10.7cm x 8.8cm

— Некоторые вещи, если ты полюбил их однажды, навсегда становятся твоими. А если пытаешься их отпустить, они, сделав круг, всё равно возвращаются к тебе. Они становятся частью тебя.

— Или убивают тебя.

К/Ф «Убей своих любимых»

***

      По приходу домой, Цукаса готов был вернуться обратно в наполненные скукой и неутешительными обещаниями о выписке через недели две-три, стены больницы.              Два месяца, проведённые в отделениях вместе со стариками с хроническими болями, заложили тени под глазами. А еще, как казалось, перевернули личность ровно, да с ног на голову, сделав из безуспешно гонящимся за славой амбициозного подростка великого китайского мудреца. Как второй вариант: весь мир сошëл с ума и покатился по наклонной, пока Цукаса плавал в вакууме больничного пространства. А потом мир просто сделал вид, будто ничего и не произошло. Тенме оставалось только пожимать плечами в сильнейшем смятении. Дело было в пугающе растущей популяции их прежде забытого миром городка. Сама ситуация попадания из больничной палаты прямиком в порядком изменившийся мир, была до смеха сюрреалистичной, напоминая «28 дней спустя». Только вместо зомби по улице всюду таскались толпы офисного планктона.              Внезапно Цукаса осознал, что чувствует себя подавленно опустошённым. Даже после пачки мармеладных мишек, съеденных на пару с Эму, упорно пытавшейся набивать рот и болтать одновременно, что выливалось в неприятные последствия. Цукаса фыркнул, с трудом натянув улыбку.              Город рос вверх и вширь, заполняясь новыми приезжими. Ещë вчера заброшенный дом сегодня заполнялся людьми, вычищающими паутину из углов, и уже вечером из старых окон лился свет из новых, желтоватых лампочек. Вместо старых лавок по вечерам город освещали до ужаса вычурные неоновые витрины. Рынок, прославившийся шумными торгашами и всякого рода хламом, который сложно найти, даже обойдя сотню блошиных рынков, теперь представлял из себя мощеную темной плиткой аккуратную улочку. А виниловые пластинки в музыкальных магазинах редели, заменяясь CD-дисками и модными плеерами.              Цукаса, в свою очередь, вырос на сотовых телефонах, позаимствованных у школьных сенпаев, комиксах, а ещё Nevermind и Hellbilly Deluxe на отцовском электрофоне. Именно поэтому сейчас парень первый раз в жизни чувствует себя слишком старым для принятия этих изменений и впервые хочет вернуться в отвратительно застроенный, полупустой городок на краю Японии. Пока он наполнялся жизнью и разнообразием, Тенма явно всë еще не мог сказать то же самое про себя, как и утверждать, что его боязнь изменений произростала из страха потерять мечту в уже новом для него мире. Наверное, если бы он хоть раз побывал в Токио, думал бы по-другому. Или сошëл с ума немного раньше, чем сейчас.              Уже забывшийся за два месяца нерегулируемый галдëж Эму справа от уха, не мог вырвать из мрачных мыслей даже на минуту. И всë же, были в этом растущем городе вещи, которые невозможно потрепать временем. Неизменные и вечные.              Запахи спирта и больничной стерильности, кажется, въелись под кожу, отчего подруга по первому времени в шутку зажимала нос и при каждом удобном случае через смех говорила о «странных предпочтения Цукасы-куна в туалетной воде».              Эму была подругой детства. Той самой, которая кормит песочными куличиками, нарочито близко пробегает мимо занятой качели, заставляя всех взрослых вокруг подпрыгивать, и подначивающая скатиться по горке, в конце которой находится глубокая лужа, грозящая насквозь промокшими кедами и носками.              Эму осталась собой даже в этом изменившемся безумном мире, наполненным городским шумом и громкой музыкой на центральной площади.              Эму точно так же реагировала на перебегающего дорогу кота, будто не видела такого же, более пушистого, лениво подставившего брюхо к заходящему солнцу минуту назад; безостановочно была готова говорить о новоприобритëнной фигурке Дарт Вейдера, случайно раздавленной клумбе; шоколаде с орешками и грядущем марафоне «Властелина колец» в пятницу. Как казалось, Эму навечно останется беззаботным ребёнком. И Цукаса имел право утверждать, что это явление определенно и абсолютно точно является непоколебимой аксиомой. А если что-то изменится, то он сможет смело заявить, что через пять минут в их планету влетит огромный метеорит или спустятся инопланетяне, чтобы устроить матч на летающем футбольном поле.              Эму прыгала по чëрным плиткам на мостовой, ровно раз в три минуты и двадцать семь секунд кричала «пол — это лава!», и вскакивала на самый край поребрика, чтобы с визгами свалиться оттуда. Постоянно контрастирующие между собой то напряжённое, то одушевленное выражения лица, вызывали улыбки и смешки со стороны прохожих, пока Цукаса пытался провалиться под землю каждый раз, когда подруга пыталась затянуть его на поребрик вместе с собой. И, мать твою, Тенма всё же туда залезал, и уговаривать долго не приходилось.              Сдружись бы они в двенадцать — Цукаса был убежден: он бы влюбился в этот розовый и порой чересчур шумный эпицентр жизнелюбия и гиперактивности.              Впрочем, неловко вспоминалось несуразное и на эмоциях выброшенное признание на второй год средней школы. Эму навряд ли мучилась этим вопросом слишком долго: забыла на следующий день. А её никуда негожий друг вспоминал события того вечера еще несколько недель, по ночам пытаясь придушить себя подушкой от стыда. Чувства поутихли уже через месяц, и Тенма до сих пор гадал, какому влиянию тогда поддался. Ответ плавал на поверхности. Искренний, наполненный тёплым весенним светом и незавидным доверием к этому миру, взгляд Эму — лекарство от всех болезней.              И сказать это было чрезвычайно просто, будто решить два плюс два, несмотря на ворчливый характер Цукасы и свойство затыкать подругу. Он готов был слушать ее болтовню годами.              Эму резко остановилась, чтобы отряхнуться от пыли, в которую она завалилась. На коленях виднелись пару синяков и ссадин, часть из которых уже желтела. Знакомое зрелище, но Тенма всё равно поёжился, сжимая лямку висящей на плече сумки.              Чем ближе к частному сектору, тем чаще под ногами хрустели камешки и песочная насыпь, которой обычно покрывались заледеневшие дорожки ранней весной. В конце мая песок до сих пор был размётан по улице, вперемешку с листьями и окурками.              Добросовестной работой уборщика тут и не пахло, как и желанием прибраться в собственном свинарнике. Стригу только свой двор, выметаю мусор на общественную дорожку и ничего не знаю. Сраные добродетели. Пока мимо проносились машины, а подруга завязывала шнурки, Цукаса беглым взглядом окинул родной частный сектор, пару покосившихся крыш, вечно до отказа забитую мусорку, куда хлам закидывали, мало заботясь о малейшей сортировке. Этот уголок проще было назвать свалкой. А ещё там непроходимо воняло. Отсюда металлическим блеском отдавала горка на детской площадке и разваливающаяся карусель.              Место, где прошли лучшие года закадычных друзей. Помнится, с этой лавочки они с Эму утащили Мафую, чтобы показать новорождённых котят трёхцветной Фуку. Пока девчонки с умилением смотрели, как ещё слепые котята тыкаются матери в живот, выпрашивая молоко, Цукаса причитал, распределяя между ними дозу колбасных изделий и рыбы, которые следует принести кошке завтра. Его германской пунктуальности, когда дело касалось такой родной и знакомой кошки, мог позавидовать любой полковник.              Так говорила Иоши Тенма, заворачивая для сына аккуратно нарезанную колбасу или варёную курицу. Цукаса тихо бормотал себе под нос что-то про то, что хотел бы сделать сервировку для Фуку-сан (как её прозвала вся ребятня в округе), самостоятельно. Однако мальчик терпеливо ждал, пока мама передаст ему приятно греющий ладони газетный лист, а потом бегом направлялся в прихожую, с рюкзаком наперевес.              «Фуку нужно хорошо питаться» — Мафую прикрывает коробку картонными листами, образуя своеобразную крышу.              Тот март был безумно дождливый и влажный, но на удивление тёплый. Ребята ещё пару минут стояли над сооруженным из коробки домиком, слушая писк котят и тихое шуршание, возню. Кажется, если бы Фуку могла говорить, сейчас из домика бы слышались её причитания и попытки убаюкать неугомонных детей.              Проехавшая рядом машина чуть не окатила Цукасу из грязной лужи, выдернув из приятных воспоминаний.              Краем глаза Цукаса замечает: Отори хмурится. Что за морда? В последний раз такую картину Тенма застал, когда Эму потеряла одолженную у Мафую-сан книгу и боялась признаться ей в этом.              Случай был презабавный: чуть позже Цукаса купил для Асахины новую книгу и та, посмеиваясь, отдала её Эму. «Я читала её раз пятьдесят». Та чуть не расплакалась, так что пришлось раскошелиться на шоколад для обеих девушек, заодно сводить Эму в зоопарк, к тому же Мафую согласилась сходить с ними. В такие моменты действительно не хватает наушников на троих. Поэтому Цукаса самостоятельно насвистывал под нос Enter the Sandman, сопровождаемый смешками девчонок.              — Сильно ударилась? — Ответом послужили замеченные свежие ссадины на ладонях.              Подруга отрицательно мотает головой, задумчиво поправляя лямку рюкзака, впервые за полуторачасовую прогулку, замолкая. Та продолжалась в молчании и гнетущей тишине, пока Эму то и дело оглядывалась на Цукасу, будто сомневалась, сказать ему эдакий неловкий секрет или нет.              Он возмущённо посмотрел на подругу, и на такое же удивлённое «что?», фыркнул, игриво толкая ту в плечо и быстро уходя вперед, оставляя коротконогой подруге догонять себя.              — Если тебе есть, что сказать, то лучше сделать это сразу, пока мы не успели открыть вторую пачку мишек.              Цукаса толком не успел договорить, как Эму активно зашуршала упаковкой от сладости и успела набить рот, переспрашивая «фто-фто?» и нахмурилась, на этот раз, передразнивая Тенму, которого попытка подруги скрыть от него что-то совсем не радовала.              Он не мог гарантировать, что Эму пыталась избежать разговора о чëм-то действительно важном.              Вполне возможно, что эта интриганка просто соскучилась по своему образу невероятно вредной, но талантливой актрисы. Тем не менее, желание узнать, что же недоговаривает подруга, никуда не исчезло. Даже если прямо сейчас та размышляет над тем, какую глупость сморозить.              — Дурочка, — пальцы Цукасы находятся в опасной близости ото лба Эму, и та в сдающемся жесте кричит «ладно-ладно!» и прикрывается руками от кармы, которая в результате прилетела в затылок.              — Да ладно тебе… — Эму обиженно поджала губы, — в параллельный класс недели две назад перевели новенького из другого города. Знаешь, такой… Тоже замызганный и древний, прямо как наш. Ну, был, — лицо Эму вновь приняло строгое выражение.              Тенма вздëрнул бровь. Возможно, два года назад эта новость казалась бы ему удивительной. Но разве не в этом строящемся городке за последние полгода в их класс поступили порядка десяти человек, заполняя прежде полупустой класс и провоцируя новую порцию обещаний о ремонте школы?              — Я не договорила, — обиженно сообщает Эму, заметив взгляд друга и положив яблочного мишку в рот, продолжила, — говорят, чудик ещë тот. Намотал поверх школьной формы шарф в середине мая и хамил Ямада-сенсею, — передразнивая новенького, Эму что-то бубнила и доказывала, изображая сцену конфликта.              — О нет, сенсей, вы не можете отрицать, что допустили здесь ошибку, это же тема третьего года средней школы! Не могу поверить, что в нашей школе допустили присутствие преподавателя-неуча, — сейчас это действительно выглядело забавно, однако Цукаса чётко проиграл в голове, как добряки из того класса дружно размазали чудика по стенке, после назначения Ямадой штрафного теста или контрольной.              Тенма удивлённо хмыкнул. Сейчас бы Эму Отори — второгодке старшей школы Тохоку, прозванной чудачкой, кажется, с первого же дня, как поступила туда, рассуждать о других фриках настолько отстранённо.              Однако даже только поступившие студенты чувствовали веящую от препода по математике, пробирающую до дрожи, угрозу и предпочитали зарываться в учебник и помалкивать на первом же его уроке.              Между делом старшеклассник обречённо вздохнул, вспомнив о том, сколько зачётов придется сдавать Ямаде завтра.              А ещё чудик не нравился подруге, скорее нервировал, что прослеживалось в едва заметном напряжении в еë тоне. А Эму редко кто-то не нравился. Цукаса сказал бы, что не может припомнить подобный случай. Тем не менее, повод раздражаться был до ужаса детский и нелепый. Что-то в духе Эму, Тенме не привыкать, но тихо выругаться под возмущённый вздох «ну, что?», ему это не помешало.              Судя по всему, новенький либо оказался слегка туповатым, либо хотел произвести впечатление на новых одноклассников. В целом, и то, и другое у него получилось так же быстро, как и прослыть фриком. К тому же, сейчас никто не мог гарантировать невредимость его личного дела: математик в гневе превращался в полноценного ублюдка. Мда, классика американских сериалов, которые Эму, кстати, терпеть не могла.              — Говоришь о нëм так, будто видела, как он забил Мафую у тебя на глазах с воплями «смерть школьникам!», а потом бегал за тобой весь оставшийся день, к тому же, каким, мать твою, образом, он всё ещё жив? Если жив, конечно, — Цукаса трагично замахал руками, изображая сцену убийства и фыркнув, посмотрел на подругу.              Морщинки на лице Эму сгладились. Та даже смогла улыбнуться и протянула ему пакетик с мармеладками.              — Ну не знаю, — протянула подруга, хихикнув и отворачиваясь после того, как пачка мишек перекочевала к Цукасе. — Мне больше нечего сказать.              Цукасе оставалось только обречённо вздохнуть. Что ж, по крайней мере, ближайшие две недели он проведёт за изучением чудика, и смерть от скуки откладывается на неопределённый срок.       

***

      Стены дома встретили его привычным скрипом старых половиц: давно бы пора их заменить, но навряд ли отец может позволить семье ремонт, пока есть риск потерять работу, и в дальнейшем средства для проживания. Справа по стене неровной шеренгой выстроились старые, покосившиеся полочки, на которых в хаосе перемешались отцовские инструменты, семейные фотографии, сувениры от дальних родственников, имена которых Цукаса с трудом мог вспомнить. Навряд ли это имело большое значение: его мать встречала любых родственников, даже бабушку Тенмы, без особого радушия, и уже через час-два пыталась выставить незваных гостей за дверь.              Наверное, именно поэтому гости заявлялись к ним один раз в год, на Рождество, если не отнекивались поздравительной открыткой на E-Mail. И, в целом, это устраивало всё семейство.              — Мам, я дома! — Цукаса попытался перекричать шумящую на кухне воду и звон посуды.              Уже в коридоре чувствовалось, как прихожая и прилегающие комнаты наполнялись уютом, когда с кухни пахло готовящимся ужином, откуда-то сверху слышалось неотточенное и местами кривое пение Саки, а в гостиной отец смотрел футбол, периодически звеня бутылкой хмельного. От пива Тенму-старшего Иоши периодически отучала, выкидывая заначки, спрятанные в носках и на дне комода, а ещё излюбленной лопаткой для готовки, помогало это мало, но каждый раз папа торжественно клялся брать не больше баночки в неделю.              Чувство ощущения себя на своём месте накатило на Тенму, навалилось на веки. Хотелось плавать в этом пространстве и никогда, никогда в жизни не вырасти. Это ощущение правильности. Так привычно, будто CD-диски ещё не видели пожелтевших полок местного музыкального магазина, а улица была такой же потрëпанной и полупустой, как десять лет назад. Это, наверное, первое, по чему будет скучать Цукаса, когда переедет. В проеме, ведущем на кухню, появилась полноватая фигура Иоши.              — Как первый день в школе? Сколько раз сегодня получил? Дай угадаю, пальцев не хватит, чтоб пересчитать? — мать говорила с игривой ноткой в голосе, пропуская тихий смешок. Цукаса закатил глаза. И дня не прошло, а они снова на допросе?              — Да всё хорошо, ма-ам… Правда, эм… Честно? — Цукаса не смог убежать от заискивающего взгляда Иоши. — Ямада-сенсей задал кучу домашки на завтра. И теперь, кажется, я не смогу поужинать с вами, и Саки уничтожит мою порцию! — сообщил Тенма, трагично закатывая глаза и хватаясь за сердце.              В прочем, Цукаса договорить не успел: женщина скрылась на кухне. Через секунду вновь раздался шум воды.              — Как закончишь с уроками, спускайся вниз, я оставлю суп и тофу в холодильнике, — он не видел лица матери, но мог сказать наверняка: она улыбалась.              Цукаса поднялся в свою комнату, по невероятно длинной и высокой лестнице, сию секунду заваливаясь на диван. В голове вертелась Эму, домашка, тофу в холодильнике, фрик с параллели, шум воды на кухне и мама.              Когда жизнь вертится вокруг нескольких однородных и регулярных событий, бытие превращается в рутину. А когда это происходит, сам не замечаешь, как целью жизни становится поход в продуктовый магазин каждую субботу вечером, просмотр футбола в шесть часов, и работа, кучи унылых и бесполезных бумажек. Цукаса находил больше смысла в поклонении картинкам и традиции целовать руку человека, сопровождая того в последний путь.              Когда рождëн человеком, не способным вольно думать, навряд ли когда-либо научишься уставать по-настоящему.              И Тенма не мог сказать, что привык к этому. Да, блять, он родился с палкой в руке и по исполнению трëх годов пошёл исполнять свой жизненный долг: пойти и отлупить куст крапивы на маминой заросшей клумбе. Сейчас ему уже семнадцать. И, вообще-то, в семнадцать ты должен примерно понимать, зачем посещаешь занятия в школе и готовишься к экзаменам. На то твоя память стирает воспоминания о коллекции палок и песочных куличиках почти полностью. Всë, чтобы голова заполнялась обновлëнной и действительно нужной информацией.              У Цукасы этот рефлекс, видимо, не сработал до конца, если сработал вообще. Это — цикл жизни, и он не мог назвать этот процесс чем-то негативным, но всë равно чувствовал себя так, будто его извечно пытаются обмануть. Изжившая себя мнительность.              Да, это… Это было так глупо?       

***

      Судя по всему, фрик простоял у этого автомата не менее десяти минут. Потому что десять минут назад, проходя мимо этого же места, Тенма видел, как чудик стоял там же, жуя прядь фиалковых волос. Тусоваться с ним у всей школы на глазах именно сейчас, как подумал Цукаса, не самая лучшая идея. Он решил подождать, но, вернувшись к тому же коридорчику через десять минут по просьбе Эму, Тенма застал ровно ту же картину.              Чудик покосился на Цукасу, и вернулся к своему занятию, продолжая отчаянно рассматривать автомат. Тенма был готов поклясться, что фрик вот-вот пнëт автомат ногой с визгами «Сезам откройся!». К тому же, судя по всему, паренëк не собирался уходить отсюда ближайшие минут двадцать, если конкретнее — он хотел проторчать здесь до звонка, грубо говоря, стоя здесь истуканчиком.              Так? Что ж, хер с тобой. Цукаса обречëнно вздохнул и, натягивая самую примитивную из всех улыбок в запасе, поплыл к новичку. Тот, к слову, моментально уставился на приближающегося Тенму, словно побитый щенок. Цукаса опешил, замедлив шаг, но теперь уже чудик направлялся к нему, всë так же жуя прядь собственных волос и давая возможность быстро осмотреть себя.              Тенма никак не улавливал причину, по которой Эму отзывалась о чудике так нервозно. Если честно, Цукаса представлял его как амбала в футболке Misfits, татуированным лицом и чехлом от бас-гитары за спиной. Но чудик выглядел на удивление безобидным, пожалуй, единственное, что отталкивало — запах немытого тела и сальные волосы, сосульками свисающие и образующие неаккуратную чёлку, выбившуюся крашеную прядь. Глаза вычурно подведены карандашом, паренёк красил ногти чëрным, явно не лаком, скорее, это был маркер, и носил пирсинг на хряще уха. Эму не соврала: на шее парня и правда болтался прежде, скорее всего, цветастый вязаный шарф, сейчас выцветший и немного потрёпанный. А ещë он чуть выше Тенмы, так что Эму пришлось бы задирать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Тенма хотел прыснуть, подумав, что именно этот момент производил на Отори гнетущее впечатление.              Чудик застыл на расстоянии около полуметра, подобно статуе, и упëрся взглядом куда-то в колени Цукасы, пытаясь отыскать что-то среди складок чёрной одежды. Прядь волос выпала изо рта, а чудик, кажется, вовсе не заметил.              Пока что кроме собачьей жалости, новенький не вызывал ровным счëтом ничего. Таких, как он, обычно находят сторчавшимися в подворотнях. Таким, как он, как правило, каждый месяц ломают нос и называют педиками, и от таких, как он, как правило, больше всего ждут повторения Колумбайна в своей школе. Что ж, ладно, срабатывает это почти никогда, но на правой скуле чудика уже красовался алый синяк. К тому же, Тенма был готов поклясться: фрик обожал Кобейна.              — Короче, блять, — он поморщился, проводя рукой по волосам и откидывая те назад и всë-таки столкнулся взглядами с Цукасой. — Не то, чтобы я не в ладах с техникой, но можешь заказать мне миндальное молоко?              Похоже, пора было вызывать отряд скорой помощи, чтобы медики вернули готовую выпасть из предназначенного места, челюсь Цукасы. Для большей уверенности, что этого не произойдёт вновь, он подпер подбородок костяшкой указательного пальца и кашлянул:              — Я, кажется, начинаю понимать, почему моя подруга отзывалась о тебе, как о конченном фрике. Вопрос на засыпку: ты и её просил кофе заказать?              — Миндальное молоко, — поправил чудик, кажется, пропустив остальное сказанное мимо ушей.              Выстроить общение действительно будет несколько проблематично. Ладно, ничего, прорвёмся. Первые шаги уже сделаны: Цукаса направился к автомату, разжёвывая для чудика значение и порядок нажимания. «Не то, чтобы не в ладах», ага? Тот ежесекундно кивал, наблюдая за метающейся по кнопкам рукой Цукасы.              — А можно, вот, с самого начала, только немного понятнее? — поинтересовался чудик. Хитрющей улыбки на лице того не наблюдалось. Блять. Он и в правду ни черта не понял.              — Знаешь, будь на моëм месте любой пацан из твоего класса, он бы заставил тебя вылизывать пол в сортире ещё тогда, как ты попросил научить тебя пользоваться автоматом с кофе. Но, знаешь что? Тебе повезло, потому что я грëбаный филантроп, — чудик многозначительно улыбнулся, кивая на автомат.              Тенма поклялся убить его сразу, как парень заберёт свой блядский стаканчик с кофе… Или молоком. Да, молоком. Миндальным.              Тенма повторил гайд, переходя к практике (Тенма самостоятельно заказал чудику его дерьмо, не желая повторять ритуал повторно, хер с чудиком, потом действительно будет просить у одноклассников).              — Теперь… тут ты выставляешь количество сахара и нажимаешь вот сюда.              Мать твою, он только что добавил максимальное количество сахара? Тенма сдержал полустон, громко выдыхая сквозь зубы.              — Блять, окей, выльешь куда-нибудь, ты… — Тенма смотрел на чудика с натянутой, но уже заметно дрожащей улыбкой.              Паренёк снова жевал прядь грязных волос и присел на корточки возле автомата, очевидно, чтобы созерцать, как бумажный стаканчик наполняется напитком.              Тенма чувствовал себя неуютно под взглядами проходящих мимо учеников, хоть те и не были направлены на него самого, поэтому вынул сотовый и без зазрения совести сфоткал чудика. Навряд ли сейчас он замечал хоть что-то вокруг, кроме долбанного окошка «Осторожно, горячо!».              «Твой?» — Цукаса скинул фотку Эму и через секунду добавил:              «=)»              Телефон погрузился обратно в карман, и, подняв голову, взгляд наткнулся на до коликов в животе несуразную картину: чудик размеренно мешал сахар пластиковой ложечкой. Отлично, он собирается это выпить. Подумав, что абсолютно ничего не сделает сложившуюся ситуацию ещë более странной, Цукаса уточнил:              — Окей, чувак, а звать тебя как? — спросил Тенма, толком уже не понимая, на кой чëрт решил завести диалог с чудиком вообще. Акт добросердечности явно уехал немного не туда, куда был запланирован. Окей, он вообще не был запланирован.              Чудик озадаченно посмотрел на парня, отвлекаясь от своего ненаглядного миндального молока, и засунул ложечку в рот.              — Руи… Камиширо.              — Окей, Руи, приятно познакомиться, я Цукаса Тенма, и я учусь в параллельном классе, — он протянул ладонь в знак рукопожатия.              Чудик непонятливо оглядел ладонь и чуть не всучил Тенме своë долбанное миндальное молоко. К своему собственному удивлению, Цукаса быстро ухватил свободную руку Камиширо и пожал еë, продолжая невозмутимо натягивать улыбку.              Привык, наверное.              — Увидимся на физкультуре, Руи, — Тенма махнул на прощание и удалился по направлению к своему классу.