10.7cm x 8.8cm

      «Идеализм, чистая наука, поиски истины — все это очень хорошо, но рано или поздно, боюсь, наступает момент, когда начинаешь подозревать, что всей многомерной бесконечностью Вселенной на самом деле заправляет горстка маньяков.»

      Дуглас Адамс «Автостопом по галактике»

             Это, наверное, глупо — размышлять о ценности фотографии, сделанной на относительно современный полароид, пускай немного потрёпанный. В руках он лежал удобно, и был приятного зелёного цвета, слишком бледного для того, чтобы нравиться Цукасе, однако плёнка в нём никогда не застревала, а снимки, даже если немного смазанные, выходили из него под фильтром солнечного света, приятно оранжевого. Хотя восприятие играло роль почти всегда.              Мафую говорила, что на фотографиях она всегда была какой-то отстранённой, и готовая картинка выходила слишком монохромной и скучной, это, конечно, только потому что она не любила улыбаться в кадре, как думал сам Цукаса. Он же всегда подмечал, что изображение Эму всегда было размытым, но это не придавало фотографии динамики, хоть это и было определённого рода их изюминкой.              Итак, оранжевые фотографии висели на стене, а крупные фотографии, тоже оранжевые, стояли в рамке на столе, который, в свою очередь, стоял в солнечной части дома. Серые фотографии хранились у Мафую в тумбе, и, на самом деле, это было крайне странная конструкция, потому что обычно ящик выдвигался наполовину, в первой половине хранились ручки и бумага, а во втором лежали серые фотографии, которые, тем не менее, никогда не покрывались пылью.       А фотографии с Чудиком Цукаса носил в кармане, отчего со временем одна из них помялась настолько, что скорее напоминала многоразовый носовой платок.              Возвращаясь к ценности фотографии, стоит, наверное, упомянуть то, с каким трудом их проявление происходило во времена плёночной съемки. Люди на них всегда были жутко серьёзные, а снимки обычно были неизбежно серыми. Нуар, он всегда нужен для того, чтобы показать авторитет, а услуги фотографа тогда были дорогим развлечением.       Интересно, а знали ли те люди, что на уцелевших фотографиях школьники будут разглядывать мёртвые лица начинателей культурных шедевров и научные прорывы, не связывая их личность и достижения? Люди любят подрисовать портрету усы или дурацкую прическу, наврядли думая о том, что плёночные фотографии проявляют бромистым серебром, а в алхимии серебро было ничем иным, как символом магии. И в самом деле, фотография — это воскрешение ушедшего времени, в каком-то смысле реиркарнация личности и момента, просто обычно про это забывают. Для Цукасы очередной снимок, по сути, является следом в воспоминании, который как отпечаток ботинка в незастывшем асфальте, скорее всего остаётся там навсегда. И для него это, разумеется, стоило потраченной пленки.              — У нас общество состоит из быстрых потребителей, смотри, сейчас пойдем по набережной, посмотрим, интересно, может поцелуемся, запомним, потом забудем. Кайфуешь от момента, а потом забываешь, и как доходяга бегает за драконом [2], ринешься за новой дозой впечатлений. Чудик, такие моменты ценить надо, это точно.              Руи бросил загадочный взгляд на Цукасу, потом на набережную, потом на полароид на его ремне и загадочно кивнул.              — Мне почему-то иногда кажется, что ты фотографии ценишь чуть больше, чем тех, кого ты на них оставляешь. Знаешь, когда готовишься к экзамену, запоминаешь самое важное, а когда сдаешь его, то моментально выбрасываешь материал из памяти, знаешь только то, что учил, старался, даже, наверное, помнишь, сколько готовился, но навряд ли задаешь себе вопрос, что именно учил. Вот и ты знаешь, что сфотографировал, оставил, так сказать, след, главное, что свой собственный. Хоть что-то, потому что иначе умирать страшно?              Вспышка фотоаппарата, как выстрел из двустволки: «пух!» — и ты стал достоянием истории. Висишь в музее за витриной, рядом со своими великими сочинениями, автобиографией, а моменты — моменты самые важные для тебя присвоены музееведами, родственниками, потому что фотографии мёртвые. У фотографии нет личности. Фотографии бывают оранжевые, чёрно-белые, мутные и помятые. Фотографии бывают личные, а бывают и те, которые можно показать маме.       Но твой портрет без лица — это показатель авторитета. След в моменте, беззвучный хлопок, который заканчивается примерно вместе со вспышкой. Всё остальное придётся похоронить, потому что это никому больше не нужно.              — Сам посуди, снимки ты делаешь для себя, а ты пробовал когда-нибудь оставить след не в моменте, а в человеке?              Внутри каждого из нас встроен маленький полароид. Приятное и неприятное он сохраняет на плёнке, и потом годами проявляет изображение снова и снова. Как и любой другой прибор для фотографии, обычно полароид настраивается оператором, и сложно для самого себя понять чужую личность, даже со вспышкой, можно этот момент проверить.              — Вы, сентиментальные личности — люди, которых понять сложно.              — Не сложнее, чем тебя, — Руи проворчал что-то в ответ и задумчивым взглядом окинул устланную закатным светом набережную.              Наврядли то, что ты ценишь сейчас, будут ценить потом. Даже в том случае, если тебя запомнят как человека с оранжевой фотографии с лицом освещённым яркой улыбкой и апельсиновым солнцем. Ценности у каждого свои, и как бы ни хотелось, чтобы оранжевый полароидный снимок для кого-то потом, и ещё через поколение оставался оранжевым, плёнке свойственно со временем тускнеть.              —… Иначе умирать страшно. Руи, хочешь поцеловаться?       

Щёлк