхнулся, очень злобно, резко поднялся и двинулся прочь с коридора обратно на кухню. Цзянь совсем растерялся от такого порыва, но Шань ободряюще хлопнул его по плечу, позвал следом за Чжэнси. Хозяин квартиры уселся за стол, сложив руки в замок у носа. Намечался отложенный разговор. — Когда стало известно о пропаже отца? — он начал с самого интересного. Колкие взгляды нацелились на Цзяня. Укорительный, раздражительный взгляд Чжаня и выжидающий, тихий взгляд Мо. Цзянь прошел к дивану, уперся о спинку и медленно сполз на пол. — Еще до Рождества. Чжэнси громко выдохнул, протирая руками лицо и пришептывая: «Пиздец!». Шань уселся между диваном и столом, между Цзянем и Чжэнси, не выдержал, вполголоса высказался: — Пока мы сидели у них в поместье?! Цзянь сдавил глазницы. Напряжение усилилось, но Цзяня оно заставило расслабиться. Мелкая боль принесла облегчение, будто ему размяли затекшие мышцы. Он подтвердил вопрос Мо и поделился с тем, что после отъезда друзей Чэн немедля ввёл их в курс дела. А позже, на работе, в собственном кабинете его задержали коллеги. Обвинили в сговоре с Пожирателями Смерти. Чжэнси зачем-то вспомнил Рождество. Не приятное утро в гостиной поместья, а сценку, которую он застал после.       Тянь тогда не пришел на завтрак. Искать друга в бесконечном лабиринте одних и тех же дверей, стен и комнат его отправили путем нечестного голосования. Не то, чтобы он был сильно против, но прогуливаться по особняку ему было до сих пор некомфортно. Это чувство усиливалось от причитаний картин со стены, от их брюзжания и негодования: как полукровка смел так нагло разгуливать по их поместью? Старики отмахивались тростями, миловидные дамы прятали в отвращении свои лица за веерами, предки Хэ Тяня демонстративно отворачивались от взгляда Чжэнси и вскипали от его усмешек. Смешные такие. Честно, юноша все же плохо ориентировался в узком пространстве, где затеряться было нереально, но у него получилось это сделать. Он заглядывал в каждую незакрытую дверь в надежде найти хотя бы эльфов, но эта часть замка оказалась мертвенно мертвой. Просто мертвецкой. Даже люди с картин по его пути все редчали, пока на стенах не остались висеть пустые ажурные рамки.       В легкой панике юноша вспоминал приметные черты коридора, в котором прятался затхлый (из-за отсутствия вентиляции и огромного количества старинного барахла) кабинет страшего Хэ. Картины, пару ваз, хрустальный шкаф со шпагой напротив двери в комнату. Чжэнси выискивал эти детали у каждой двери, но все тщетно. Так умереть просто глупо! Сама эта мысль абсурдна, но Чжэнси так отчаялся, что готов был разложиться под очередной дверью с увядшей розой в кулаке. Хорошо, что пошел он, а не друзья. Или все же плохо. Чжань не успел довести свои рассуждения до логичного конца, ему на глаза попался хрустальный шкафчик. Со шпагой. Юношу тут же опустило. Он помчался к двери со рвениеи, схожим с желанием оказаться в объятиях матери. Черная, тяжелая ручка двери манила его, он потянулся к ней, позабыв о всех приличиях, готовый ворваться в кабинет без стука, но пронзительный протест остановил его. — Нет! — кричал Тянь, будто над ухом. Чжэнси обернулся, вопреки тому, что четко осознавал — Тянь находился по ту сторону. И все же Чжэнси отшатнулся от двери, словно этот крик был адресован ему, словно строго запрещал переходить границу. Чжань понял что там, за закрытой дверью, происходило то, что должно за ней остаться. Но как же велик соблазн, подпитываемый юношеской незрелостью и детским любопытством! Противиться этому терпкому чувству так сложно, неохотно и даже больно. Чжань боролся с ним как мог. Хоть все происходящее находилось от него на расстоянии меньше метра, уловить полноценные отголоски ему не позволяла совесть. Наверное, она топила вырывающийся спор братьев, из-за чего до Чжэнси разговор доходил очень неразборчиво. Слова сливались в одну кашу, юноша мог различить лишь интонацию, с которой Тянь протестующе высказывался. У Чэна, более холодного, зрелого, интонация оставалась одинаковой, только на последних словах он слегка повышал голос.       Градус, который должен был спасть, только нарастал. Его насильно поднимал Тянь своей провокацией, издевками. Чжэнси в ужасе прислушивался к словам, представлял лицо Чэна, его глаза. Выражения он строил неказистые, совсем нереалистичные, Чжэнси не мог вообразить себе больше трех эмоций на бледном лице старшего Хэ. Вдруг голос Тяня резко повысился. Нет, он не перешел на новый, высокий тон, он приблизился к двери.       Когда Тянь распахнул дверь Чжэнси оказался сбоку. Так, будто только подходил к ней, хотел постучать, прерывая братскую ругань. Такое впечатление старался создать Чжэнси, хватаясь за пуговицы на рубашке в районе груди. Он успокаивал свое сердце. Оно колотилось так громко, что могло выдать всю аферу с потрохами. Тем более Хэ Тяня нелегко провести, он внимателен как ворон и хитер словно лис. Но Хэ Тянь, удивленный внезапному гостю, сглотнул вязкость и поприветствовал друга. Чэн за его спиной, присел за стол и закопошился в идеальной стопочке документов, к которой не стоило прикасаться. Чжэнси не стал допрашивать Тяня. В очередной раз решил сжалиться над несчастным другом, о чем пожалел и продолжал жалеть очень долго. — Ему через пару месяцев стукнет семнадцать. — Они ждут не дождутся этого момента. За воспоминаниями Чжэнси упустил нить разговора. Парни обсуждали совершеннолетие Тяня. И правда, совсем скоро ему исполнится семнадцать лет. И что же его ждёт по ту сторону взрослой жизни? Неужели его хотят загрести как брата? — Сейчас Цю пытается вытащить Чэна из Азкабана. Против него ничего нет, но они все равно его посадили до окончания разбирательств, — Цзянь вдруг оскалился. Перед глазами встал образ башен Азкабана. Зачем-то он представил, какие ужасы испытывал Чэн в моменты заточения. В груди разжегся гнев. Пальцы подрагивали в желании сомкнуться, впиться до крови в живую плоть. — Это пиздец! Так нельзя! Цзянь стукнул кулаком по паркету. От кончиков пальцев до локтя прошлась дрожь, усмирившая покалывание. Картина с Чэном продолжала стоять перед глазами. — Отца ищут? — подключился Чжэнси к разговору. Цзянь отрицательно помотал головой. — От него и след простыл. Не исключают возможность, что его убили. На такую откровенность уже не мог спокойно реагировать Мо. Он хлопнул ладонью по колену и пригрозил Цзяню пальцем, как дворовой собаке: — Заткнись, блять! Цзянь с открытым ртом пожал плечами, про себя сказал: «А что?». Мо одними губами проговорил: «А то, блять». На этом их ругань закончилась. — Что будете делать? — Чжэнси перестал реагировать и тупо задавал вопросы. Он подпер лоб руками, уставившись в поверхность стола усыпанную крошками. Цзянь разжевал внутреннюю часть щеки, сказал, что вскоре прилетит его мать. А пока Госпожи Цзянь не будет, он должны сидеть в Хогвартсе и не высовываться за его пределы. Монотонная речь прервалась очередным всплеском. Бурное воображение гриффиндорца подкидывало новые неприятные расклады события: — Бля, а вдруг его мачеха заберет? Они совсем забыли о ее существовании. Интересно, что творилось с ней? Из-за натянутых отношений в семье, Тянь мало знал о ее работе, жизни. Вероятность, что она заберет наследника себе имелась. Причем, нехуевая такая, не предвещавшая ребятам ничего хорошего. Парни не успели разжевать новость о мачехе, как Цзянь подкинул очередную тревожную весть: — Гандон, который задержал Чэна, сказал, что я следующий.       Цзянь вспомнил надменную улыбку в тридцать два унитазных зуба. Зализанный до безобразия мужчина, возраста Чэна, зачитывал юношам их права, смакуя момент своего триумфа. Поймал Пожирателя, вот удача! Осталось лишь повесить пару преступлений и навсегда оставить старшего сына Хэ под замком. Аврор чуть ли не пищал от удовольствия, закусывал пухлые губы с предвкушением, не замечая свирепых взглядов подростков. Когда все же он обратил на них внимание, взгляд полыхнул с новой искрой. Увидел новую жертву. Пока его коллеги разбирались с документами, переворачивали дом с ног на голову, аврор чуть склонился к подросткам с наигранным сожалением на лице. С таким же наигранным, как желание Цзяня учить Астрономию. Его лицо, совсем кукольное и смазливое до блевоты, теперь ассоциировалось у Цзяня с полной безнадегой. Он пролепетал слова, забыть которые Цзянь не мог. — Он сказал, что маму ждет та же участь. Чжэнси помотал головой: — Цзянь И, успокойся. Успокоиться следовало Мо. Он не равнодушно воспринял заявление Цзяня: — Какого хуя они творят?! Цзянь спрятал лицо в ладонях. Он думал, что темнота прогонит образ мерзкого аврора, но сверкание его улыбки все еще всплывало под веками вместе с яркими пятнами. Юноша хотел выбить каждый зуб из квадратной челюсти и посмотреть на кривую улыбку после. Нечасто в сердце зарождалась жажда насилия. Иногда разум плыл от желания сжать глотку Шэ Ли до заветного хруста переломанной трахеи. Всего пару раз. Ну, может больше, но точно не так часто и без придыхания, с которым он думал о гандоне-авроре.       Успокаивался юноша долго. Дыхательную гимнастику сделал раза три. Мо подполз ближе к другу. Тот неестественно скрючился к самому полу и тяжело дышал — лопатки выпирали сквозь тонкую ткань рубашки. Мо ритмично похлопывал по ним. Цзянь отсчитывал до десяти более двадцати раз. Легче становилось слишком медленно. На двадцать седьмом счете под его носом появилась кружка с чаем. Желтенькая, в виде распустившегося подсолнуха с отколотым краем, точно поломанным лепестком. Цзянь поднял взгляд к ногам Чжэнси — он протягивал вторую кружку Мо. Цзянь вернулся к своей желтенькой. История у нее крайне нелепая. Они выиграли ее на конкурсе по рукоделию и разделили почетное второе место, но не учли, что подарок будут получать один на двоих. Забавную желтую кружку оставили у Чжэнси, он положил ее на дальнюю полка серванта и доставал только к приходу друга. Разбилась она случайно — когда ребята запустили мячиком в сервант. Восстановить не составило труда, но один кусочек все же затерялся. Цзянь убивался по ней больше недели и Чжаню казалось, что друг слишком драматичен. Но для Цзяня желтая кружка-подсолнух была больше, чем просто посуда. Это была первая вещь Цзяня в доме Чжэнси. Знак того, что в маленьком семейном гнездышке есть для него место. Вскоре в доме полукровки появилась лишняя зубная щетка, полотенце, сменная одежда, ложка, комиксы и резинки. Вскоре присутствие Цзяня стало настолько обыденным делом, что его отсутствие ощущалось неправильно и хозяева искали любой повод, чтобы пригласить парня к себе. Улыбка невольно коснулась губ.       Цзянь с неуверенностью потянулся к предложенному чаю. Схватился за ручку, как можно дальше от самой кружки, потому что помнил эту боль от ожога слишком хорошо. Он сделал первый глоток. Чжэнси положил три ложки сахара. Все как любил Цзянь. После очередного глотка юноша продолжил спокойнее: — В Министерстве сидит крыса. Кто-то помогает Пожирателям, предупреждает о каждом наряде авроров, информирует о делах внутри системы. Это коснулось всех, кто работает в отделе магического правопорядка. Скоро доберутся и до остальных отделов. До нас с мамой. — Нет никакой крысы. Просто во главе сидят бесполезные уебки без мозгов и яиц. Легче найти козла отпущения и натравить тупорылый народ, чем выполнять свою работу. Поэтому Пожиратели до сих пор существуют. Тянь оказался на кухне незаметно, вопреки тому, что провернуть подобный трюк сложновато в маленькой квартире. Его лицо оставалось прежним, взгляд кроме пустоты ничего не отражал, даже силуэты друзей. Но голос поменялся. Стал тверже, грубее. — Ты как? — Шань знал как, определенно знал. — Как будто заглотнул огромный ху… — Тянь остановился, поймав на себе пронзительный взгляд Чжэнси. Он закатил глаза к люстре над головой Цзяня, громко цокнул в знак недовольства. — Не знаю. Я лишь хочу, чтобы все это закончилось. — Все будет в порядке, — отчеканил Чжэнси на автомате. Он повторял эту мантру про себя, Мерлин знает, сколько раз. — Все только начинается, мой мозговитый друг, — Тянь подошел к столу, забрал у Чжаня чай. — Это капля в море. А мы в этом море будем тонуть, да, Цзянь? вместе опустимся на дно соленого омута. Цзяню стало не по себе от заковыристого предложения друга. Напряжение прошло по позвонкам, Мо его почувствовал, отдернул от тощей спины руку.       Тянь уселся на край стола, отпил горький напиток, вяло поморщился и вернул полупустую кружку на место. Чжэнси такой жест не оценил, неосознанно повторил за парнем небрежный взгляд к потолку. — Тянь, прекращай, все будет нормально, — с нарастающим раздражением выпалил Чжэнси. Он потянулся за кружкой, но на полпути его рука задрожала. Чжэнси испугался, отдернул руку и спрятал под столом. Напряжение вырвалось за пределы головы, посылало сигнал каждой части тела и заметил он это совсем не вовремя. В момент, когда нужно оставаться наиболее хладнокровным, он проявил мимолетную слабость и тут же постыдился. Юноша опустил голову к столу, взглянул на руку, сжатую в кулак. Дрожи не видать, но он ее чувствовал. Затем он вновь вполголоса произнес. — Все нормально. Поведение Чжэнси вызывало много вопросов. Конкретно раздражал его порицающий взгляд, устремленный на Тяня. Только на него. Его голос унылого диктора из зажеванной кассеты вторил «нормально, нормально». Тянь чуял фальшь в размеренном «нормально» как оборотень свежее мясо. — Нормально? Я себе не шишку набил, чтобы слушать подобную херню. Все хуево. Не «нормально». — Тянь обрисовал в воздухе кавычки, вновь потянулся к чаю и отпил с прежним отвращением всю кружку. Чжань поднял голову на Тяня. На лице слизеринца перемешалось все: злость, обида, раздражение и наглость. Отвратительная наглость, которой он пытался перекрыть отголоски других эмоций. Кто научил его так безобразно корчить из себя пупа земли? Покажи он хотя бы крупицу печали, Чжэнси бы сменил гнев на милость. Именно гнев он испытывал по отношению к Тяню. К его змеиной натуре все утаивать, лицемерить и не видеть в этом большой проблемы. Втягивать друзей в опасные приключения без толики вины. Хранить кучу тайн, которые бы пролили свет на многие аспекты, так еще и ждать сострадания к своей персоне. Наглость, непомерная наглость.       Чжэнси воротило от вида Тяня, от того, насколько виртуозно он строил из себя страдальца, не удосужившись голос скривить в нужном тембре. Сарказм к его заплаканному лицу не шел, но Хэ Тянь будто не знал, что можно по-другому. Можно не скрываться за язвительностью, можно обнажить слабости перед близкими. Если считал их близкими. Чжэнси зубами скрипел от каждого вылетевшего из уст Тяня слова. Его бросало в мандраж, а кулаки сжимались под столом на коленках и видно их не было, но Тянь, блять, видел. От гадюки мало что уходило незамеченным. — Если каждый день думать о хуевом, то солнца в небе не будет видно, верно? Так что не парься. Чжань не мог узнать себя в словах, которые вылетели из его рта. Говорил не он, кто-то чужой захватил его разум. Чужак проронил яд с несвойственной для когтевранца манерой. Чужак беспардонно пошел на змею ее стратегией. И змее это не понравилось.       Тянь не оценил смелого (скорее дурного) парирования. Он усмехнулся просто широченной улыбкой. Мо такое лицо видел впервые. Цзянь же с чистым состраданием наблюдал за начинающейся расприей друзей, но в отличие от Шаня тупо сидел на полу. Рыжий распознал начинающийся конфликт, поэтому подорвался к столу. Тянь переменился в лице моментально. К лицу прилила кровь. Щеки, нос и глаза покраснели за секунду. Губы сильно дрожали, поэтому Тянь громко рассмеялся и прикрыл рот рукой. Еще чуть-чуть и он бы рассыпался на кусочки. — Аха-ха-ха-а-а… — его неестественный смех стих резко. Тянь с клацаньем сомкнул челюсти, язык под верхней губой прошелся по зубам. Он готовился к атаке. С кривой улыбкой подполз к Чжэнси ближе, нависая. В голове когтевранца била сигналка — на сетчатках филигранно высвечивалось «тревога! тревога!» — но юноша не шелохнулся. Он не дрогнул, когда холодная рука впилась в челюсть. Глазом не повел, когда пальцы сжали подбородок с силой, заставляющей прикрыть рот. Не отмахнулся от хватки, принуждающей смотреть только в темные глаза. Он принял весь кошмар, что обрушился на него одним плотным потоком. Он взглянул с вызовом в глаза, которые блестели от слез. Тянь сквозь зубы выплюнул прямо в лицо Чжэнси: — Какой же ты блять тупой. Это не насмехательство, не издевка. Боль. Самая настоящая боль. Мо вцепился в руку, что сжимала челюсть Чжаня. У того скулы свело. Рыжий втиснулся между ними со вскриком: — Перебарщиваете!       Тянь намертво прилип. Ногти промяли нежную кожу щек, он чувствовал под пальцами кромки зубов, в то время как Чжэнси рот не мог открыть. Мо сжимал локоть Тяня, давил, но не вырывал руки, боясь покалечить друга. Цзянь наблюдал за спектаклем с ковра и напоминал ребенка, оказавшегося в разгаре глупой потасовки взрослых людей, после которой обычно никто не помнит причины конфликта. Чжэнси поддаваясь напору Тяня, встал со стола. Он вместе с Мо схватился за руку на своем лице. — Хочешь от меня понимания? — процедил Чжэнси через боль в скулах. — Поддержки? Тогда начни разговаривать, а не соси хер! Мо над ухом сначала шептал просьбы остановиться, однако взлетевшая со стола кружка убедила его перейти на крик: — Блять! Оба! Успокойтесь!       Вслед за кружкой разбушевалась вся кухонная утварь. К потолку взлетели вилки, ложки. Пустая кастрюля вылетела из раковины прямо под стол. Дверцы деревянных шкафчиков задребезжали — внутри них происходил полный кавардак. Стол посреди комнаты парил над ковром с момента истеричного смеха Тяня. Все в комнате находилось под воздействием неконтролируемых сил. Тянь второй рукой взял Чжаня за шиворот. Несмотря на Шаня, вклинившегося между ними, Тянь сократил дистанцию и вплотную приблизился к Чжаню. Его дыхание тяжело осело на щеках и губах Чжэнси. — Поддержка? И что ты сделаешь? По головке меня погладишь? — голос скакал на последних слогах от возбуждения. — Моего отца убили, брата пытают в Азкабане, а ты говоришь: «Все нормально, че ты ссышь?», — он с клоунской интонацией спародировал Чжэнси, изогнул брови в характерной манере, и от того, как точно ему удалось передать изгибы, и утрированный, но знакомый тон, Чжэнси выпучил глаза, а Мо ослабил хватку. Тянь пошел дальше. Он перешел на крик. Из шкафчиков звук битого стекла звучал в такт каждому слову. — И с ебалом таким, будто тебя заставляют это под авадой говорить! Чжань вспомнил. В голове упорно крутилось одно и то же воспоминание того, как в кабинете Чэна Тянь кричал с протестом. Правда на этот раз никакого протеста. Одно горькое разочарование. — Извини, конечно, но такая хуйня подействуют только на Цзяня, ну или на другого еблана, который хочет тебе присунуть в оч- Разгневанную речь на пике кульминации оборвала книжка. Она острым уголком прошлась по скуле, виску и брови Тяня, сначала прервав словесный поток, затем приведя в чувства. По брови парень получил просто так, за компанию.       Цзянь сам не ожидал, что сможет попасть. Он целился в плечо, максимум — в грудь. Орфографическим словарем можно легко убить, особенно с количеством страниц, переваливающим за отметку пятьсот. Цзяню хотелось верить, что он действовал на закипевшем адреналине, что его сознание было затуманено огромным всплеском магии в комнате, но палочка была зажата в мертвой хватке уверенно, а ее конец направлен, словно дуло пистолета, прямо на высокий силуэт слизеринца. К тому же удовольствие от совершенного проступка ударило в голову быстрее, чем осознание оплошности. Когда же включилась единственная функционирующая часть мозга, а рука заныла от напряжения, Цзяня пробрала дрожь. Он вспомнил Хэ Чэна, его хлесткую пощечину и тяжелую руку, которую довелось пожать единожды, чтобы навсегда запомнить силу бурлящую в крови. Словарь приземлился у ног Тяня. Рядом с глухим стуком приземлилась кружка, из нее оставшиеся капельки окрасили пушистый ковер и носки. Затем последовало и все остальное — приборы, чашки, доски, ебучий миксер. В ящиках хлопком разразилось дребезжание чайного сервиза Госпожи Чжань, крышки кастрюль разлетелись не по своим местам, дверцы ящиков захлопнулись один за другим также гармонично, как складываются друг за дружком костяшки домино. Самым последним грохнулся стол. Тяжелые ножки поцарапали незакрытую ковром часть паркета, стул приземлился позади Чжэнси и разодрал пятку в кровь.       Все застыли. Из открытого рта Мо вырывалось то, что должно было быть словом. Он хрипел, звуки доносились из глотки с последним кислородом. Все затаили дыхание. Рука с шеи Чжаня слетела к бедру, вторая, что была на лице, сползла к кадыку. Мо держал ее в железной хватке, отчего отлипнуть от тела Чжаня она не смогла. Отсутствие полного сопротивления привело его в чувство, Мо громко вдохнул и освободил руку Тяня от собственной. Нехорошая чесотка пробежала по позвонкам. Мо ощутил себя соучастником чего-то позорного. Первым отступил Цзянь. Он попятился к спинке дивана, но не нашел ее в исходном положении и без всякой опоры рухнул на пол. Чжэнси ощупал позади себя воздух, нашел стул и скатился обратно на него, потянув за собой Мо. В шкафах до сих пор царил беспорядок. Из них разносились последний плач разбитой посуды и клацанье керамики. Эти звуки заполонили кухню.       Тянь прижал к щеке ноющую руку. Удар тянул на троечку — скула еле покраснела, царапина от корешка опухла, но не кровила и челюсть в целом не сводило, как от затрещины брата. Но больно. Пиздецки больно. Тянь ушел в подъезд. Он испарился из кухни бесшумно, Мо еле уловил скрежет входной двери и мелкий щелчок после. По рукам прошлась знакомая чесотка. Она перетекла на предплечье, плечо, шею и спину, пока полностью не окутала все тело. Мо захотелось помыться. Он ощущал себя грязным. — Зачем так с ним? — спросил он скорее самого себя, чем Чжаня или Цзяня. Чжэнси в ответ швырнул стул в стену.

* * *

      Цзянь проснулся от того, что запах жареной яичницы настойчиво бил в заложенные ноздри. Для того, кто проспал десять часов, он чувствовал себя слишком утомленным. Юноша привстал на локтях, изучил обстановку в спальне. Мо встал раньше него — на полу под кроватью постельное белье лежало собранным в груду, матрац лежал у шкафа, откуда Чжэнси его вытащил ночью. Вообщем, никакие серьезные изменения не застали его, пока он пребывал в дреме. Невольно мысли возвращались ко вчерашнему. Хэ Тянь просидел в подъезде до позднего вечера. В кровати Цзянь слышал, как он полз по квартире: сначала возился на кухне, по звукам было понятно, что пил воду, затем перешел в соседнюю комнату, плюхнулся на кровать и стих до самого утра. Как бы Цзянь не прислушивался к стенке, оттуда его встречали мертвой тишиной. Пока он был в сознании собственное тело напоминало о произошедшем — рука периодически пульсировала. В целом ощущалась как не родная, как лишний отросток, от которого стоило немедленно избавиться и будь Цзянь не в хорошем здравии, точно бы удумал лишнего.       Устал. Он так не уставал на экзаменах. Практические задания по Астрономии так не выматывали, как десятиминутная перепалка. Такой уровень истощения он впервые на себе испытывал. Нет сил поднять руки, нет сил разговаривать, еще чуть-чуть и не останется воли, чтобы сделать спасительный вдох и тогда он наконец прикроет глаза. Причем навсегда. Цзяня позабавили мысли о собственной усталости. Он знал, что готов пойти дальше, не взирая ни на какие препятствия, поэтому самобичевание казалось нелепым капризом.       Прямо перед глазами Цзяня кругленький солнечный зайчик выпрыгнул с окна на потолок в сопровождении детского хохота. Он напомнил об очень важной вещи. Цзянь просунул руку под подушку и достал цепочку с кольцом. Серебряная дуга усыпана васильками. Юноша понятия не имел, какие чувства скрывались в душе и так нежно проявлялись в мелких лепестках. Он ошибочно посчитал, что с кольцом ему будет легче трактовать свои чувства, но вскоре запутался сильнее. Всего за несколько дней кольцо показало ему множество прелестных букетов. Прелестными их делало две вещи: Во-первых, это был подарок Чжэнси, во-вторых, эта красота рождалась из-за спектра чувств, которые он боялся показать. Его гнев окутывал дугу огненными лилиями. На руке расцветали мимозы, когда Цзяня одолевал детский восторг. Грусть всегда выражалась в пышной сирени, Цзянь не мог поддерживать упаднический дух при виде такой красоты. И чаще всего Цзянь погружался в сложные мысли, а они в свою очередь сопровождались цветением аквилегии разных окрасов. Столько красоты он повидал за несколько дней, но самые красивые букеты он мог застать только при мыслях о Чжэнси. Всегда разные композиции вгоняли юношу в краску. Он стыдливо прятал кольцо от чужих глаз, боясь раскрыть запутавшийся комочек собственных чувств. Мало кто поймет, отчего цветет его миниатюрный венок, но показать другим все равно что обнажить душу. Цзянь сам пока не разобрался, поэтому не предоставит другим шанс лицезреть его изнанку.       Без всякого желания Цзянь встал с кровати. Он надел цепочку, пощеголял к своим домашним брюками по холодному паркету, и вывалился за двери, проведывая обстановку. Мо у плиты возился со сковородой, судя по тихому бурчанию, готовка не задалась, яйца прилипали к обшарпанной раскаленной поверхности, скрежет лопатки нещадно пробирался сквозь щель в спальню. Чжэнси любезно готовил на всех стол, он и заметил Цзяня, подозвал его помочь. Главный герой моральных рассуждений гриффиндорца выполз из ванны, когда все приготовления к завтраку были окончены. Цзянь судорожно заглянул ему в лицо — оно было чистым, не считая пару прыщиков на лбу, темных кругов и красных глаз. Никаких следов вчерашнего насилия. Юношу одолело облегчение, но долго оно не прожило — Цзянь укорил себя за подобные чувства и моментально навязал себе вину. Чтобы не пересекаться взглядом с остальными Тянь довольно долго возился с сушкой волос. Никто его не торопил с рутиной, но Чжань не скрывал, что на душе держал много мыслей. Его сосредоточенный взгляд не отлипал от ссутулившейся спины Хэ Тяня, от спрятанных за мокрой челкой глаз. В итоге все уселись за стол и принялись давиться остывшей яичницей и кашей. Чжэнси к еде не прикасался, он теребил каемку блюдца, выискивал лучший момент для задуманного. Однако, как это обычно бывает, планы рушатся одной неучтенной мелочью. В плане Чжэнси роль мелочи на себя взял Цзянь. — Прости меня, — полушепотом обратился гриффиндорец в момент, когда рот Тяня был свободен от еды. По взгляду Чжаня он понял, что урвал прекрасный момент. Смесь удивления и негодования отчетливо заблестели в глазах друга. Тянь блаженно, хоть и слабо улыбнулся: — Конечно прощу. Обижаться смысла нет, меня будто поцеловали в щеку, — Тянь демонстративно причмокнул Цзяню. Сожаление о том, что не треснул змею сильнее, овладело разумом с невероятной скоростью. — По идее, извиняться должен я, — Тянь оглядел всех за столом, с каждым встретился взглядом. — Мне очень жаль. Я вел себя как… Тянь, такой языкастый и матерый в вопросах выразительных оскорблений, замялся. Благо, Цзянь всегда готов прийти на выручку: — Как козел. Хэ Тянь вывернул губы в прямую линию, потупил взгляд на Цзяня с выражением лица — ты сейчас серьёзно? — и кивнул. — Как козел, да. — Как баран конченный. — Баран… да. — Как… С заглушенным раздражением юноша выставил руку: — Я понял, понял. Хватит. Простите. Очень неожиданно сорвался Чжэнси: — Прости меня! — из-за него Мо вылил с тарелки половину каши. — Вчера совсем нервы сдали, наговорил много неприятного, сделал тебя козлом отпущения. Прости меня! Тянь скрестил руки на груди и привалился к спинке стула. До этого ему приходилось держать спину в сильном напряжении. Мо принял это за хороший знак. — Не пори чушь. Это я должен просить прощения. Сможешь принять мои… извинения? Тянь поджал губы. Перед Цзянем извиняться всегда легко и как-то приятно. Цзянь И пацан добродушный, сто раз простит и без слов, а потом также сто раз забудет о конфликте. Порой Тянь пропускал часть с вымаливанием прощения и они существовали с Цзянем исключительно на его способности моментально забывать все обиды. Мо однозначно помнил каждую мелочь. Каждый «четытакнаменяподозрительнопялишьсясобакасутулая» взгляд, каждый изгиб губ, напоминающий злую ухмылку и каждое слово. Извинений он не требовал. Достаточно подставить свою щеку под удар, дать выдернуть клок волос и потерпеть несколько минут оскорблений, а после отсчитать десять секунд — вуаля, вновь добрый, спокойный Шань. Может ли он вспомнить обиду? Безусловно. Сможет ли Тянь получить прощение, приняв пару ударов в ребра? Конечно. С Чжанем сложнее. Чжаню нужна искренность. Тянь это качество либо потерял где-то в уголках особняка, либо захоронил в бесконечном саду на заднем дворе. И без того плачевное положение Тяня в подобных ситуациях усугублялось его рвением показать себя непробиваемой стеной. Потому что он далеко не стальная преграда. Он шатлый деревяный заборчик, держащийся на двух ржавых гвоздях — напыщенности и язвительности. Вчера эта хлипкая конструкция дала трещину и обнажила нутро. Оно ранимое, жалкое, оно просило много внимания. Тянь старался кормить свое «Я» так как его учили — беря и не отдавая взамен. В какой-то момент тактика перестала работать и Тянь потихоньку начал рассыпаться. Раскрываться. Это самое разрушительное и самое прекрасное, что когда-либо происходило с ним. Когда Чжань требовал искренности, он кидал в Тяня горящие снаряды. Ломал его. Освобождал его. — Правда, простите, я такой идиот, — Тянь нервничал. Голос подрагивал из-за усилий звучать искренне. Без уловок, без игр. Открыто, даже если жалко. — Мне очень жаль, что я редко это говорю, но послушайте, — и все слушали. Чжань так вообще не моргал. — Я виноват. И мне очень-очень жаль. — Кадык Тяня пошел в пляс после сказанного. Взгляд врезался в тарелку и Хэ Тянь не выдержал давления, которое сам на себя оказывал: — Каша, кстати, очень вкусная. Молчание продолжилось. Долгожданный момент искренности пришел и был нагло сбит тупой выходкой слизеринца. Чжань зафыркал. Он вдруг осознал, что очень соскучился по неловкому Тяню. — Добавки наложить? — с улыбкой спросил Чжэнси, глядя в полную тарелку Тяня. Их взгляды встретились. Чжэнси увидел в красных глазах благодарность и проблеск смущения. Тянь увидел в полумесяцах счастье. — Наконец-то помирились! — застонал Мо. Он сполз под стол так, что из-за края торчали только рыжие петушки. — А то кусок в горло не лез из-за вас. — Это ты без аппетита полторы тарелки сожрал? — съехидничал Цзянь, чем благополучно обозначил окончание конфликта. За столом прозвучал смех. Он слился в единую какофонию вместе с клацаньем приборов о тарелки. Наконец-то тихая кухня наполнилась жизнью. Издалека прозвучала веселая трель. За бурными разговорами ее заметили не сразу. Знакомая, она нарастала с каждой секундой, пока не достигла компанию. — Не мой, — Мо отрицательно покачал головой. В руках он держал свой выключенный телефон. — И не мой, — эту трель Чжань слышал впервые в жизни. Мелодичный звон домашнего телефона он бы не спутал с еле слышным щебетанием. — Это мой! Тянь бросился в спальню, откуда трезвонила смешная мелодия. Друзья подскочили с мест вслед за Тянем, но их остановил звонок в дверь и последующий поток стуков. Очень агрессивных и тяжелых, из-за которых металлическая дверь дребезжала по всему коридору. — Чжэнси, — позвал Мо. — достань-ка палочку.