Месть

      Генриетту закрыли в покоях, пока шло расследование. Мне пришлось уговорить Александра не показывать письма герцогини Орлеанской до нужного времени. Пока он расследует, откуда яд, и кто заставил ребенка выпить его.       Сама же я приходила каждые два дня к Генриетте, чтобы сломать ее окончательно. Как, например, сегодня.       Герцогиня Орлеанская сидела величественно на софе и пила чай. Ничего не показывало, что она тревожится о проигранной партии.       — Здравствуйте, ваше высочество. — Я села напротив, махнув рукой, отпуская слуг. — Прекрасная погода сегодня.       — Добрый день, мадмуазель Рене. — Генриетт сделала глоток чая и посмотрела на меня. — Погода по-осеннему теплая, если не считать ветров, что дуют с севера.       Я тяжело сглотнула, ведь в северной части Версаля были мои покои.       Как быстро она поняла, что это я ее подставила?       — Да, вы правы, но голубка виновата сама, что везде разбросала семена. — Вот и шпилька в твою сторону. — Если бы голубка сама хотела лететь к солнцу, то стоило быть аккуратнее.       Хочешь, чтобы было красиво и правильно, делай сам.       — Забавно! — Женщина искренно рассмеялась, заставляя меня напрячься. — Кто бы мог подумать, что ветра не дадут улететь голубке из клетки, сломав крылья.       — На месте голубки я бы доверилась северному ветру, ведь тот был свободен. —       Генриетта напряженно посмотрела в мою сторону.       — И что вы предлагаете мне?       Я достала из-под складок платья маленький флакончик фиолетовой жидкости и положила на столик перед герцогиней.       — Выпейте до того, как тупой топор будет бить по вам. Фиалки быстрее, чем люди.       Герцогиня Орлеанская смотрела на меня со страхом в глаза. Ее руки дрожали, расплескивая чай. Пришлось ей улыбнуться:       — Все будет быстро, словно вы прикрыли глаза перед вечным сном. — Женщина поставила чашку на стол, не отрывая от меня взор. — Только не забудьте написать прощальное письмо, в котором признаетесь в своих ошибках. Хотя…       Я пробежалась взглядом по комнате и, найдя письменный стол, взяла с него бумагу и перо с тушью. Я положила все это перед Генриеттой, не забыв поближе пододвинуть флакончик с ядом.       — Пишите.       Я села напротив и сделала глоток чая. Мое лицо было бесстрастным, что заставляло герцогиню сидеть в напряжении. Генриетта писала медленно, продумывая каждое слово.       — Никогда бы не подумала, что вы такая бесчестная, Рене де Ноай. — Она протянула мне письмо. — Надеюсь, мы встретимся в аду.       — Вы сами виноваты, ваше высочество. Вы не хотели марать руки, и это сделала я, но вы не проследили за моей работой. Вот ваша главная ошибка. Всегда надо следить за миньонами.       Я бегло прошлась по строчкам прощального письма и мысленно кивнула себе, поздравляя со второй победой. Давно я не ощущала такое приятное чувство, словно холодное вино растекается по венам, а надо было лишь обмануть одного из хитрейших людей Версаля.       Встав и поправив платье, я направилась к выходу, как меня остановил окрик герцогини Орлеанской:       — Постойте! — Я остановилась, стоя спиной к женщине. — Вы хотя бы чувствуете угрызения совести, когда убивали ребенка или когда отправляет мать двоих детей на плаху?       — Нет. — Холодно и без сожалений.       — Так я и знала… — Генриетта протяжно выдохнула. — Приятно было с вами иметь дело, Рене де Ноай. Вы достойный соперник.       — Мне тоже было приятно. Прощайте, Генриетта Анна Стюарт.       Я быстро покинула комнату, громко хлопнув дверью, ставя точку в нашем общении. Также своими последними словами я дала понять, что собираюсь занять место герцогини Орлеанской.       Заставляешь женщину страдать еще больше. Бессовестная.       Словно мне было легко. Я тоже страдаю. Мне по ночам все еще снится лицо ребенка, которого я убила. Я признаюсь, что мне было страшно, и у меня дрожали руки, когда я отдавала распоряжение служанке убить ребенка. Но об этом ни кому не надо знать. Это лично моя слабость. Это мои черные пятна…

***

      Суд проходил скучно. Мне пришлось на нем присутствовать, так как я служу королеве Анне. Также было ужасно холодно из-за дождя, что хлестал по огромным окнам дворца.       Забавно, словно погода оплакивает ребенка и женщину.       От скуки я решила осмотреть людей, собравшихся сегодня.       Король сидел со скучающим лицом. Его никогда не интересовали судьбы подданных, кроме своей. Слева сидела Луиза де Лавальер с опухшими красными глазами — Людовик не пытался ее успокоить и лишь вздрагивал, когда та задевала его рукой.       Справа с прямой спиной, но дрожащими руками, сидела законная супруга короля Мария Терезия. Взгляд ее был отрешенным, словно она пыталась сбежать от этого ужаса. Рядом с ней сидела королева Анна, что оказывала ей поддержку похлопыванием по руке.       Я стояла позади королевы, как и Александр, стоявший позади короля Людовика. Он был более сосредоточен в этом деле, чем я. По его указанию, я должна лишь показать письма, но не более.       Я посмотрела на его профиль. Камердинер больше походил на собаку, что ждет команды «фас». Все его черты лица были напряженны, взгляд устремлен на судью, что не поднимал взора от бумаг.       Генриетта же сидела в центре зала и откровенно скучала. Ее взгляд блуждал по лицам людей, пришедших разорвать ее. И тут ее взгляд остановился на мне — в нем не было сожаления или зла, только усталость. Она весело мне подмигнула и встала со своего места, перебивая судью.       — Месье Президент, я признаю свою вину. — По залу раздалось громогласное аханье. — А теперь разрешите зайти к своим детям и попрощаться с ними.       Я посмотрела на Александра. Он тоже был шокирован наглостью герцогини, но почему-то искал подвох во мне. Пришлось пожать плечиками, мол, я ничего не знаю.       Тем временем по залу блуждал шепот, и слышались выкрики.        — Какая наглость!       — И это жена принца?!       — Какое неуважение к суду!       — Какой позор!       — Тишина! — Удары молоточком. — Суд приговаривает Генриетту Анну Стюарт к казни за покушение на Солнце нашей империи. Приговор будет произведен завтра на рассвете на ***. А сейчас стража отведет вас ваши покои.       Все начали расходиться, и я заметила, как Бонтан ищет меня взглядом. Опять, наверное, хочет прочитать нотации, поэтому я, расталкивая людей, покинула зал, направляясь в сад.       На улице было хорошо, свежо — лучше, чем в зале, где пахло потом, воском и спиртом. Осенняя листва шуршала под ногами, прилипая к подолу юбки, капли падали с деревьев на лицо. Я остановилась у самой первой беседке, прячась от дождя.       Было холодно, как и на душе. Я вспомнила папино лицо — морщинистая кожа, добрые серые глаза и мягкая улыбка, которая дает надежду в темный час. Черт! Папа бы никогда бы не одобрил мои действия, но я же делаю все для него. Он поймет… А если нет? Вдруг он будет обвинять меня в том, что я похожа на его брата или что приведу нажатое к краху?       Мои руки сильно задрожали, а по спине прошелся холодок.       Или иди до конца или стой на месте.       Я пойду до конца! Я никогда не сдавалась — всегда искала выход из любой ситуации. Просто мне нужно стать хитрее, чем весь Версаль. Я заставлю их пожалеть, что они связались со мной.       — Госпожа! — Я вздрогнула и увидела служанку. — Случилась беда. Всех собирают в зале.       — Снова? — Я лениво приподнялась со скамьи. — Ведь недавно, только все разошлись. Что опять могло случиться?       Служанка замялась, но в итоге прошептала:       — Герцогиня Орлеанская покончила с собой в покоях.       Внутри груди, у самого сердца, стало так тепло и радостно, словно там разожгли огонь. Еще одна из ступеней пройдена. Еще одна маленькая победа к достижению цели. Дядя, гордись мной. Твоя принцесса утерла нос снобам.       Я не стала ждать, пока служанка откроет зонтик и проводит меня, и побежала во дворец. Я хочу увидеть лица короля, камердинера и принца.       Я ворвалась в покои герцогини, словно шторм, привлекая внимание собравшихся. С меня стекала вода, лицо бледное, а под глазами растеклась тушь. Спасибо погоде, что сделала из меня страдалицу.       — Ах, Рене, вы только посмотрите какой кошмар! — Мария Терезия побежала ко мне. — Бедная, бедная Генриетта.       Королева Мария стояла с платочком у глаз, вытирая слезы и дрожа от всхлипов. А я смотрела на ложе принцессы. На огромной кровати лежала женщина. Ее лицо было расслабленно, словно она спала и видела счастливые сны. А люди вокруг смотрели на нее аккуратно, трепетно, боясь потревожить покой прекрасной девы.       Я стояла и смотрела на Генриетту, она была прекрасна. Но я совсем не понимала, что мне делать. Я никогда не была на похоронах. Что-то противно сжалось внутри, а взгляд не мог ни на чем сфокусироваться. Видимо Александр заметил это.       — Мадмуазель де Ноай, пройдемте. — Бонтан взял меня под руку и вывел из покой. — Чего же вы боитесь, это же ваших рук дела?       — Никогда не говори мне, что я чего-то боюсь. — Я зло посмотрела в серые глаза. — За ложь отрезают язык. Боюсь, ты потеряешь без него ценность.       Александр остановился в коридоре, притормаживая меня. Он приподнял мой подбородок указательным пальцем. Его стальные глаза изучали меня. Я пыталась отвести взгляд, но мужчина не давал мне это сделать.       — Ты можешь хотя бы себе признаться, что у тебя есть страхи. Все всегда чего-то боятся. Так заложено эволюцией.       Мне хотелось огрызаться от злости:       — Так ты тоже трусишка-зайчишка. И чего боишься?       — Что ты потеряешься в этой игре. Ты ведешь опасную игру. Ты можешь сама себя привести на плаху, как ты не понимаешь? — Он вцепился мне в плечо. — Что бы ты делала, если меня не было рядом?       — Нашла бы еще кого-нибудь. Я большая девочка — могу сама решать проблемы.       — Да если бы не я, то тебя не было в Версале. Ты умерла с голоду или пошла в бордель. Стала бы павшей дев…       По коридору эхом разнесся звук пощечины.       — НИ-КОГ-ДА! Никогда не смей называть меня шлюхой. — Я шипела как змея. — Ты снова поднял эту тему, Алекс. Думаешь, раз король смотрит тебе в рот, то можно командовать теми, кто выше тебя? Думаешь, если я сплю с тобой, то можно, на меня ошейник надеть?       Меня распирала ярость. Она бежала по венам и требовала освобождения.       — Больше не смей ко мне подходить. Не забывай чей ты пес, Алекс. Прощай…       Я развернулась на каблуках и покинула камердинера с высоко поднятой головой. Но внутри меня умирало счастье и вера в людей. Мир оказался слишком жесток, папа, и улыбка не спасает мир…