10.7cm x 8.8cm

      Ледяное прикосновение ветра ошпарило красную кожу на замëрзших пальцах, когда в сумраке остывающего дня, один за другим, загорелись фонарные столбы.       Тени стали темнее и длиннее, небо неосторожно, но нарочило медленно роняло на холодную парковую аллею крупные хлопья снега. Последние дни ноября отличались необъяснимым обострением потерянности и подкожной тревоги ни о чëм, леденящей и без того холодное тело изнутри. Зима казалась неминуемой, а последняя осень — ужасно затянувшейся. Тело ослабло, а там, где под кучей земли недавно были захоронены хрупкие осколки лета, сейчас грозно возвышался пахнущий старостью и шершавым морозом огромный могильный камень.       Она стояла посреди тропы, растерянно смотря вперёд, где раздутый пуховиком силуэт, усыпанный снегом, протягивал руку, и будто совсем не заботился о шарфе, с трудом держащимся на плечах. Пар изо рта растворился в тëмном воздухе, когда Цукаса, слабо выдохнув, шагнул ближе, сохранив на лице слабую улыбку, слабо освещëнную висящим справа фонарëм.       Цукаса.       Это было на него похоже — промелькнула в голове заторможенная ноябрьским холодом мысль.       Типична для него была и беспечность, и эта лëгкость в голове, которой она безусловно была покорна. Тенма хранил на кончике покрасневшего носа, подушечках пальцев и своем идиотском пушистом помпоне отголоски мая и тëплого дождя, игривое воспоминание о доме на дереве, нагретом солнцем, жëлтом песке у озера и горячих камнях-блинчиках на ладони, хруст щебня и нового асфальта под колесом велосипеда, непонятные далëкие какие-то в этой пустынной глуши звуки и запахи полевых цветов и майского ливня.       И было в этом всëм что-то нетипичное для их острой болезненности и задыхающейся в окоченевших конечностях слабости.       Снежинки на ресницах Тенмы блеснули растопившейся влагой, и он сморгнул очевидный холод, упираясь взглядом в неё, всë так же решительно протянув к нему сухую, как ломкий лист, холодную ладонь.       Коридор из аллеи сузился под напором люминесцентного белого света и острого мрака, обступившего сформировавшиеся вдоль скрипучей снегом аллеи, снежные ухабы и кювет. Цукаса улыбался искренне, будто в предвкушении завершения тропы, ведущей вникуда: там, где ветви древних елей нависали над фонарями и бесконечными пиками на сером заборе. Замëрзшая почва едва ощутимо хрустнула под напором могильного креста, когда темень, неуклюже копошась, упала на один из старых фонарей, и, моргая, лопнула, рассыпаясь камешками-лепешками и замëрзшими подснежниками без запаха и формы и остатками чего-то солнечного и тëплого. — Пошли? Щёлк.       Он проснулся посреди ночи, в полудрёме пытаясь нащупать сотовый на прикроватной тумбе, в каком-то странном аффекте открыл крышку, жмурясь от яркого света, и внезапно замер, уставившись на пустое окно мессенджера.       Он пока что не совсем понимал, зачем именно хотел написать Мафую в два часа после полуночи. Спросить, как дела, спросить, что было задано на завтра или узнать, по какой причине она не выходила на связь уже гребаную неделю, не отвечая ни на звонки, ни на стук в дверь.       Стремясь успокоить нарастающее беспокойство, Цукаса задавал себе вопрос о том, почему он спохватился об этом только сейчас. Почему не вчера, почему не тогда, когда увидел это впервые?       Она просто болеет.       У неё обычная лихорадка, неужели кто-то наберётся сил ответить на сообщения своих лучших друзей, когда любое движение отзывается спазмами в каждой части тела? Да, звучит… Спорно. Он отложил телефон, уставившись в потолок, и всем телом ощущая пронизывающий насквозь холод. Некоторые позиции стоит просто выкинуть из головы, как и некоторые мысли, слова и действия.       И людей.       А стоит ли выбрасывать людей? Наверное, стоит, если что-то в их понимании твоего мира идёт не так.       Люди приходят и уходят.       А ушла ли Мафую?       Он перевернулся на бок, встречая глазами бездонную бездну под рабочим столом, будто задавая ей нерешительный вопрос. Бездна держала его в чёрном теле и никогда не отвечала, хотя непременно знала всё обо всем и всегда сидела рядом, наблюдая, анализируя, вычисляя что-то в своей теневой сингулярности.       А ушла ли Мафую?       «Спишь?» — глухое щёлканье клавиш на сотовом.       «Выздоравливай скорее» — хотя он совершенно точно знал, что Мафую не болеет.       «Надеюсь, с предками всё в порядке» –хотя он знал, что нихуя не в порядке.       «Если тебе удобно, могу сделать вид, что ничего не видел тогда» — хотя они оба знали, что встретившись с ней взглядами, он опять будет искать следы синяков под рукавами и на шее со скурпулёзным любопытством.       Наблюдая, анализируя, вычисляя.       А сколько друзей вообще «делают вид»? Что надо было и будет сделать… На его месте? Что бы сделал кто-то другой? Что бы сделала Мафую? Что он, в конечном итоге, вычислил?       А ушла ли Мафую?

It only takes a moment

For your eyes to meet and then

Your heart knows:

In a moment you will never be alone again.

      Но один он всё-таки остался. Цукаса подумал про себя, что вперёд он идти не хочет. К чему это? К тому, что если Мафую в самом деле останется здесь, погребенная под ворохом полароидных фоток, то для того, чтобы шагать в бездну уверенно, и без страха попасть в колею бесконечных чёрных дыр, надо её спасти.

***

      — Знаешь, я и правда поражаюсь, как ты в своих намерениях всегда остаёшься таким неуверенным. Просчитываешь все шаги в решении, которое должно приниматься в первую очередь и без раздумий.       — Чудик, вот не тебе судить о дерьме в моей голове. Нашёлся горе-философ. Смотреть за чужими страданиями доставляет тебе удовольствие, — цыкнул Цукаса, наблюдающий за тем, как из его сэндвича, теперь разделённого напополам, исчезают любые намеки на что-то зелёное и овощное.       — Там точно больше нет?       — Ешь уже, там от бутера только тосты остались и кетчуп, наверное, если ты и его не отковырял, — выдохнул Цукаса.       — Если ты действительно за неё переживаешь, то стоит сходить основательно, а не колупать краску у неё на двери. А у меня ощущение, что ты об этом не печёшься совсем…       — Чудик, всё глубже, чем ты думаешь. Я не хочу сделать хуже.       — А вот что может быть хуже?       Цукаса задумался: и правда, — из того что он знал, совокупность того, что уже было, не могла образовать ситуацию ещё хуже. Для Мафую уж точно нет.       — Ищешь повод не идти?       — Да погоди ты, — Тема шикнул, и Чудик действительно замолк, изучая разбросанные на полу фантики от конфет.       Тишина давила, сжимала рёбра и лёгкие, заставляя минуты тянуться часами.       Цукаса боялся, действительно боялся, но чего? Созерцать правду и результат избегания проблем? Разочарования, но кого? Кто посмотрит косо, если он сделает вид, что ничего не видел? Если сделает вид, что ничего не знал.       — Есть такая штука… Вина за безразличие.       — Не безразличие.       — Тогда холодный просчёт. Ты пытаешься выйти из ситуации с максимальной выгодой для себя, не для неё, — сухо ответил чудик, вот его разочарования Цукаса не боялся, это точно.       Чудика никто не любил и никто не слушал. А вот Мафую любили все, кроме, наверное, Чудика. Чудик никого не любил. А Цукаса, может совсем немного, но любил. И от этого он отвертеться не мог. А вот слушал ли он Чудика — это вопрос, определённо, другой, и надо его рассмотреть со всех сторон. Наверное, всё-таки, нет.       — Не хочу её беспокоить, — буркнул Цукаса.       — Давай тогда уток покормим сегодня, на мелкотню посмотришь, пока их не погрызли всех. У них гнездо прямо рядом с трубой, где шабаш бездомных котов ещё, — Чудик потянулся и встал.       — О-о-о, а я, как погляжу, вы, сэр, спешите отдавать дань оккупантам вашей казны? — Цукаса кивнул на карманы Чудика, откуда выглядывал потрёпанный бумажник.       Чудик промолчал, быстро перепроверил пару бумажек в кошельке, а затем быстро глянул вниз на Цукасу. На лице Тенмы красовалась маленькая улыбка, для него нетипично реалистичная. Руи не ответил ничего, быстро поднимаясь вверх по лестнице.       — Какой же ты всё-таки противный, — и Цукаса почувствовал характерную тяжесть в животе, будто того, что он сказал, было недостаточно. Будто этот идиот заслужил, чтобы его инфантильность была растоптана.

***

      Эму безуспешно пыталась закинуть за высокий шиворот Мафую комок снега, пока та, слабо улыбаясь, прятала замёрзшие руки в карманы и уворачивалась от комка энергии у себя под боком. Цукаса шёл рядом. Типично для его присутствия по аллее шёл неровный от ломавшегося голоса смех. Помнится, когда это произошло, только начался февраль. В северной части страны снег можно было увидеть чаще, чем раз в пять лет, и именно здесь он уверенно скапливался в небольшие горки и лежал на земле хотя бы три дня перед тем, как температура снова менялась.       — Вы оба мой процесс роста тормозили душнотой, вот и… Эй, Мафую, ты куда убегаешь, сюда иди!       — Ты бы хоть наклонилась, Эму достать не может, — Цукаса хихикнул, потирая ладони в попытках согреться.       Да, февраль. Вроде февраль. Тогда под палетой, близко нависавшей над землёй, под слоем инея и снега, они нашли пять трупиков: Фуку и котята. Один большой и четыре маленьких, но уже давно холодных. Цукаса почувствовал неприятное жжение, когда всё вокруг притихло, даже трасса недалеко отсюда замолкла на какие-то жалкие две минуты, пока Мафую пыталась привести в чувства Эму, выпавшую в какое-то отрешённое состояние, близкое к тихой истерике.       Вина за безразличие.       Цукаса не почувствовал укол совести, но готов был поклясться, что должен был, и пытался в себе его найти, вызвать какими-то внутренними метаморфозами.       Это был конец февраля, и тогда Фуку умерла. А ещё что-то, как казалось, умерло внутри Цукасы, а может, это произошло даже раньше, просто он не заметил. Вина за безразличие.       Цукаса сжимал трясущиеся плечи подруги, пока под куском дерева Мафую пыталась соорудить дольмен, крошечный мемориал пустот для маленьких жизней, которые стоили для них слишком многого. Для всех, почти для всех — трое в лодке, не считая Цукасы, да? Потому что третьим всегда стоял дофенизм, тёмная натура кого-то, кем Цукаса не являлся по определению. Щёлк.

He held her for an instant

But his arms felt sure and strong

It only takes a moment.