Эдди Нэштон и его любимая птичка

      Пингвин смотрит на него, ласково сощурившись, опустив подбородок в ладони, улыбаясь — рот у него неровный от шрамов, и оттого эта улыбка выглядит какой угодно, но не дружеской. — Помнишь меня? — спросил Пингвин, когда они впервые встретились — тогда Эд был еще под следствием и вместо аккуратного стола комнаты для свиданий Аркхэма, Эда от него отделяла толстая решетка.       Эд тогда вздрогнул, но Пингвин только оскалился — именно так, как сейчас, обманчиво-устрашающе, и махнул рукой: — Тише, я просто пришел посмотреть на местную знаменитость. — Это мог быть не я, — сказал Эд. — Загадочник носил маску, а я — всего лишь один из подражателей.       Тогда Пингвин фыркнул: — А ты не промах, парень. Но эти глазки я через люблю маску узнаю, - Эд неловко пожал плечами. — Пришел сказать тебе спасибо — за то, что убрал для меня Фальконе… — Это был не я… — Спасибо, — с нажимом повторил Пингвин с явным намеком, что в третий раз это самое спасибо может стать гораздо более весомым и намного менее приятным. — Тебе чего-нибудь нужно?       Эд помолчал пару секунд, прикидывая: вряд ли Пингвин выставит ему счет, теперь то отдавать долги он сможет разве что блевотной овсянкой из столовой: — Новые очки, -4,5 на правый глаз и -5 на левый, блок сигарет, можно тонких, журнал судоку, пара носков, лучше две, шоколад, черный, без орехов, острый перец. — Я думал ты попросишь устроить тебе побег. — А ты можешь? — вскинулся Эд. — Как знать, — уклончиво ответил Пингвин. — Может быть, в следующий раз.       …С тех пор у Эда не проходило глупое ощущение, что его кадрили, как какую-то школьницу. — Тебе идет, — говорит Пингвин, когда он откладывает в сторону битые при задержании очки, и кладет аккуратные дужки за уши — с непривычки чуть кружится голова. — Теперь ты выглядишь повзрослее.       Эд только фыркает. Пингвин добавляет к судоку кубик рубика — Эд, на самом деле, не любит с ним возится — а к шоколаду блок печенья. Эд чувствует себя важным.       Пингвин приходит к нему раз в месяц — ровно. Эду разрешен час — и они используют его с головой. Пингвин говорит о Готэме. Эд — о больнице. Пингвин — делает вид, или может и вправду — слушает. Эду даже не нужно изображать интерес. Все идет своим чередом — Лечутая мышь мешает жить ночами, полиция — днем. Имя Загадочника — о, Эд сладко вздыхает — все еще на слуху. Пингвин смотрит на него со странной лаской, и Эд, в самом деле не против — это лестно, странно-притягательно. Пингвин всегда жмет ему руку на прощание — и ладонь Эда тонет в его теплых пальцах — и коротко, на секунду, не больше, задерживается, чтобы погладить у косточки на запястье. Тогда Эд неловко вздрагивает, а после вечером долго ерзает в постели, не может уснуть и немного радуется, что после того, чем его тут накачивают, у него не встает даже на мысли о Пингвине. — Ты ведь работал бухгалтером.       Эд кивает. — Наш скоропостижно скончался, — с деланной жалостью говорит Пингвин и вздыхает: — Отравление тяжелыми металлами. — Это еще как? — Три пули в живот.       Эд смеется, и спрашивает: — Тебе дать чье-то имя? — Нет, — говорит Пингвин. — Я хотел спросить, тебе нужна работа?

***

      Пингвин покупает ему рубашку и брюки. Рубашка велика в плечах, а брюки оголяют лодыжки, но это ничего — она зеленая, Эд любит зеленый, а в брюках есть ремень и черт возьми никто не вытянул его из шлеек, опасаясь, что Эд повесится. Эд вытягивается на переднем сидении и смотрит-смотрит-смотрит на тяжелые груды домов и яркие огоньки рекламы, на окурки, втоптанные в обочину и грязно-серое, и все это боже-боже-боже такое родное, что у Эда почти слезятся глаза. — Я соскучился, — говорит Эд и трогает чужую ладонь поверх рычага передач. Пингвин оглядывается на него в странном оцепенении, и Эд зачем-то добавляет: — По городу. Эд скользит ладонью вверх и кладет ее на чужое предплечье — они так и едут, Эд, неловко поглаживающий чужую кожу сквозь одежду и Пингвин, странно кусающий губы и едва не пропустивший поворот. — Это конечно не особняк, но тебе многого и не надо верно? — спрашивает Пингвин, когда они входят в квартиру. Эду хочется спросить, что за особняк, потому что у Пингвина определенно не было никакого особняка, уж Эд то знал, но в конце концов это, наверное, снова была шутка, которой Эд не понимал. — Не надо, — говорит Эд и понимает, что не соврал, когда они вдвоем сидят на диване и пьют неожиданно вкусное вино — он счастлив.       Не то, чтобы почему-то конкретно, а просто — абстрактно счастлив. От того, что ногам тепло, а руки не связаны, вино вкусное, а Пингвин в приглушенном свете кажется не столько верзилой со шрамом в пол лица и сломанным носом, сколько… В общем не важно это, но Эд все равно трогает его за запястье, и берет за руку — ладони у него горячие и сухие, и укладывает голову ему на плечо. Пингвин дышит тихо и хрипло, будто ему пробили дыру в легком. — Знаешь, я теперь сделаю для тебя всё. Веришь?       Пингвин молчит, и Эд тянется — неловко целует его в колючую щеку, а после еще раз, в губы, пока Пингвин не останавливает его, ухватив на плечи. — Не надо, — говорит он. — Надо. — Не надо. Ты для меня очень важен, Эдди. Но ты мне ничем не обязан. Можешь даже не работать на меня — идти на все четыре стороны, если хочешь. Я просто тебе помог.       Эд моргает: — Ты меня выгоняешь? — Нет, — Пингвин пожимает плечами, — Не знаю.       Эд тянется и гладит его по щеке, трогает пальцем неровные губы и изрезанные шрамами щеки и говорит: — Ты хорошенький, птичка. Тебе часто этот говорят?       …И Пингвин глупо кивает — он врет, конечно он врет, потому что его называла хорошеньким разве что мама, а это не считается, и проститутка, которую он с парнями Фальконе снял когда ему было 19, и он только начал тут работать, и это было странно, грустно и нелепо, не работа, а проститутка, хотя и работа тоже, но это все как-то неважно, потому что Эд мягко гладит его по щекам и шее, и мокро целует в губы, а потом обнимает и шумно дышит в плечо, пока Пингвин не понимает, что тот начинает засыпать.