Ненависть и равнодушие

— Итер такой хороший… — в который раз повторяет Кавех. “Не то, что некоторые” — слышит в его словах Аль-Хайтам. Они сидят вдвоем на широком диване в кухне. Один, как всегда, с книгой в руках, другой что-то рисует на закрепленном на планшете листке. — Добрый, милый, отзывчивый, — продолжаются причитания. — Всегда выслушает, всегда поможет. — Вот и живи с ним, — звучит настолько безразлично, как это вообще возможно. — Опять пытаешься избавиться от меня? — Я рад, что ты заметил. Дежурная перепалка заканчивается раньше обычного. Кавех замолкает, что-то старательно подтирая на листе ластиком. Потом мусор с этого самого ластика покроет всю правую сторону дивана, и Аль-Хайтам, матеря непутевого художника, будет убирать все эти ненавистные издержки профессии. — Представляешь, есть миры, где дома сделаны из стекла, — мечтательно произносит Кавех. — Конечно, стекло не является в таких домах основным строительным материалом, но… Хайтам не слушает. Он ничего не понимает в архитектуре и понимать не хочет. Кавех что-то воодушевленно бормочет себе под нос, но скоро стихает, понимая, видимо, что вещает в стену. Дом снова окунается в тишину. Они проводят так почти все свободное время. Чаще всего это унылые вечера после того, как Хайтам, злющий на весь мир, возвращается домой из Академии. Иногда, правда, Кавех работает. Тогда он сутками сидит у себя в комнате, и, бывает, из нее слышится страдальческие стоны, ругань, бьющиеся о стены книги и чертежные принадлежности. В такие дни Аль-Хайтаму немного более одиноко, чем всегда. Недостаточно, чтобы из-за этого страдать, но хватает для легкой меланхолии. — Надо будет позвать Итера посидеть где-нибудь снова, — Кавех возвращается к своим мыслям, на его губах сияет безмятежная улыбка. И Аль-Хайтам бесится. Конечно, он никогда не покажет этого. Он будет сухо подкалывать, язвить, огрызаться, но ни за что не признает, что эта увлеченность соседа хоть как-то задевает его. А она задевает. — Когда-нибудь он поймет, насколько ты невыносим, — в голосе напускное равнодушие. — Как это поняли Тигнари и Сайно. — Он не такой! — Кавех даже на секунду отвлекается от листка. — Тебе не понять. — Куда уж мне, действительно, — вздыхает Аль-Хайтам. Примерно два месяца назад путешественник в чем-то сильно помог Кавеху, и с тех пор почти все разговоры в их доме только о том, насколько Итер прекрасен. Это ужасно. Терпеть ту счастливую улыбку, с которой Кавех возвращается домой, почти невозможно. Понимать, что она предназначена другому человеку — невыносимо. И Хайтам каждый раз изливается желчью, просто чтобы разозлить, взбесить, стереть это счастье с лица. По-другому он не может. Для него у Кавеха нет такой улыбки. Никогда не было. Злость, раздражение, битье посуды, полный ненависти взгляд. Реже — тихое равнодушие, усталые разговоры, задумчивые печальные взгляды. Улыбки достойны только вещи, которые Кавех по-настоящему любит: архитектура, красивые пейзажи, новые друзья. То, что приносит вдохновение, то, что заставляет творить днями и ночами без перерыва. Размышления уводят Аль-Хайтама все дальше и дальше от страниц книги про очередную древнюю цивилизацию. Он откладывает трактат, встает с дивана и направляется за новой кружкой чая. Кавех этого не замечает, вновь окунаясь в творчество. Это глупое чувство, что возникло у Аль-Хайтама еще во времена учебы, выматывает. Оно зудит где-то в глубине сердца и не дает забыть о себе ни на минуту. Сколько бы он ни пытался возводить вокруг себя эту стену из безразличия, ему не все равно. Он просыпается утром и готовит кофе на двоих, даже если знает, что Кавех встанет спустя два часа. Он идет на работу и вспоминает, что нужно выбить финансирование на новый архитектурный проект. Он сидит в своем кабинете и сочиняет историю о том, почему так нужен новый арт-объект городу Сумеру. Он заходит в магазин после работы, чтобы сегодняшний ужин порадовал Кавеха. Он идет домой и понимает, что на том самом диване его уже ждут. Вот и сейчас Аль-Хайтам вместо одной кружки чая заваривает две. Несет назад и, проходя мимо, видит, над чем последние два часа корпеет Кавех. Тяжелой волной к горлу подступает злость. На рисунке Итер тянет свою руку к цветам на каком-то дереве. На лице теплая улыбка, поза открытая и расслабленная, весь его образ отражает мягкость и чистоту души. Кажется, что на спине путешественника вот-вот распахнутся белые крылья, и он вознесется к самой Селестии. Аль-Хайтам плохо разбирается в живописи, но даже он способен заметить, с каким благоговением создавался этот набросок. Вдруг Кавех вздрагивает и резко оборачивается: — Не пугай меня так! — хмурится он. — Я, что ли, виноват, что ты ничего дальше своих художеств не видишь? — огрызается Хайтам в ответ. Вручает чай уже готовому взорваться Кавеху, и тот немного успокаивается. — Спасибо, — бурчит недовольно. И от этого простого слова сердце Аль-Хайтама плавится, как шоколад под солнцем. Даже злость уходит, оставляя за собой лишь бледные отзвуки. Но вместо слов из горла снова желчь: — Что-то я не слышу благодарности в твоем голосе. — Заткнись, — грубо и жестко. — С тобой вообще невозможно разговаривать. — Ты и не пытаешься обычно, — жмет плечами Хайтам. — Я пытаюсь, видят Архонты, но ты невыносим. Аль-Хайтам вдруг чувствует себя виноватым. Не за что-то конкретное, а как-то так, целиком. Неужели раздражение — это все, что он может дать человеку, к которому испытывает определенные чувства (которые назвать своим именем он до сих пор боится)? Разве это хорошо? Разве это правильно? Чтобы отвлечься, он оставляет чай стыть на столике около дивана и идет убираться. Первой на глаза попалась грязная посуда. Совесть стихает слишком быстро, и на место ее голоса приходит гнев. Вообще-то он делает для Кавеха многое. Слишком многое. Весь быт на нем, хотя именно Кавех постоянно сидит дома без работы. За еду на двоих тоже платит он, проекты его глупые в Академии продвигает, убирает по всему дому разбросанные листы и ошметки от ластика на диване. Готовит, стирает вещи. Осталось только жопу ему начать подтирать. А Кавех не замечает. Он вообще ничего не замечает кроме своего творчества. Без несчастного владельца квартиры он бы зарос в грязи и умер от голода. Нельзя же быть настолько одухотворенным каждую минуту своей жизни! Посуда заканчивается, он берет веник и совок и собирает крошки вокруг дивана. Кавех его игнорирует, с головой погрузившись в творчество. Хайтам почти завидует. Перекладывание бумажек в Академии — безусловно невероятно важных бумажек — не приносит ничего, кроме сухого удовлетворения. Друзей у него почти нет. Хобби в виде чтения книг больше смахивает на попытку убить время. Он живет самую серую жизнь на свете, даже несмотря на то, что недавно совершил переворот власти в Академии. Даже освобождение владычицы Кусанали и смещение великого мудреца не принесли ему ничего кроме простого “Иначе и быть не могло, ведь в руководстве сидели одни идиоты”. А Кавех… Он гений, самозабвенно преданный своему делу. Невероятно красивый, с мягким сердцем и открытой душой. Вокруг него постоянно вьются люди, готовые терпеть его иногда отвратительный капризный характер. Аль-Хайтама же никто терпеть не хочет. Никто, кроме Кавеха. Пыль на книжной полке требует к себе внимания. За много лет их жизни в одном доме Кавех ни разу не порывался бросить все и уехать, оставить Аль-Хайтама в одиночестве. И поверить в это сложно. Иногда в пылу ссоры кажется, будто еще чуть-чуть, и Кавех скажет, наконец, что устал все это терпеть. Что он уезжает и больше никогда не вернется. Каждый раз Аль-Хайтам ждет этих слов, но никогда не слышит. И от этого на какое-то время успокаивается. Значит, он все еще нужен. Неясно зачем и для чего, но нужен. Может, чтобы готовить еду и убирать мусор. Может, чтобы предоставлять бесплатную комнату. Может, чтобы проталкивать в Академии архитектурные проекты. Пусть так, это уже немало. Этого даже почти хватает. Уборка доводит Аль-Хайтама до состояния, почти сравнимого с трансовым, но тут в поплывшее сознание врывается возмущенный голос: — Ты меня вообще слушаешь? — Кавех буравит его взглядом, полным ярости. — Нет, — спокойно признается Хайтам. — Опять что-то про твоего любимого Итера? — Ты и правда ужасен! — злость прорывается наружу. — И после такого ты мне будешь говорить, что это я не пытаюсь наладить с тобой отношения? — Сейчас ты не пытаешься, ты кричишь. — Конечно, я кричу: ты умудрился прослушать все, что я сказал! — И что же ты говорил? — Хайтам тяжело вздыхает. — Уже не важно, — Кавех картинно отворачивается. — Ну, раз не важно, то и не мешай мне. Он знает, что это обидно. Он видит, что Кавех зол, но ничего не может с собой поделать. Но что-то вдруг идет не так. Чужие плечи вздрагивают, планшет с рисунком летит на противоположный конец дивана. Руки обхватывают колени. Кавех весь сжимается, как маленький ребенок. Вздрагивает снова. — Почему ты? — тихо шепчет Кавех и прижимает к себе колени сильнее. — Ну почему именно ты? — Я что? — не понимая, переспрашивает Аль-Хайтам. Но Кавех не отвечает. Сидит молча несколько секунд, потом вскакивает и быстро уходит, с силой захлопывая за собой дверь. На секунду кажется, что его глаза блестят от слез. Аль-Хайтам остается в тишине. О чем Кавех хотел поговорить — можно лишь гадать. Может, это действительно было чем-то важным? Минуты тянутся одна за одной. Хайтам по обыкновению ждет Кавеха с его привычным “Нет, я все-таки скажу!”, чтобы все продолжилось. Но этого не происходит. Из-под закрытой двери в комнату тянет вечерним холодом. Окно открыл. Значит, драматично мерзнет и смотрит на редких прохожих под окном. Некстати просыпается совесть. Может, сходить к нему? Кавех всегда ждет его извинений. Аль-Хайтам никогда не извиняется. Так повелось с самого начала. Но вдруг в этот раз все иначе? Неизвестность душит. Что он там делает? О чем думает? Может, прямо сейчас собирает вещи, чтобы навсегда убраться из этого ненавистного дома? Аль-Хайтам встает и подходит к двери. Ноги обдает холодом. Вдох, выдох. Подносит руку к двери. Вдох, выдох. Стучит. Тихо-тихо, совсем нерешительно. В ответ лишь молчание. Тишина затягивается, он стучит чуть громче. Наконец, решившись, опускает кисть на ручку двери и открывает. Комнату тускло освещает луна из открытого окна. Кавех и правда стоит напротив, спиной ко входу. — Чего тебе? — сдавленно говорит он. “Извини”, — хочет сказать Хайтам. Хочет, но не может. Что-то сдавливает его горло и не дает произнести то, что так нужно сейчас. Он открывает рот, чтобы выдать хоть что-то: — Не плачь, — звучит максимально жалко. Он ничего не может сделать с этим безразличием, с этой сухой отстраненностью в голосе. Кавех оборачивается. Его глаза покраснели, но уже сухие. Наверное, успокоился до того, как Хайтам зашел. — И это твое извинение? — он кривит губы в гримасе отвращения. — В тебе есть хоть что-то человеческое? — Ну, я же пришел, — еще более жалко. — И, по-твоему, этого достаточно?! — Кавех взрывается. — По-твоему, мне достаточно тех жалких подачек, что ты бросаешь мне раз в столетие?! Очередной язвительный ответ не успевает сорваться с языка. — Ты самый равнодушный ублюдок, которых я только знал! — остановиться Кавех уже не может. — Я для тебя все равно что мебель! Нет, сука, даже не мебель — груша для битья — вот кто! Тебе же это нравится! Смеешься надо мной, унижаешь, радостно топчешь все мои попытки быть не такой же мразью, как ты сам! По-твоему, мне стоит поблагодарить тебя за то, что ты, сволочь, пришел?! Молодец, ничего не скажешь. Что насчет всех тех случаев, когда ты не приходил? Когда ржал мне в глаза над моими чувствами? Когда делал самый лучший день в жизни самым хуевым?! Когда равнял мою самооценку с мостовой?! Аль-Хайтам абсолютно ничего не понимает. Чужие чувства обрушились на него лавиной, погребая под собой остатки разума и логики. Да какая тут логика? Кавех выше таких пресных категорий. Он — оголенный нерв, воплощенное чувство. Познать это глупому Аль-Хайтаму невозможно. — Молчишь? — Кавех делает несколько шагов вперед. — Так сложно засунуть в жопу свою сраную гордость и извиниться? Сложно. Невероятно сложно. Эмоции — это слишком. Аль-Хайтам такого не умеет. Еще несколько шагов, Кавех выходит к центру комнаты. Ладонь касается письменного стола. В глазах вспыхивает чистейшая ярость. Под руку ему попадается какая-то толстая папка с, наверное, чертежами. Не раздумывая ни секунды, Кавех берет ее в руку. — Урод! — выплевывает он. И швыряет папку. Та раскрывается, разбрасывая изрисованные листы по комнате. Аль-Хайтам не успевает увернуться, корешок больно ударяет его в плечо. Он с гневом смотрит на Кавеха, собираясь высказать ему свои мысли о текущей ситуации, но застывает. На лице у того страх. Нет, это настоящий, неподдельный ужас. Глаза, полные немого шока, смотрят куда-то на пол. Аль-Хайтам прослеживает его застывший взгляд до разбросанных по полу листков. О, Боже. Долгая секунда требуется, чтобы осознать. Весь пол усеян десятками, если не сотнями карандашных набросков. На всех — он. Аль-Хайтам. Где-то хмурый, уставший после работы. Где-то стоящий в полоборота со слабой улыбкой на губах. Где-то увлеченный чтением. Где-то скучающе смотрящий в окно. Где-то уснувший на диване в середине воскресенья. Огромное множество разных рисунков. И на каждом он изображен так живо, так ярко и чувственно. С той самой благоговейной любовью, с которой Кавех пишет каждую свою работу. А может даже и с большей. — Уйди, — глухо просит тот. Он прячет лицо в ладонях и всхлипывает. Аль-Хайтам не уходит. Как он может? Точно не сейчас. — Уходи. Сделай вид, что ничего не видел, — голос ломается. — Прошу тебя… Кавех сползает на пол. Закрывает глаза руками и плачет. Аль-Хайтам подходит ближе, стараясь не испортить ни один рисунок. Присаживается рядом, касается плеча рукой. Кавех вздрагивает, потом раздраженно ведет плечом, будто стряхивая с себя чужую ладонь. — Ненавижу, — всхлипывает Кавех. — Ненавижу тебя так сильно. Ну почему… Почему тогда никак не могу перестать любить тебя? Осознание прошибает ударом тока. — Кавех, — зовет он и приближается, — посмотри на меня. Тот послушно поднимает голову. Во взгляде его невыносимое отчаяние. Никогда Кавех не выглядел вот так: потерянным, обреченным, сдавшимся. — Снова посмеешься? — устало спрашивает он. — Не бойся, хуже не будет. Аль-Хайтам порывисто обнимает его. Слишком резко притягивает к себе и сжимает. — Прости, — тихо-тихо, на грани слышимости. Страшно. Так страшно прикасаться к этому. К этим чувствам, что живут в сердце долгие годы. Чувствам, которым он боялся давать имя. Только бы не испортить ничего. Кавех сейчас такой открытый, такой ранимый. Одно неверное движение и он, наверное, разобьется, как хрусталь, на тысячи осколков. Аль-Хайтам себе этого не простит. Никогда в жизни. — Я идиот, — шепчет он. Мысли даются тяжело, слова — еще хуже. Это должно быть так просто, так легко, признаться кому-то в любви, когда точно знаешь, что это взаимно. Но у Аль-Хайтама ничего не бывает легко, если дело касается эмоций. Кавех перестает всхлипывать, но и не обнимает. — Я тоже… — собирается с силами, — достаточно долго, чтобы начать ненавидеть… Я люблю тебя, Кавех. Слова умирают. Кончаются на языке. Вряд ли он выдавит из себя еще хоть что-то. Кавех смотрит ошарашенно, со смесью страха и недоверия, постепенно впитывает в себя неожиданное признание. — Это ведь не ложь? — тихо спрашивает. Аль-Хайтам не отвечает. Касается рукой щеки и мягко притягивает к себе. Целует неловко, неумело. Простое касание губ. Но Кавех вдруг оживает. Обнимает его обеими руками, одной проводит по спине, другую вплетает в волосы. Открывает рот, не просит — утверждает, как и что сейчас надо делать. Аль-Хайтам поддается, впускает чужой язык, позволяет целовать себя так, как того хочется. Кавех притягивает его ближе, почти усаживает себе на колени. Целует жарко, остервенело. Хайтам тонет, захваченный цунами чужих чувств. Он и не думал, что Кавех такой… Хотя, нет. Кавех ведь именно такой. Вздорный, капризный, яркий на эмоции, невозможно страстный. Хочется отдаться чужим рукам, губам, жаркому телу. Впитать в себя все эти эмоции, чтобы из глухого и ноющего то самое чувство в груди, наконец, переросло в пылающее ярче любого пламени. Кавех на секунду прерывается. — Я так долго ждал, — жарко шепчет, — невыносимо долго. Если ты меня остановишь — я умру. Вполне в духе Кавеха сказать что-то подобное. Благо, Хайтам вовсе не собирался останавливать. Он сам ждал еще со времен их совместного обучения в Академии. Слишком долго. Кавех вдруг подрывается с пола, утягивая за собой чужое почти уже безвольное тело и валит их обоих на кровать. Забирается сверху, целует шею, жарко, несдержанно, задирает рубашку. Переходит на грудь, живот, будто пытается оказаться везде и сразу, проглотить целиком бедного Аль-Хайтама, что попался в его цепкие когти. Одежда мешается. Они, не придавая этому значения, стягивают ее с себя. — Ты прекрасный, — шепчет Кавех в перерывах между поцелуями, — восхитительный, лучший. То, что происходит с ними сейчас, меньше всего похоже на секс. Это жгучее желание обладать, слиться воедино, выпить досуха этот сладкий момент. Кавех покрывает поцелуями тело, облизывает, кусается до боли, гладит руками и сжимает до синяков. Аль-Хайтам плавится в этих ощущениях, все тело будто горит в огне, чужие прикосновения рассыпаются по коже, как маленькие угольки. И чувства, что были забиты в самую глубину, теперь прорываются наружу сбитым дыханием, тихими стонами и жарким шепотом. — Да… еще… Кавех… Они оба возбуждены до предела, и Кавех, наконец, обхватывает их члены рукой, целует снова с невозможной страстью, стонет прямо в губы, берет какой-то странный рваный ритм. Сознание уплывает. Не остается больше ни мыслей, ни логики, ни смыслов, только горящие ощущения на оголенных нервах, только пожар из чувств, неосознанных и неназванных. Только они двое во всем мире. Ощущения, разбросанные по телу, постепенно собираются, уплотняются и сливаются в одно. В один единственный момент, одно ничтожное мгновение, обращенное в вечность, что взрывается ярчайшими красками и расползается по телу колючим блаженством. Через несколько секунд, обессиленные и опустошенные, они лежат рядом друг с другом. Кавех лениво гладит чужую руку и пытается отдышаться. — Окно… — бормочет он. — Закрой. Холод, которого они до сих пор не замечали, теперь не давал забыться в расслабленном счастье. Нехотя, Хайтам повинуется. Он встает и вновь замечает все еще разбросанные по полу листки. — Как давно ты…? — он не заканчивает свою мысль. — Влюблен в тебя? — Кавех подползает к краю кровати. — Вон там, — показывает на один из набросков, — это первый. Хайтам все же захлопывает окно, а потом аккуратно берет в руки указанный листок. Он помнит этот день. Церемония посвящения для поступивших в Академию. Их первая встреча. — Выходит, так же, как и я. Он кладет листок на тумбочку и забирается обратно на кровать. Кавех тянется к нему с новым поцелуем. — Спасибо, что был моей музой все эти годы, Хайтам, — он тепло улыбается. — Планирую быть ей еще как минимум всю жизнь.