День матери

      Кэйл разговаривал с детьми, прищурив глаза как сытый кот. Вилла Супер Камня всегда освещалась тихим, бледным огнём свечей. Здесь могло быть и очень светло, но часам к девяти Кэйл руками Рона и изредка своими устраивал в спальне полутьму.       И тухли свечи, и притихали дети. Наставало время взбудораженных разговоров шёпотом и воя зимней стужи над землёй.       Раон тёрся чуть огрубевшей чешуёй о бледную руку Кэйла, и тот улыбался, одновременно чеша ухо Хонга и слегка похлопывая Он по мохнатой голове.       – Человек, человек! – Голова Раона высунулась из-под пледа, когда он начал говорить. – Сильный Чхве Хан сказал, что завтра у нас какой-то праздник!       Кэйл вскинул брови, вспоминая порядок праздников этого мира. Не найдя ничего в своих записях, он со вздохом мотнул головой.       Раон, извиваясь, полностью высвободился из плена пледа кофейного цвета, и продолжил радостно, но тихо объяснять.       – Он говорил, что это праздник из вашего мира!       Ах да. Кэйл всё ещё временами забывал, что кроме Чхве Хана и Альберу о его переселении знают и дети тоже. Он улыбнулся, и в его голове сразу же всплыл ответ.       – Тогда я знаю что это за праздник. – Он и Хонг сонно разлепили глаза, смотря на своего отца. Раон успокоился, приготовившись слушать. – Завтра, двадцать седьмого ноября, в нашем мире отмечают день матери. Обычно мы поздравляем наших матерей, даря им безделушки, или же просто на словах.       Кэйл посмотрел на детей, думая о том, как могли бы отметить этот праздник они.       Раон теперь нашёл свою мать, Шеритт, а потому он мог бы поздравить её, а сейчас светился от предвкушения при этой мысли. Он и Хонг же посмотрели друг на друга и едва заметно приуныли, и это не ускользнуло от цепкого взгляда Кэйла. Он взъерошил им шерсть и снова начал говорить.       – Вы могли бы написать письмо.       – Письмо? – Хонг заинтересовался, а Он уже уловила суть. В её глазах промелькнула тоска и печаль.       Их мать не выжила. Им было некого поздравлять завтра. Письмо вникуда оставалось единственным вариантом для них.       – Я всегда писал письмо на день матери.       Да, на каждый день матери Ким Рок Су доставал свою ручку из тайничка, находил кусок бумаги и мелко, едва разборчиво писал письмо своей почившей матери. Будучи ещё у дяди, он всегда относил письма на её могилу, однако, попав в детдом, он стал хранить их во всё том же тайнике. Даже не обладая записью, Кэйл всё ещё помнил каждую строчку.       «Я скучаю, но всё хорошо. Тебе не стоит волноваться».       «Извини, но я убежал от дяди. Я правда не хотел. Я не считаю, что твой брат плохой человек, просто… жить с ним немного неприятно».       Ким Рок Су старался делать это даже во время апокалипсиса. Ведь он тот, кто не может забыть. А собственную мать – тем более.       «Думаю, я впервые счастлив после того, как ты ушла. Теперь я выполнил твою просьбу?»       И после переломного момента.       «Я обязан справиться. Извини, похоже, ты увидишь меня не скоро. Но я не жалею об этом. Я обещал»       Из записей его выдернул шелестящий голос Он и мягкое касание её лапы.       – Мы с Хонгом хотим попробовать. Ты поможешь?       Уголки губ Кэйла слегка приподнялись, а он сам и не заметил этого. Его взгляд оставался серьёзным, но в нём плясало тёплое пламя свечей.       – Конечно. И Раон, – он повернул голову в сторону чёрного дракона. – Завтра мы пойдём в твой замок навестить Шеритт-ним. Ты не против?       – Конечно нет, человек!       – Ах, верно. – пробормотал Кэйл, не замечая направленных на него любопытных взглядов.       Кэйл задумался. Письмо он напишет обязательно, как и посетит могилу Джур Темз, однако оставалась ещё и Виолан.       Строгая, собранная, принципиальная, но любящая и гибкая, готовая пойти на компромисс и обладающая здравомыслием – он действительно любил видеть в ней мать, и относился соответственно. Считал частью семьи и оберегал, хотя вряд ли признался бы в этом.       Да, теперь у него снова есть семья.       – Ещё мы должны посетить территорию Хэнитьюзов. Составите мне компанию?       Приглушённый, но всё же гвалт кошачьего мяуканья и драконьего прирыкиванья означал сокрушительное да.