10.7cm x 8.8cm

      — Ты хочешь сказать, что чудик попросил тебя заказать ему кофе в автомате, потому что не умеет им пользоваться, а потом ты просто так решил с ним скорешиться? — Эму тëрла виски пальцами, уже не пытаясь сосредоточиться на фильме, который им включил учитель биологии, вышедший за какими-то документами, или саркастически притвориться, что верит словам Тенмы.              Она нарушила идеальную тишину в классе вновь, в ответ на что ближайшие к ней ребята начали растерянно оборачиваться и буравить возмущëнными взглядами. Что ж, сказать что-то сейчас — всë равно, что кидать горох о стену. Все в классе поголовно знают о кромешной незатыкаемости дуэта Отори и Тенмы (особенно на биологии), за несколько лет совместной учебы легко отвыкнув шикать на них обоих.              — Миндальное молоко, — поправил Цукаса. — Кстати, его зовут Руи, и он красит глаза подводкой.              Это Тенма сообщил, как до неприличия отчаянную браваду нашкодившего пиздюка, на что Эму осталось закатить глаза.              — Я так и не понял, на кой хрен ты так беспокоилась о присутствии в нашем заведении. Серьёзно, я видел, как ему в ухо плюнули бумажкой. Очень слюнявой бумажкой. Он и не дëрнулся и даже не начал открывать свой чехол с гитарой.              — А я вижу, что ты отчаянно пытаешься его защитить? — пробубнила подруга, сложив руки на груди. — Я… не знаю, честно, окей? Я говорю то, что чувствую. Как будто ты мог объяснить свою странную тягу выкрасть для меня тот самый дорогущий маркер.       Цукаса уже открыл было рот, чтобы выразить своë недовольство, однако тут же передумал. Давить на мозг Эму равнялось самоубийству, и всë потому, что хмурое выражение лица Отори каждый раз задевало за живое. Правда, становилось ужасно стыдно, будто намеренно накинул на солнце плед, чтоб не светило. Не потому, что мешает — просто так. Поэтому Цукаса виновато улыбнулся, и, перегнувшись через парту, потрепал подругу по голове.              — Хорошо, но что насчет миндального молока с пятью пакетиками сахара? Я не проверял, но мне кажется, что пока он размешивал эту бурду, она загустела и превратилась в стрëмную карамельку, одну из тех, что варят в подвалах местных баров, — Цукаса пожал плечами и уставился на Эму, в ожидании реакции.              Отори сию секунду прыснула, пытаясь ткнуть в друга «козой».              Цукаса старательно уворачивался, пока Эму под свой боевой клич случайно не угодила пальцем куда-то ему в веко. Цукаса с трудом сдерживая смех и слëзы, схватился за лицо, шипя и кидаясь проклятьями.              — Я поняла, звучит довольно аппетитно, знаешь? Похоже на то, что ты обычно готовишь. К тому же Руи действительно напоминает на догодягу под абстягом[1], — пока Цукаса чертыхался, потирая ушибленный глаз, Эму начала беспощадно залезать тонкими пальцами под воротник школьной рубашки, царапая и щекоча шею. Цукаса скорчился на парте, начиная бешено хохотать и пытаясь отцепить от себя Эму, издавая не смех скорее, а звуки наподобие умирающего кота.              — Смотрю на вас и всë нарадоваться не могу, позвольте поинтересоваться, что собираетесь сдавать учителю в конце урока? — Мафую, которая прежде усердно писала конспект, повернулась, стоило фильму оборваться. — Сато-сенсей вас вдвоëм повесит рядом с моделью скелета в шкафу, а потом достанет с того света и заставит писать то, что прогуляли с самого начала учëбы.              Цукаса наигранно пристыженно опустил голову, умоляюще смотря на Мафую. Сам не мог ответить, зачем выдавливает из себя эту немую мольбу. Мафую даст списать, даже под прямой угрозой палева, однако каждый раз справляется на ура.              — Ты же не позволишь нам умереть с таким позором, Асахина-сан? — пролепетал Цукаса, с трепетом забирая тетрадь подруги и моментально принимаясь за конспект, пока Эму пыталась ухватить хоть кусочек записей, опасно наклоняясь через спинку своего стула. Мафую, встрепенувшись, собиралась хватать Эму за свитер. — Моя жизнь спасена, но на душе остался один грешок, сегодня с собой у меня нету конфет и букета лилий для тебя.              — Как мило, полагаю, в таком случае, вы двое поможете мне убраться в классе после уроков, чтобы откупиться? — Мафую тихо хмыкает, на что Цукаса проводит очередную небрежную линию в тетради и обречëнно шипит.              — Я слышала, вы обсуждали Камиширо-куна из параллели? — Тенма угукнул, не отрываясь от конспекта и сразу шикнул на Эму, которая чуть не завалилась на его парту, опрокинув и стул, и себя вместе с ним.              Краем глаза Цукаса замечает чуть приподнятые брови Мафую и взгляд, устремлëнный на люминесцентные лампы на потолке классной комнаты. Под одной из таких вертелась чересчур рано проснувшаяся муха — единственный источник звука в классе, за исключением шуршания страниц и их тихого разговора.              По затянувшемся молчанию, Цукаса понимает, что Асахина не успела сообразить своë исключительное мнение о новеньком, однако занимается этим прямо сейчас. Навряд ли подобные размышления имели для неë хоть какую-то значимость. Тем более Мафую извечно занята, если не уроками или панихидоподобной деятельностью в школьном клубе искусств, то прогулками с ним и Эму. А любителями поднимать неприятные для разговора темы по типу фриковатых учеников и их приколов, являлись только они двое. Но каждый раз, как Мафую хоть на минуту задумывалась о нетипичной для неё, даже самой придурковатой мысли, Цукаса чуть ли не трясся в нетерпеливом ожидании.              Любое её мнение, даже если то отрицает всë прежде сказанное, как им, так и Эму, имело эффект крайне разрушительного характера, казавшись утешительно правильным, единственным верным на планете Земля, как экзистенциальный роман Жаль-Поль Сартра, для Цукасы, слово Мафую всегда было неким центром тяжести. И Цукаса навряд ли сможет объяснить своë состояние крайней степени экзальтации каждый раз, как Мафую начинает говорить о чëм-то серьëзном.              Асахина кивает, убирая руку от щеки, и переводит проницательный взгляд из-под чëлки на Цукасу. Он невольно почувствовал, как трясутся поджилки и, сглотнув, стараясь не подавать виду, продолжил писать конспект.              — Я не могу ничего утверждать…              …как раз ТЫ можешь.              — Но он не кажется мне напрягающим типом, мне пришлось встретить его на одном из собраний в начале года, и как бы он не нервировал Эму, он просто тихий чудик-нигилист, который любит невовремя вставить абсолютно параллельное происходящему вокруг мнение и отхватить за него, — Асахина хмурится, и Цукаса, кажется, тоже. — Мне просто жаль его в некоторой степени, но я не являюсь старостой его класса, поэтому мало, что могу сделать и помочь.              Цукаса с трудом удерживается от того, чтобы громко фыркнуть.              Опять эти альтруистические порывы жалости к человеку, которого они знают неделю-две. Цукаса отодвинул конспект к Эму, которая с присвистом и этим выдохом «наконец-то», забрала его себе. Разумеется, Руи обижали, и то, наверное, было мягко сказано.              Цукаса поймал себя на том, что ему действительно было жаль неудачливого паренька, попавшего под прицел местного неформального клуба, состоящего преимущественно из членов команды футболистов или просто мелких, непонятно как затесавшихся среди всех выше сказанных, девчонок из художественной школы.              Тем не менее всё сказанное Мафую звучало, как: «Давайте все дружно подойдем к чудику и спросим, в порядке ли он, пока местная шпана окунает это чудо без перьев головой в унитаз». Звучало максимально безнадёжно и консервативно, как принято поддерживать у любого херового приятеля. Но это не значит, что они не попробуют, так?              Цукаса поднял глаза на Мафую, наткнувшись на еë заискивающий взгляд. Попал по полной? Попал по полной, основательно. Повернувшись, чтобы что-то спросить Эму тоже напряжëнно замерла, завидев эти гляделки и немое перебрасывание аргументов за «да» и «нет» и присвистнула:              — Вы как хотите, клуб юных спасателей черепашек во Флориде, а я никуда не пойду. И да, Мафую, не смотри так, будто хочешь открутить мне голову, повторюсь, я никуд-              Дверь с тихим скрипом открылась, и все трое моментально опустили головы в учебники, пока учитель, неспешно разложив документы на столе, с тяжëлым выдохом, приземлился толстым задом на стул, осматривая класс и попутно пытаясь выровнять дыхание и вытереть красное потное лицо носовым платком, и тихо захрипел, тут же откашлявшись. При виде Сато-сенсея в голову непроизвольно лезла ассоциация «розовый поросёнок, уморенный после возни в навозе, отдыхает». К слову, Цукаса сразу поспешил выкинуть эту мысль из головы, как будто учитель неожиданно научится читать мысли и выкинет его вон из класса.              — Отори-кун, вы, должно быть, сможете помочь мне подготовить класс к практической работе на большой перемене? — спросил препод, переведя дыхание и неприлично громко сморкаясь в тот же крохотный белый платочек.              Эму хлопнула в ладоши, явно ожидая возможности улизнуть и тут же замяв неожиданный приступ триумфа, кивнула, возращаясь к работе. Отлично, на одного участника наметившегося великого похода меньше.       

***

      Школьный день шëл своим чередом, и, понадеявшись, что всë и дальше пойдëт мирно и ровно, Цукаса получил люлей от Ямады-сенсея ровно перед обеденным перерывом. Хоть всë и обошлось выговором и так и не осуществлëнными угрозами, Цукаса помимо всего этого не схлопотал очередную парашу в журнал, чему был безмерно рад. «Вы верно находились при смерти, Тенма-кун? Учтите, что я запомнил за вами этот должок».              — Сегодня сенсей в приподнятом настроении. Учитывая все твои прогулы, я, честное слово, поражена его благосклонности сегодня, — Мафую застегнула школьную сумку и осмотрела класс, понемногу наполнявшийся запахом домашнего бенто, принесëнного учениками.              — Всë бы хорошо, но я успел отхватить три аритмии, пока стоял у доски. Сегодня я был на пороге смерти, Мафую, два, два раза, — Тенма сопроводил взглядом парочку одноклассников, направлявшихся к лестнице и обсуждающих тест, несущий только боль и страдания, грядущий завтра.              — Потопали? Надеюсь, Руи заявится в столовую, иначе зря потревожим моë изнемогающее тело, — Цукаса трагично закатил глаза.              — Твоим рахитным ножкам не помешает немного физической нагрузки, Цукаса, будешь задерживать нашу благотворительную кампанию и, клянусь богом, заставлю бежать марафон за журналом на четвëртый этаж, а потом ко мне и обратно, пока не превратишься в кота Шрëдингера, — Эму торжествующе захохотала, видимо, представляя, как биолог сделает из полумëртвого Цукасы очередное чучело и поставит в свой излюбленный стеклянный шкаф или на одну из многочисленных книжных полок.              Выходя из класса вслед за энергично идущей впереди Мафую, Тенма прикинул, как было бы круто пучить глаза-пуговки на медленно вымирающий класс на той же контрольной по математике в конце семестра. Не в этой жизни. Похоже, что повеселиться удастся только кувыркаясь в гробу или в теле того самого кота, но если вечеринка, то только такая.              Коридоры школы встретили Цукасу щемящимся изо всех щелей гоготом и болтовнëй. Как же сильно контрастировали коридоры школы во и вне времени уроков, когда наполненные чуть ли не склепной тишиной резко наполнялись чужими голосами и всеразличным шумом.              Ученики толпились у стен, уютно разложив на коленях обед и заслоняя собой самые замызганные, непокрашенные углы, обычно портящие общее впечатление об их заведении.              Будь Цукаса приезжим из какого-либо другого города Японии, морщился бы при виде этих потрескавшихся стен, которые постоянно замазывали, не попадая в тон. К счастью, Цукаса являлся здешним обывателем достаточно длительное время, чтобы не замечать хоть какие-то недостатки, вплоть до отваливавшихся балок на шведской стенке. В конце-концов, даже в растянутой ноге был какой-то особый шарм.              — Необычно для Эму не таскаться с нами, не скажешь, а? Обычно через силу за тобой плетëтся, а сейчас ни в какую, — подмечает Цукаса, на что Мафую слабо кивает и, чуть ускорившись, спускается вниз по лестнице.              Он следует еë примеру, прыгая через две ступени и рискуя покатиться вниз.              — Походу, Руи и еë заставлял заказывать себе кофе через автомат, а она не хочет попасться ему во второй раз, потому что тогда с позором сбежала, — хмыкает Асахина, и Цукаса, кажется, понимает, насколько реалистично звучит эта версия.              Столовая на большой перемене уже успела заполниться учениками, хоть от звонка прошло всего минуты три. Какое-то древнее зло пробуждалось каждый раз, как оный оповещал всех старшеклассников о долгожданном перерыве, поэтому Цукаса, ещë не подойдя к двери достаточно близко, заведомо увидел конченных размеров очередь на раздаче еды. Осталось только выцепить чудика из всего этого столпотворения и сесть рядом с ним.              Надëжный, как швейцарские часы, план мог обвалиться легко и просто, однако Цукаса прекрасно понимал, сколько времени проведëт Мафую, нарезая круги по помещению, пока не окончательно не примет мысль, что Руи, скажем, решил пропустить обед сегодня или забился в каком-то углу, прячась от обидчиков.              Желудок заурчал сразу, как руки сжались на ещë тепленьком контейнере с домашним бенто. Потерпи, дружок, великие планы не терпят бегущих от неудобств трусов.              Цукаса отвлëкся на пару секунд, зацепившись взглядом за лужу чего-то, напоминавшего яблочный сок у мусорной корзины, но повернувшись в сторону только что стоявшей в полуметре от него, Мафую, увидел ту на другом конце зала, раскладывающую на столе якисобу и школьное карри, которое ухватила на раздаче у своего, видимо, должника. Так же в глаза бросилась кривая, похожая на горб вопросительного знака, спина чудика, который, наверное, уже прифигевал от внимания к своей персоне, и Цукаса поспешил нагнать подругу.              — Здравствуй, Руи, — он с ходу махнул рукой, приземляясь на стул рядом с Асахиной и осматривая принявшее ещë более удивлëнный вид лицо Камиширо. — Мы встретились чуть раньше, чем я обещал. Дело скорее в том, что Мафую захотелось познакомиться с тобой как можно скорее, как члену нашего… гм… школьного комитета.              — К тому же, ты, вроде как, записался в клуб искусств на этой неделе? Как его президенту, мне хотелось бы узнать тебя чуть ближе, а так всë, как сказал Цукаса-кун, — Мафую кивнула, бросив на друга взгляд «продолжай в том же духе» из еë коллекции немых предложений, понятных только Эму и ей самой.              Руи открыл рот, задумчиво упираясь взглядом в потолок и замерев так на секунд десять, протянул понятливое «а-а-а», возвращаясь с жëлтой лампы обратно в свою пачку чипсов. Мафую и Цукаса вновь переглянулись, продолжая распаковку своего обеда.              — Приятного аппетита, — произнëс Тенма, доставая палочки и лениво перемешивая рис в контейнере. — Чем ты обычно занимаешься, Руи-кун?              Тот задумчиво ковырял стол, будто не услышал вопроса. Или будто прилипшая ещë до начала нашей эры жвачка интересовала его больше позиционирования себя, как адекватного ученика в глазах члена школьного комитета. Создалось лëгкое впечатление, что вместо жвачки Руи представлял то, как бы свежевал нарушителей его тихого рая без всяких футболистов и непонятных личностей с параллельного класса.              Цукаса решил оставить этого несчастного на растерзание Мафую, спешно окидывая взглядом столовую. Взгляды ближайших учеников были направлены прямо на их весëлую компашку. Краем уха Тенма уловил их тихие перешëптывания, смешки и только потом бурчание внезапно очнувшегося чудика.              — Я ничем особо… эм… и не занимаюсь, в клуб устроился, потому что искусство — это исключительно то, что я способен терпеть среди всех предоставленных мне вариантов, — Камиширо помялся, почесав затылок. — Вы пришли, чтобы посмеяться? — спросил он, переходя на откровения.              Тенма поймал на себе какой-то то ли отчаянный, то ли озлобленный взгляд побитого щенка и чуть приподнял брови, надеясь на то, что Мафую вытянет всю нелепость ситуации в более спокойное русло.              — Руи-кун, ты, верно, не так всë истолковал, — Мафую, как ни в чëм не бывало, продолжила косить свою линию и чуть улыбнулась. — Как я и сказала, мне нужно познакомиться с тобой, как с новеньким в клубе, кстати, Цукаса-кун тоже в нëм состоит и является моим главным помощником и левой рукой.              Цукаса, поймав на себе взгляд Мафую из разряда «не тупи», быстро закивал и сию секунду заткнул себя же, положив в рот кусочек тыквы.              — Мне кажется, что абсолютно все участники нашего клуба выбрали его именно в связи с «огромной вариативностью» предоставленной нашим любимыми учителями. Хоть клубная деятельность и является обязательной… в нашем мире это — всего лишь формальность, проще говоря, сказки. Это почти как учëт посещаемости, хотя он, наверное, всë же отслеживается наполовину, в конце концов, наш школьный совет не совсем сошëл с ума, чтоб плевать против ветра, — Мафую обречённо выдохнула и выжидающе посмотрела на Руи, который вернулся к своему, видимо, любимому роду деятельности — ковырянию жвачки.              — Эм… Тогда, я иногда рисую что-то, в основном это… всякие дерьмовые чертежи. Но я ненавижу область инженерии, как и физику. Я… вообще ненавижу систему образования и всë в таком духе. Будь моя воля — я бы бегал босиком по лесу, жрал грибы и выпавших из гнëзд птенчиков и выжигал ближайшие поселения, — чудик наконец-то отковырял жвачку, швыряя ее куда-то на пол. Цукаса уже сейчас готов был прыгать на столе от радости, что из него удалось вытянуть что-то большее, чем два слова или непонятные звуки.              — Звучит интересно, Руи, не боишься наткнуться на змеиное логово или осиное гнездо? — Цукаса хихикнул, вновь пытаясь распробовать кусочек тыквы.              — Я? Нет. Лучше бы им заведомо побеспокоиться о себе, — Руи зашуршал упаковкой чипсов, сгибаясь в три погибели, таким образом еще больше забиваясь в угол, будто пытался слиться со стеной и зачем-то полез в сумку, которая стояла рядом, тем дав возможность Цукасе и Мафую вновь устроить друг другу немой мозговой штурм и игру в гляделки.              Непродолжительная беседа с этим антисоциальным комочком, состоящим из всевозможных бед, на удивление, прошла лучше, чем Цукаса мог предположить. Говоря на чистоту, то, что они так быстро добрались до столика Камиширо уже было большим успехом, ведь товарищ мог свернуть манатки и сбежать, думая, что его закидают объедками или чего похуже.              — Руи-кун, на самом деле, было ещё кое-что, что хотелось бы узнать, не подумай, что пытаемся тебя обидеть. К тебе, случаем, не пристают местные… как бы помягче выразиться-              Он перестал шуршать вещами, вылезая из-под стола, нахмурил брови и так уставился на Мафую. В руках блестел крупных размеров блокнот бледно-розового цвета, обклеенный стикерами, в основном, неизвестных Цукасе постпанковских групп, дешёвыми блестяшками, для полноты картины не хватало свисающих закладок-фенечек. Тенма тихо присвистнул, в конце концов наткнувшись на смутно знакомые названия. Лицо Камиширо чуть сгладилось, когда он заметил чужую заинтересованность, и он положил тетрадь на стол, чуть придвинув ее к новым знакомым. Задницей Цукаса чуял всë негодование Мафую, которая всë еще держалась молодцом и не пыталась давить на чудика с кучей безрассудных и тупых (как бы потом она сама их назвала), вопросов.              Тетрадка выглядела достаточно потрëпанной и старой, заполненная различными разноцветными закладками и вырванными тетрадными листами, до корня исписанными мелким почерком. Именно так, в идеале, должен был выглядеть скетчбук любого фриковатого художника-эмо. В правом углу был предельно аккуратно нарисован Йорик с окурком в костлявых пальцах и налитыми кровью пустыми глазницами, от которого Тенма остался в немом восторге.              — Здесь мои… Чертежи и какие-то наброски. Это мой, можно сказать, чистовик или портфолио, не знаю, как лучше объяснить. Я веду его с тринадцати и до сих пор. Вообще, у меня много таких тетрадок, но часть из них дома, а часть я иногда выкидываю. Всë же там собраны неудачные наброски и прочий хлам, — Цукаса понимающе закивал, в нетерпении открывая тетрадь и с трепетом осматривая первые страницы.              — Что насчëт вопроса… — поверх тетради Тенма заметил поджатые губы Камиширо и чуть напряжëнный взгляд и замер, не отрывая взгляда от рисунков, суть которых сейчас не сильно занимала его голову. — Зачем спрашиваете, если и так достаточно хорошо понимаете ситуацию?              Руи выдохнул, не то чтобы от раздражения, скорее так же делают уставшие от одного духа ошибок учеников, учителя после неудачно написанного теста.              — Я, честно, не хотел бы, чтобы кто-то лез в моë болото, даже, — Руи цыкнул на Мафую, которая собиралась возразить. — Даже, если вы глава школьного комитета, да хоть президент Японии или Бонапарт Наполеон. Я справляюсь, не разваливаюсь, не нуждаюсь в психологической помощи и поддержке и не собираюсь устраивать тут стрельбу или прыгать с крыши. Надеюсь, успокоил твой интерес? Мафую-сан. — Руи растянулся в улыбке, ковыряя ногти на левой руке. Только сейчас Цукаса заметил пару черных колец на его пальцах.              — Все же, это было очень мило, спасибо за заботу. — Асахина сдержанно кивнула, возвращаясь к обеду, хоть по лицу и было понятно, что она была крайне разочарована.              Каким бы приторным и идиотским обещанием не было это «я в порядке», Цукаса поверил в слова Руи, предварительно сверившись со взглядом подруги. Если говорить начистоту, находясь в положении чудика, у него не было бы никаких явных оснований лгать.              Последующие десять минут прошли в полнейшей тишине. Мафую, видимо, окончательно отчаявшись, больше не пыталась затянуть Руи в диалог. Тот, в свою очередь, с минуту хлопал глазами, посматривая на сидящих напротив незнакомцев, очевидно, надеясь поговорить ещë немного, но боявшись начать диалог самостоятельно.              Цукаса видел этот взгляд, но, как и Мафую, избегал дальнейшего разговора с чудиком, лениво ковыряясь в пластиковом контейнере с обедом, пока вся полость внутри него наполнялась собачьей жалостью.              — Мне, кажется, пора делать ноги, — Руи вновь виновато улыбнулся, выхватывая тетрадь из ладоней Тенмы. Краем глаза Цукаса тоже заметил подозрительную активность со стороны стола местной шпаны и немедля отпустил тетрадь, махнув Камиширо рукой. — И да, увидимся на физкультуре, надеюсь.              Руи ретировался подальше от прямой угрозы получить по голове прямо в столовой, ловя улюлюканье и матюки от других учеников, через которых агрессивно протолкнулся в сторону выхода.              — И что это было? — Мафую с некоторой озадаченностью проводила чудика взглядом совместно с Цукасой.              — Честно тебе скажу — понятия не имею, но всë прошло лучше, чем могло быть, не думаешь? Если, конечно, закрыть глаза на твои завышенные ожидания от этой пародии на нигилиста со своими, как бы помягче выразиться, приколами.              Цукаса уже доедал свой бенто, активно жестикулируя Мафую тоже поторапливаться с едой. Та закатила глаза, пытаясь запихнуть в себя остатки карри, всë не сводя глаз с пустого места напротив.       

***

      Закатное солнце окрасило небо в завядающий красный своими последними вспышками и начало медленно опускаться за линию горизонта. На улицах понемногу начинали скапливаться автомобили; люди, бредущие к своим домам из офисных центров; люди с наполненными продуктами пакетами и детишками под руку.              Цукаса не был исключением, когда в гордом одиночестве плëлся в сторону родного частного сектора. Эму и Мафую затеяли поход по торговому центру, включающий в себя различные магазины и караоке, потому Тенма любезно отказался, решительно настаивая на том, что ему следует отоспаться в эти выходные. На физкультуре Руи так и не появился, узнавать было ли это исключением из списка или паренëк просто сбежал с оставшихся уроков Цукаса не хотел, да даже если бы и захотел — не набрался бы смелости наведаться ради этой разведывательной операции в параллельный класс. Что его больше волновало — поскорее вернуться домой и провалиться в собственную кровать и не просыпаться, желательно, до следующего лета.              Уроки математики грозили ему экзистенциальным кризисом, и Цукаса весь день клялся Эму сбежать из дому, спиться, учить маленьких детишек курить траву в подворотнях, а потом ударить, как не указанный в прогнозе погоды, гром, и стать вторым Бертом Маккрекеном[2]. На вопрос позовëт ли он Эму в группу, Цукаса ответил помятым «да», которое навряд ли что-то утверждало, но этого вполне хватило для того, чтобы спровоцировать у подруги яростный всплеск адреналина и прилив энергии на целый день.              То наталкивало на следующую мысль. Эму — живой пример сраного гедонизма, человек, глаза которого извечно светятся как прожектора, работающие на изобретëнном их же хозяйкой, вечном двигателе. Мафую — тот человек, которого мисс гиперактивность извечно таскает за собой, будто ребëнок, которому вот-вот приобрели котëнка и который пытается потискать его в транспорте, школе, дома, впрочем — где угодно, главное, что у всех на виду.              Цукаса — это просто Цукаса, и он, честно, затруднялся провести самоидентификацию, что извечно его напрягало, в отличие от окружающих его людей, которые, зачастую, просто существовали, мало заботясь о чëм-то кроме любимого шоу по ТВ и вкусной еды. В такие моменты проще всего назвать себя мнительным куском дерьма и неким японским двачером — главным любителем фильмов для инцелов. Цукаса, впрочем, так и делал, извечно твердя себе, что этот период оборвëтся вместе с прежде окончанием средней, а сейчас — старшей школы.              Проще верить в существование жизни на Марсе, потому что есть такая вероятность, чем искать тому доказательства? Знакомо? Тогда виноват.              Удручëнный тяжëлыми думами Цукаса Тенма плетëтся домой, чтобы вычеркнуть очередной тяжëлый день в календаре, подписанном как «до экзаменов осталось…» и вырвать очередной прошедший месяц из своей жизни. Напоминало удушающий до слëз ситком. До слëз, потому что цикл жизни для таких как он был никаким образом нерушим. Либо же его жизнь действительно являлась затянувшимся анекдотом.              Из-за угла внезапно выплыла фигура соседского старого кота. Цукаса так и не узнал его имя, а придумывать новое и сложное для себя им с Эму в своё время не хотелось. Поэтому его прозвали просто Гуре-сама[3]. Серый комок присел на пыльную дорогу, вылизывая шерсть, и с необычайно довольным видом уставился на заходящее солнце. Чуть подрагивающие ушки говорили о том, что кот греется и необычайно сильно кайфует от происходящего.              Цукаса притормозил, уставившись на него, Гуре-сама последовал его примеру, вылупив на Цукасу глаза-монетки, суженные хитрым, типичным для любого кота, прищуром.              Как бы Цукаса не любил этих чарующих своей непонятной притягательностью существ — не мог позволить себе их гладить, если не было возможности прогуляться ещё немного. Принеси домой кошачью шерсть на одежде, и Саки разразится сильнейшим приступом аллергии.              Однако коварный обольститель, заметив разочарующий взгляд Цукасы, сию секунду начал тереться об угол ограды и мурчать, вызывая у него крамольную мысль забить на всë. В прочем, так он и поступил, присев на корточки рядом с Гуре-сама и почесав того за ушком. Тот немедля начал тереться уже о колени Тенмы и тот, поняв, как сильно влип, поднялся на ноги, пытаясь отрехнуть кошачий пушок, будто помазанный клеем, с ног.              Солнце успело подпечь спину, стянутую школьным и до неприличия узким пиджаком, затылок, блестящие от сала грязные волосы, за весь пройденный от школы путь. В целом, этот майский день напоминал один из тех, летних, во время которых семья Цукасы и Эму непременно сваливала куда-то к морю, чтобы отрываться там до самого вечера. Внезапно Цукаса вспомнил, что пообещал выкрасть Мафую из её же дома, чтобы тайно отвезти на пляж. Ведь прежде той вечно приходилось довольствоваться размытыми фотографиями и идиотскими приписками по типу «Эму пытается поджечь воду».              — Простите, Гуре-сама, но не сегодня, — Цукаса виновато улыбнулся, и кот, кажется, поняв, что на сегодня его порция удовольствий окончена, с огорчением и разочарованием уставился на Тенму.              Тот пожал плечами, и, резко вспомнив о чём-то, достал из сумки недавно подаренный матерью полароид, и, пока не убежал, щëлкнул кота. Прибор в руках Цукасы загудел, и, попыхтев с двадцать секунд, выплюнул фотокарточку в ему в руку. На картинке, как и перед самим Тенмой, сидел под вечерним солнышком, состарившийся, но не утерявший прежнюю «пушистость», соседский кот. Огромные, как два блюдца зелëные глазищи уставились куда-то в нутро прибора, запечатляясь, наверное, немного тускнее, чем были в реальной жизни.              Цукасе не удалось сравнить, потому что Гуре-сама успешно свернул за угол и присел на пустой проезжей части, где был растлан нагревшийся за день асфальт. Остальные участки дороги, как было заведено, закрывались тенью из-под садовых деревьев или просто ближайших искусственных рассадников, благодаря чему хоть половину пути, тем же летом, не приходилось топать под раскалëнными лучами беспощадного солнца. Завтра неприменно принесёт фотку Эму. Парень аккуратно провёл подушечкой большого пальца по картинке, будто вытирая невидимые пылинки и грязь.              От созерцания свежераспечатанной фотографии Гуре-сама Цукасу отвлëк разорвавший пространство звук. Да, автомобили проезжали здесь нечасто, однако, обычно не на такой скорости. И, как правило, звук трения шины о дорогу не сопровождается кошачьими воплями и женским криком из приоткрытого окна. Звук. Цукаса опустил фотографию и поднял взгляд на дорогу, по которой только что с рëвом унесся автомобиль. Номер Цукаса не запоминал, да и был ли в этом смысл? Всё внимание было приковано к кошачьей тушке, размазанной по недавно асфальтированной дороге.              Звук.              Сердце замерло на секунду-две, и звук пропал, улицы вмиг стали неродными и пугающе узкими, будто пытаясь сдавить чужеродный объект, изничтожить, как язву.              Почему он больше не кричит?              Горло саднило. На дрожащих ногах Цукаса подошëл ближе и встал в полуметре от живого менее минуты назад, сейчас мëртвого Гуре-сама.              Вот ведь незадача.              Цукаса заискивающе посмотрел на полароид, и сердце, кажется, пропустило удар или два. Он поднял глаза, пытаясь услышать хоть что-то, кроме предсмертного вопля кота и визга шин. По нагретой асфальтированной дороге были размазаны крохотный мозг зверушки, который допустил для себя мысль погреться прямо на проезжей части. Из прочей, продавленной под форму шины, тушки, кишок и крови, Цукаса увидел торчащий, сейчас слипшийся от крови, прежде пушистый серый хвост, который трепал слабый, удушаюший внезапным повышением температуры ветер. Воздух наполнился запахом крови, и Тенма внезапно для ощутил сильный приступ тошноты, закинув голову наверх и закрыв глаза.              Пойти дальше и, наконец, открыть их, Цукаса не мог — было слишком страшно. Пока Эму не вернулась с прогулки надо, наверное, сходить домой за совочком и пакетом, желательно ещё принести хлорку или что-то вроде того. Пытаясь не наткнуться глазами на изуродованный труп вновь, Цукаса проходит вниз по склону с десяток шагов, и, открыв глаза, вновь вдыхает запах плоти, внезапно обнаружив, что щëки чуть влажные от невольных слëз. Распознать, чем те были вызваны, Тенма не пытался. Сейчас Цукаса наблюдал странное видение, чуть повернувшись вполоборота назад.              Как из-за угла в руках с полароидной фоткой в потных ладонях выглядывает он сам, а на проезжей части сидит Гуре-сама, старательно вылизывающий бока.              Щёлк.              Запустив руку в карман, Цукаса отчëтливо ощутил две, неаккуратно запиханные куда-то вглубь, две фотокарточки и так и замер, смотря, как виниловое, красное авто под номером 98-22, вырывается из-за угла, превращая старого кота в подобие блина, а теперь грозит той же судьбой ему самому.              Щëлк.              Кончиком пальца Цукаса ощутил третий, смятый до неузнаваемости, или, наверное, порванный на две, а то и больше частей, полароидный снимок. Резкий звон вырывает Цукасу из объятий густого, кажется, ожившего шока.              — Кот сдох! — кто-то из соседских ребят завопил и унëсся вдаль по дороге, прямо мимо Тенмы, разрывая гробовую тишину вспышками дребезжащего звука велосипедного звонка и плохо привинченного руля. — Ребята, дохлый кот, не интересно?              Щëлк.              Цукаса не пытается найти в кармане ещë один снимок, он заведомо прекрасно понимает, что найдëт и его и, возможно, еще парочку подобных и густо сглотнул, ощущая во рту напрочь потрескавшуюся пустыню.              Надо идти домой.