Сердечно-легочная реанимация

Акутагава… Рюноске?

      Чуя тут же поднимается с места, прижимая телефонную трубку к собственному уху. Сложилось ощущение, что его рука вросла в уши, теперь полностью пронизывая голову, заставляя инициалы аукаться громким эхом в резко опустевшей черепушке. Мичизо, что сидел неподалеку, удивленно смотрел на начальника, делая глотки бодрящего чая.       — … Готовь операционную, Тачихара.       — Операционную?       — Не задавай лишних вопросов.       Мужчина резко сбрасывает трубку, не позволяя растерявшейся на той стороне телефона медсестре договорить. Накахара выходит из-за стола, оставив надкусанный бутерброд смиренно лежать прямиком на бумаге, напротив удивленного реакцией начальника медбрата. Он лишь пожимает плечами, отставляя чашку в сторону.       Крупными шагами хирург идет по длинному коридору, чувствуя, как свет нависающих над ним квадратных ламп словно заставляют осмысливать ситуацию. Он не верит, что отправив утром Акутагаву домой, с ним могло что-то произойти. Рю ехал на метро, а это значит… Что-то серьезное? Нет-нет, нельзя надумывать себе все заранее. Нужно для начала лично удостовериться в том, что произошло, оценить со стороны трезвости восприятия нанесенный здоровью ущерб — а потом уже впадать в панику. Никакой врач не должен позволять себе выходить эмоциям на первый план, но черт его побрал, когда дело идет о твоем близком коллеге, к которому ты в самом деле питаешь что-то светлее, чем любовь к работе, скальпелям и деньгам… Тебя словно заносит волной переживаний, злобы и страха. Все твои потуги желаний и чувств резко смешались воедино, и лишь глухое эхо вдали здания заставляют вспоминать, ради чего ты здесь. Точнее, ради кого.       Мужчина выходит в приемную часть отделения. Все вокруг него бегают, слышно, как кто-то на кого-то кричит, судорожно увозя пострадавших в уже утвержденные отделения и операционные. Чуя встает посередине, начинает искать его. Взгляд хаотично проходится по носящимся медсестрам, медбратьям, дежурным, фельдшерам, врачам — дело не в них. В ходе такой суматохи, вызванной явно чем-то серьезным, хирургу казалось, что на секунду он вовсе лишился зрения: все пестрило, орало и свистело, словно он резко попал в эпицентр огромной катастрофы. Хотя… Так оно и было. Ему нужно найти того, кто подойдет под описание лишь единожды, черно-белые локоны… Наверняка на тележке-каталке…

Нашел.

      — 112 экстренная — пациента мне! — громко, словно командир произнес мужчина. На него тут же среагировали медработники, и, подкатив тележку поближе, Накахара не в силах смотреть на бледнее чем обычно лицо. Крепко перехватив пальцами ручки, он тут же направляется вместе с парой-тройкой прибившихся медсестер в сторону повторявшегося длинного коридора, изнуряющего разум тем, что заставлял мысли снова скооперироваться в голове и вытеснить из нее весь профессионализм. Чуя не торопится говорить, не хочет даже начинать. Его язык стал врагом в одночасье.       Акутагава в операционной, все рентгеновские снимки, сделанные еще в машине скорой помощи висели на огромной доске. Перелом поясничного отдела позвоночника с повреждением спинного мозга. Накахаре придется нехило постараться, ведь шансы на инвалидность здесь уже присутствуют. Главное — это выложиться на полную, а дальше, как Бог прикажет. Удивительно, что он вообще подумал об этом.       Над операционным столом громко пиликают аппараты контроля жизнедеятельности, медсестры, врач и один медбрат готовятся к проведению сложного и длительного процесса — работа с позвонками человека. Чуя натягивает маску на лицо, поправляет перчатки, а Тачихара смотрит на него краем глаз, кажется, даже не представляя, что именно сейчас испытывает его начальник. Но сейчас это не важно, они будут думать потом. Сейчас им нужно спасать жизнь.

Конкретно одну, кому-то очень важную.

***

      — Дазай-сан… — шепотом спрашивает мальчишка, что неуверенно сжимал в своих руках небольшую красную папочку. — Вы ведь… Специально попросили меня написать в отчете эту… Билеберду?.. — Ацуши поднимает взгляд на своего «наставника», к которому он был приставлен интерном. — Как я понимаю, Вы показывали эту работу Акутагаве… Зачем?       Осаму молчит, глядя на то, как в его бумажном стаканчике медленно плещется по стенкам кофе. На дне растворялся сахар, вызывая на лице мягкую, едва-едва различимую улыбку. Из-за происшествия в отделе терапевтов лишь со стороны палат слышалась явная возня, эхом доносящаяся до ушей. Глаза Дазая, цвета грязной лужи, как он сам выражался, кажется, впервые блеснули чем-то неясно теплым. Мужчина делает крупный глоток кипятка, чувствуя, как его горло обжигает, язык на секунду онемевает, а желание выплюнуть эту гадкую бадягу пронизывает голову. Терапевт укладывает локти на колени, глядя куда-то перед собой в пустоту, постукивая указательным пальцем по осторожно завернутому, плотному краю картонки.       — Тебе нужна практика, Ацуши-кун… Проверять тебя посредством Акутагавы, м-м-м… Дело правильное, — мужчина довольно хмыкает себе под нос. — В нашей работе важен опыт. Перенимать его от других, даже таких, как он, очень полезно. Потому что… Все ведь не кончается на тебе.       — Я как-то не понимаю, причем здесь опыт, Дазай-сан… Правда не понимаю. Вы ведь просто дали ему неправильную ведомость о пациентке, хотя я и сам все отлично определил!       Осаму лишь улыбается. Он вновь делает размеренный глоток кофе, прикрывая глаза на минутку в раздумье. С его стороны слышится протяжное «хм-м-м-м», а следом — очередной «сёрб» напитком.       — Ты все поймешь, Ацуши. Но не сейчас.       Накаджима неловко сжимает в своих руках злосчастную красную папку. Он смотрит на учителя, понимает, что с ним явно что-то не так, но, кажется, боится спрашивать: ему не стоит лезть в душу Дазая. И это даже не факт, а золотое правило, ведь после одного человека никто более не может прикоснуться к сокровенно-внутреннему, связанному с переживаниями, вопросами и ответами. Интерн тяжело вздыхает, пряча взгляд в надписи «Ая Кода», что была осторожно выведена черными чернилами на линейчатом кусочке бумаги. Глаза Ацуши поражает вселенская печаль. Почему этот мир так несправедлив? В чем виноват ребенок, получая страшный диагноз лейкимия? И почему он, как лечащий врач, не может просто дать ей панацею, чтобы девочка могла снова бегать, резвиться и играть со своими друзьями?       — Не горюй, тигренок, — неожиданно слышит он голос извне. — Если будут лечить — проживет долго.       — Что значит «если»?       Дазай поднимается на ноги, выпрямляется, тянется, слыша, как громко «хрустят» его позвонки и довольно ухает. Хорошо то как! Его долговязая, вытянутая натура словно показывала, каким статным со стороны может казаться терапевт. Длинные ноги контрастировали с точно такими же руками, где последняя фаланга пальцев была явно на сантиметр больше, чем остальные. Всунув руки в карманы своего халата, Осаму глядит на Накаджиму со слабой улыбкой.

«… В чем твоя проблема, Акутагава? Почему ты так вылупился на карту пациента? Что значит, «у него последняя стадия рака»? Это твоя проблема, что ты не успел уследить за тем, как развивается болезнь, и среагировать, что раковая опухоль появилась на месте почки. Меня не волнует, чем ты занимался, чтобы удостовериться в этом. Все твои действия глупы и несуразны, и я не понимаю, зачем ты вообще пошел работать врачом. Чтобы постоянно мне плакаться и ныть? Не можешь быть серьезным и суровым — увольняйся. Слабакам здесь не место.»

      — Ты знаешь, что это значит. К сожалению, мы не можем решить чужих проблем просто потому, что мы врачи, — его рука нежно треплет волосы Ацуши. — Ты не виноват, что такое происходит. Иногда…

«Сколько раз мне надо повторять? Ты мне не нужен. Акутагава, ты безнадежный кусок дерьма. То, как ты работаешь — отвратительно. Ты не знаешь ничего. Твоя голова — это пробка от бутылки, которая застряла в горлышке. Ты не можешь ни протолкнуться внутрь, к вину, но и не вылетаешь, чтобы громко выстрелить под воздействием давления. Ты идиот.»

      — … Обстоятельства настроены против нас, я знаю. Да… Я знаю… — повторяет себе под нос Ацуши, вздыхая и опуская голову в расстроенном жесте. — Просто… Я… Можно я пойду?

«Прости, Акутагава-тян, но между нами ничего не было и нет. Отношения это лишь развлечение для взрослых. Сечешь?»

      Дазай лишь улыбается, глядя на своего ученика. Его губы слабо подрагивают, образуя ямочки на щеках. Лишь вздохнув, глаза мягко качается в одобрительном жесте. Накаджима поспешно уходит прочь. Ему нужно побыть наедине с собой.

Прости меня, Акутагава-кун… Знал бы ты, как мне жаль. Правда… Моя жалость сейчас ничего не решит.

***

      Вечер. С момента операции прошло уже около семи часов, и она только-только подошла к концу. Кажется, бесконечная смена, которая крутилась вокруг только одного человека словно полностью доконала Чую. Он, глядя на свои руки без перчаток, стоял над умывальником. Рюноске был доставлен в палату, и в операционной воцарилась тишина. Лишь шум воды из крана напоминал о том, что никто, покинувший эту комнату на данный момент, не умер. Накахаре снова начало казаться, что он старается недостаточно, и статуса хирурга он не достоин. Нет-нет, не подумайте, у него совершенно не низкая самооценка, просто на данный момент все те мысли и эмоции резко вдарили в голову словно молот.       Он смотрит вниз. Вода закручивается в воронку, уходит в одиночные дырки слива на фоне белоснежно-серой раковины. На Чуе словно повис синий цвет из-под ламп, одаряя довольно яркий цвет кожи непривычно бледным окрасом, заставляя виднеться вены. Накахара судорожно опускает ладони к струе, начиная умывать лицо. Раз за разом он окатывает себя уже ледяной водой, чувствуя, как его мышцы недовольно подрагивают, явно рефлекторно. Быстро выкрутив вентили на минимум, да так, что последние тихо заскрипели, хирург вытянулся, словно по струнке. Он смотрит на свое отражение в зеркале, и понимает, что ужасно устал. Мешки под глазами неожиданно всплыли прямиком под нижние веки, а уголки губ не хотели подниматься вверх. Каждый раз, когда он моргает, хотелось не открывать закрытых очей. Нет, так не пойдет. Ему нужен отдых, причем экстренно. Но сначала ему необходимо проведать Рюноске через часик-другой. А сейчас…       — Накахара-сан, Акутагава доставлен в палату, — дверь тяжело хлопает, а вошедший обратно в операционную медбрат лишь с тяготой стянул с головы шапочку.

Ему нужно проветрить мозг очередной тонной нотаций для Тачихары.